Run to you

Ванкувер, Британская Колумбия – Нил 13 марта, 11:23pm PST / 14 марта - 2:23am EST Натаниэль вспоминает, как сильно он ненавидит самолеты. Ноа тоже их ненавидит, решает он, потому что его кожа слишком сильно зудит, чтобы ему было нравилось притворяться, что это не так. Он встает со своего места так быстро, как только может быть, тащась за тремя пожилыми людьми, тринадцатилетним подростком, впервые летящим самостоятельно, и длинной чередой Джонов, Тимов и Салли, которых никто не запомнит, кроме него. Он не может позволить себе роскошь забыть хоть одного человека, который мог бы запомнить, что он тут был. Он должен написать Лонни. Но не может этого сделать. Знает, что Лонни будет переживать. Пусть лучше Лонни беспокоится, чем будет мертв. Лонни не стал бы... ну. Нет. Он... Ноа встряхивает головой, избавляясь от мыслей Натаниэля, и идет дальше по аэропорту, пробираясь через очередь за очередью. У него нет багажа, но он все равно следует за потоком людей до выдачи багажа. Багаж у него все-таки есть. Чертова куча. Ноа снова отталкивает Натаниэля. Он продолжает идти, ловко избегая путаницы тел повсюду за собой. Он знает, что сейчас только одиннадцать, но для нерасторопной толпы, выходящей из вагона, это уже два часа ночи. Они шатаются, как кегли для боулинга, которые вот-вот упадут. Нет, это глупо. Это шахматные фигуры. Игра, сет, матч. Пешки, захваченные противником и опрокинутые для пущего эффекта. Пешки, которые возвращаются обратно в коробку для очередной убойной монотонной игры. А он тоже является пешкой? Он не может быть таким, если у него достаточно здравого смысла, чтобы понять, что все они играют в игру. Он не рыцарь какого-либо класса, не достаточно преданности, чтобы подобать символу. Он не соответствует королевским титулам, у него недостаточно власти, чтобы быть королем или королевой. Епископ утверждает о вере, которую он не исповедует. Тогда Ладья. Достаточно велик, чтобы познать себя, достаточно сдержан, чтобы быть ограниченным, достаточно незначителен, чтобы быть забытым. Это ведь тоже птица, принадлежащая к тому же семейству, что и ворон. Грачи и вороны, темные пернатые, опасные только тем, что они могут знаменовать. Падальщики и предзнаменование грядущих бед. Может быть, он предпочел бы быть пешкой, ничего не зная и не имея защиты. Никто никогда не пытается убить пешку, это просто результат игры. А ладья? Они пытаются убить ладью. — Абрам! – окликнули его в толпе встречающих. И мгновение спустя: — Ноа! Оба названных мальчика улыбнулись одинаково, ведь один попросту не смог бы. Натаниэль последовал на зов Терри-Энн, с каждым шагом все ближе к имени Абрама и глупо раскрытому сердцу Абрама. Он знает, что есть вещи и похуже. Например, быть ладьей в игре, где быть кем угодно - смертный приговор. Пернатые, ненавистные и охотящиеся. Он бы предпочел быть кроликом. — Полет прошел нормально? – говорит Терри-Энн, приподнимая руку, чтобы он смог под нее подставиться. Так и есть. — Могло быть и хуже, – отвечает он, и ее рука слегка опускается, бережно сохраняя осторожность от ран, какие она рассчитывает обнаружить теперь, когда он заговорил. — Мы восстановим тебя и постараемся сделать лучше, чем когда-либо, как только вернемся домой, – обещает она. Они так и выходят из аэропорта, Абрам под руку с Терри-Энн, как стоял почти два года назад, Мэри - призрак позади них, между ними и позабытая. Он чувствует себя ребенком, хочет ссутулиться в ее объятиях, и тогда только она удержит его на ногах. Повидаться с Лонни было настоящим чудом, но встреча с Терри-Энн затягивает дыру в его груди, от которой он так хорошо пытался избавиться, делая вид, что ее там нет. Кому-то не все равно. К черту, если он себя не ненавидит за то, что желает остаться