Run to you

Монреаль, штат Квебек – Нил 13 марта, 11:07am EST Лука высаживает его через две улицы от рабочего адреса Антуана. Натаниэль знает, что именно там он найдет его в это время суток. Знает, что Антуан будет ожидать, что он застанет его там. Это как раз то, чего ему пришлось научиться в бегах: где найти людей, которых нужно найти именно тогда, когда их необходимо найти. Почти после одиннадцати утра? Рабочий адрес. — Оставайся на связи, да? – настаивает Лука, и Натаниэль снова возвращается к Райли. Они все дали ему свои номера телефонов в кафе для завтрака, прежде чем они с Лукой отправились в Монреаль, а двое других свернули чуть западнее, чтобы ненадолго побеспокоить родителей Лиама. Райли ухмыляется, стучит ушибленным кулаком по опущенному окну. — Еще бы, – соглашается он. Он уходит, зная, что, скорее всего, никогда не воспользуется ни одним из их номеров, а если и воспользуется, то не для того сладкого момента воссоединения, о котором они думали, когда раздавали их. Ради них он надеется, что потеряет их до того, как покинет город. Ради них он проверяет свой карман, чтобы убедиться, что этот маленький клочок бумаги лежит там, где ему и нужно. Лука уезжает, сворачивая за угол на первом же знаке "Стоп", а Натаниэль поворачивает, чтобы его стошнило в кусты. Оладьи были великолепны, пока их ели, хотя при одной мысли о них у него снова начинается рвотный рефлекс, просто, к сожалению, они не рассчитаны на долгое употребление. К сожалению, не для того, чтобы инфекция и гниль просочились в его кровь и сделали его мертвым и страдающим от греха. Весь мир крутится вокруг него, вращаясь вокруг своей оси, пока не перевернется и не закружит голову. Он делает два шага и останавливается, чтобы отхаркнуть в ближайший куст. Это будет веселая прогулка. Две улицы, и он втаскивает себя в дверь небольшого магазинчика Антуана. Он не смотрит вверх, голова слишком тяжела, чтобы поднять ее без посторонней помощи, но тут раздается стук и торопливые шаги, нежная рука, мозолистая и шершавая, поднимает ему голову. Натаниэль одаривает Антуана самой ленивой из своих ухмылок - скользкой, вкрадчивой, угловатой и острой, искривленной и хрупкой. Его улыбка - насмешка над опасной вещью - прогнила насквозь, как и он сам. Он не может постоять за себя самостоятельно. — Черт, – шипит Антуан. — Когда ты сказал про антибиотики... — Я знаю, Ант, – говорит Натаниэль, стиснув зубы и дрожа руками. Он не мог больше принимать обезболивающие с тех пор, как позавтракал, и они уже давно выветрились, и он думает, что может умереть прямо здесь. Антуан полу-тащит его вверх и на стол, который не настолько чист, чтобы заниматься подобными вещами, подпирает его к стене и берет удостоверение, которое у него с собой, чтобы быстро скопировать фотографию. — Подожди минутку, Кузнечик, – говорит Антуан, постукивая пальцем по компьютеру и возвращаясь обратно, когда принтер начинает жужжать. — Дай-ка я взгляну на этот хаос. Натаниэль поднимает руки вверх и опускает их обратно почти так же быстро, как поднял. Блять. Насколько сильными были эти таблетки, что он забыл о такой сильной боли? Антуан морщится, глядя только на это, и снова напрягается, когда начинает разворачивать руки Натаниэля. — Черт, парень. Как ты допустил, чтобы все стало так плохо? — Я в ебанных бегах, Ант, – шипит Натаниэль, вздрагивая от прижатия замерзших пальцев к обожженной жаром коже. — У меня не осталось другого выхода. Антуан вздыхает. — Это... черт, Редкап. Мне придется... — Делай что угодно, – прервал его Натаниэль. — Я не хочу знать, просто сделай это. Натаниэль уплывает отсюда. По крайней мере, пытается. Он ловит вспышку лезвия и закрывает глаза. Он не может смотреть, как Антуан проводит лезвием по его коже сразу после того, как Лола сделала то же не так давно. Он едва не прокусывает язык от боли, но он знает, что должно произойти. Он сам сказал это перед тем, как позвонить. Инфекция - это гниль, и ее нужно вырезать. Он чувствует, как Антуан нажимает на бока каждой раны, чувствует, как из него просачивается боль и соскабливается жгучими пузырьками антисептических промываний. Если он подумает об этом, откроет глаза, перестанет прикусывать язык... Он болел один раз, у него не хватает запасных продуктов, чтобы вновь заболеть. Сзади работает принтер; мягкий ритм для его хрипов, стонов и беззвучных криков. — Я знаю, – хрипит Антуан, пытаясь успокоить Натаниэля, который мечется под