таким. Терри-Энн продолжает бессмысленную болтовню, рассказывая о садах, расспрашивая о школьном образовании Ноа и о том, как дела у его брата, ведь она видела все это в социальных сетях. Под братом может подразумеваться слишком много людей в жизни Абрама. Кевин, Мэтт, Ники, даже Аарон, к сожалению. Конечно, она также может иметь в виду Рико. Теперь, когда она знает, что он узнал правду, нет смысла наматывать круги вокруг того, что Мери никогда ему не говорила. — Я заказала нам поездку в Сиэтл пятнадцатого числа, – продолжает она. — Отличная возможность для хорошего отдыха, да? — Да, – соглашается Абрам, и в горле у него сжимается ком. — Это звучит очень хорошо, тетя Тэр. Сиэтл вызывает у него скрежет зубов. Растущие шипы и веретена из хрящей и нитей сквозь десны. Его кровь застывает от напоминания о том, как его мать утопала в самой себе. Кровь скапливалась вокруг ее органов, пока ее тело не вспомнило, что они не могут плавать. Впрочем, для него это теперь безопасная перспектива. Людям его отца не придет в голову разыскивать его в Сиэтле, где они поймали его в последний раз. Эндрю мог бы. Абрам пошатывается, оступается, спотыкается о завязанные шнурки своих краденных ботинок. Если Эндрю когда-нибудь будет искать его, а он не ищет, Нил-Абрам-Натаниэль уверен, что не ищет; не после всей этой лжи, разрушенного доверия, нарушенных обещаний и ничего, он подумал, что, возможно, Эндрю мог бы найти его. Эндрю смог бы увидеть сквозь его вранье и пустые разговоры. Нил, несомненно, рассказал ему достаточно о жизни в бегах раньше, чтобы Эндрю смог по крупицам понять, как выглядит жизнь в бегах сейчас. Если Эндрю придет за ним, Нил думает, что вернется домой. — Машина здесь, малыш, – говорит Терри-Энн, и Абрам возвращает Нила в воспоминания. Альберт Лиа, Миннесота – Эндрю 14 марта, 9:51am CST/ 7:51am PST — Ради всего святого, Эндрю, – шипит Кевин. — Мне необходимо, чтобы ты, блять, ответил мне. Эндрю останавливает машину, сворачивает на обочину и включается на четырехстороннюю дорогу. Выйдя из машины, он едва не попадает на встречную полосу, и ненавидит то, как его сердце колотится от страха, словно он не хотел умереть больше, чем хотел жить. Он слышит, как Кевин ругается, и замечает сквозь пелену, как тот возится с ремнем безопасности. — Эндрю, – позвал Кевин, споткнувшись о самого себя, вылезая из машины. — Эндрю! Эндрю продолжает шагать, роясь в карманах в поисках сигарет и зажигалки. — Чтоб тебя, – Кевин бежит трусцой, чтобы догнать его, Эндрю слышит каждую чертову попытку пройти в грязи по обочине. — Эндрю, ты не мог бы просто... Эндрю изворачивается, успевая убраться с дороги как раз перед тем, как Кевин успевает вцепиться в него. — Отвали, – Эндрю почти рычит, и это скорее предупреждение, чем то, что он делал раньше. Кевин реагирует, отступает на несколько шагов и прячет свои руки за спину. Эндрю резко отворачивается. Закрывает глаза. Вспоминает, как Нил завел свою руку за спину в его комнате в общежитии, прежде чем Эндрю его поцеловал. Убедился, что Эндрю чувствует себя в безопасности, что он может быть уверен, что Нил не прикоснется, если ему не разрешат. Эндрю тоже помнит, каково ощущать прикосновение Нила. Чувствовать его присутствие на своей коже. Прикосновения Нила оставались безопасными. — Эндрю, – почти умоляет Кевин. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, что произойдет, если мы не сможем его найти. Руки Эндрю дрожат слишком сильно, чтобы достать сигарету, не говоря уже о том, чтобы зажечь ее. Он продолжает стоять спиной, закрыв глаза так плотно, как только может, и ждет, пока не сможет различить красный и синий цвета и следы чего-то лучшего. — Я не знаю, – отвечает он, и он чертовски ненавидит себя за то, как это его ломает.