его ножом. — Ты в порядке, Искорка. Все в порядке. Я держу тебя. Он стискивает зубы. Принтер. Натаниэль ненавидит то, сколько удостоверений личности он спалил, как он все бежит и бежит и не может остановиться, чтобы перевести дыхание. Если бы он мог остановиться, он бы остановился. Укрылся бы в городе, достаточно большом, чтобы остаться незамеченным, но достаточно маленьком, чтобы никто его не искал. Антуан погружает нож глубже, прорезая гнилые ткани, давит так, что гной вытекает наружу, размазывая кровь густыми желтыми мазками. Зачем он открыл глаза? Натаниэлю удается проглотить рвотный позыв, сжать челюсть вокруг языка, почувствовать вкус крови во рту и представить, что кровь течет только оттуда. К тому времени, когда Антуан закончил с первой рукой, раны снова раскрылись, а инфекция вытекла, как сточные воды из засорившейся раковины, Натаниэль уже находится на полпути к потере сознания. Может быть, на три четверти. Антуан берет его вторую руку. — Пиздец.. блять.., – весь мир Натаниэля состоит из этого. Нож Лолы и нож Антуана, зарытые бок о бок в его кожу, режут, чтобы причинить боль, режут, чтобы вылечить, и режут так глубоко, что он надеется, что истечет кровью. Он хочет истечь кровью. Закрыть глаза и никогда больше не открывать. Принтер останавливается, издает жужжащий звук, запускается снова. Он отхаркивается, но ничего не выходит. Его желудок пустой после того, как выблевал блины в кусты. Это хорошо, полагает он. Но и плохо тоже. Нельзя принимать наркотики на пустой желудок. Нельзя принимать наркотики натощак. Ой. Ой. В каком же затруднительном он сейчас положении. Хорошие вещи - плохие, а плохие - хорошие, и он собирается сам себе отрезать свою гребаную руку или одолжить нож Антуана, чтобы перерезать себе наконец горло. — Ну вот и все, – бормочет Антуан, и не чувствует, что все закончилось. Сейчас его руки болят сильнее, чем когда Лола расправилась с ним. Они чувствуют себя вывернутыми и разрушенными. Он чувствует себя выпотрошенным и разрушенным. Принтер останавливается и издает сигнал. Еще одно гребанное имя. Сколько еще имен, прежде чем он сможет оставить их все? Сколько еще имен, прежде чем он заползет вновь внутрь Натаниэля и обнаружит, что кожа уже не годится? Он хочет все прекратить. Он хочет... Блять. Он хочет быть Нилом, мать его, Джостеном. Кроликом. Наркоманом. Эндрю. Он просто хочет остаться. Принтер снова сигналит, напоминая ему, призывая его, издеваясь над ним. Антуан вытирает руки, опрыскивая их чем-то, что жжет, а потом сжигает, пока он не перестает их чувствовать. Какой-то антисептик? Анестетик? Если он знает Антуана, то, скорее всего, и то, и другое. Какой-то препарат, который помогает, заживляет и больше не причиняет боли. — Как теперь себя чувствуешь, попрыгун? – спрашивает Антуан. — Лучше? Я их полностью обработал, намазал профилактическими кремами. Натаниэль что-то хрипит в горле. По крайней мере, пытается, он больше не чувствует его. — Сейчас я их обмотаю, малыш, и закрою какой-нибудь водонепроницаемой пленкой. Я соберу тебе сумку, все, что тебе понадобится. А потом я займусь твоими ногами, хорошо? Потом тело. Натаниэль соглашается. Он должен согласиться, потому что потом Антуан так чертовски аккуратно стягивает его штаны с икр, чтобы потом заняться вырезанием гнили из его бедер. Он моргает. Принтер. Он моргает. Лола. Он моргает. Сгниет и укоренится, надо все вырезать, пока не стало слишком поздно. Он следит за Антуаном с закрытыми глазами, за его дуновением ножа на коже, за скрипом инфекции, вырезанной и вырубленной там, где она пыталась устроить свой дом. Ноги, бедра, развалины. Жжение, крик и брызги. Жжение, а затем освобождение, не более чем облегчение. Натаниэль вздохнул, принтер издал сигнал. Его рубашка задрана, заправлена в собственный воротник и прихвачена чем-то холодным. Скрепка? Хм, скрепка. У Антуана они здесь есть. Скрепляют бумаги. Держать их. Подождите, нет. Скрепить их. Теперь все не так плохо, царапины, а не порезы, нет инфекции, которую нужно удалить, просто неприятные ощущения, когда целуешься. Антуан наносит крем на кожу. На синяки. Натаниэль знает, потому что помнит их расположение, очертания синяков, прижимающихся друг к другу, как государственные границы. Где заканчивается одна и начинается другая? Он не знает. Так и есть. А Антуан? Штаны обратно, рубашка на место. — Я введу тебе внутривенно, хорошо? – Антуан говорит. — Низкая доза морфина от боли, физраствор для регидратации, немного ванкомицина от инфекции. Сейчас она должна в основном исчезнуть... Натаниэль плывет. Его не беспокоит боль, когда он больше не в своем теле. Не может беспокоиться об инфекции теперь, когда Антуан пришел и вырвал ее из него. Так мило. Натаниэлю он нравится. Он тоже ему доверяет. Это хорошо для Антуана. — Не слишком надежно. Я даю тебе пероральные лекарства. Амоксициллин и цефалексин от инфекции. Ибупрофен и парацетамол для снятия боли. Не будь идиотом, принимай только то, что тебе нужно, и ничего больше, ты понял? Натаниэль знает. Плывущий, застывающий и далекий, далеко-далеко. — Да, – удается ему согласиться. — Две от инфекции, две от боли. Не принимать слишком много. Не быть идиотом, – он снова чувствует легкость. Он не чувствовал такой легкости с тех пор, как Лола его вызвонила. — Я знаю, что делать. Он об этом знает. Мэри позаботилась об этом. Избила и вколотила в его кости. Он знает это. Беги, Абрам. Не оборачивайся, Абрам. Не останавливайся, Абрам. Он хочет, чтобы это закончилось. Это должно кончиться. Верно? В конце концов, все это прекратится. Он нуждается в этом, потому что не знает, как долго еще сможет продержаться в таком режиме. Он вообще не хочет больше продолжать. — Хорошо, Кузнечик, я заказал Megabus направляющийся в Торонто, и рейс в Ванкувер из Пирсона в пять-десять. Тебя зовут Ноа Бержерон, тебе двадцать лет. Повтори. Натаниэль снова ощущает свое тело, свободное и легкое, с наркотиками в крови и выскобленной инфекцией. — Привет, – говорит он, житель Южного Онтарио. — Меня зовут Ноа Бержерон, мне двадцать лет. Приятно познакомиться, сэр. Антуан усмехается. — Хороший мальчик. В нем отражается Натаниэль, его гниль вырывается на свободу, пока он не становится таким же острым, смертоносным и убийственным, каким никогда не представлял себя. Юноша с кинжалами, мечтающий о более тупом топоре. Избитый мальчик, улыбающийся чему-то более опасному, чем оружие. — И ты это знаешь. Сорок минут спустя Ноа сидит в автобусе, с мутным взглядом и подкашивающимися ногами. Натаниэль - имя, о котором он старательно делает вид, что больше не помнит. Провиденс, штат Род-Айленд – Эндрю 13 марта, 1:47 pm EST Эндрю въезжает в Провиденс и готов уже выезжать обратно. Нила здесь нет. Он знает это. Он абсолютно уверен в этом. — Эй, – говорит Кевин. Он поднял свой телефон, и Эндрю не может видеть экран, но уже знает. — Лонни написал сообщение. Он знает. Блядь, он уже все понимает. — Нил в Канаде, в Квебеке. Эндрю понимает лучше. Нил попал в Канаду через Квебек, но не задержался там. Звонит телефон. Он заводит машину, и разворачивается в центре дороги в три оборота. — Привет, – отвечает Кевин, пустым голосом, абсолютно пустыми глазами, пытаясь найти глаза Эндрю и отворачиваясь, когда не видит ровным счетом ничего. — Да, я видел это... нет это... да... Эндрю разворачивает машину... э, на запад, да, да... хорошо... спасибо... м-м-м, я дам тебе знать. Они не схватят Нила в Канаде, его мать оставила слишком много знакомых на севере, он там слишком хорошо охраняем. Лонни сказал все это, не дрогнув. Сказал это Эндрю так, будто это должно было помочь, и посмотрел на него так, будто знал, что так не будет. Это не поможет. Это не принесло пользы. — Лонни хочет, чтобы мы позвонили, если у нас появятся какие-либо новости или вопросы, или если мы найдем его самого. Последнее, как понял Эндрю по тому, как Кевин почти заикался, неправда. По крайней мере, не из слов Лонни. Последняя часть - это глупая чертова надежда Кевина, и руки Эндрю начинают гореть. Скручиваются вокруг руля, как будто это горло. Горло Кевина. Он ослабляет хватку, прежде чем успеет пожалеть об этом. Эндрю заводит движок и мчится на запад через северные штаты. С какой скоростью он должен ехать, чтобы обогнать самолет? Поезда? Автомобиля? Кролика? Быстрее, чем сейчас. Эндрю должен быть быстрее, чем сейчас. Он чувствует, как его кролик ускользает, как мученик превращается в песок и осыпается, выскальзывает, тонет. Эндрю пытается удержать Нила, пытается, больше, чем, как ему вообще кажется, чем когда-либо пытался, крепко сжимая кулаки и отчаянно хватаясь за упавшие клочья Нила, но он не может держаться за него вечно. Он - песочные часы, которые опрокинулись и треснули, и скоро от них вообще ничего не останется. Насколько быстрым он должен быть, чтобы поймать кролика? Эндрю способен это сделать, и у него нет иных вариантов.