Горько

Аонунг не спал уже третий день. Тело, застывшее в одной сидящей позе, болело и ныло, время от времени сводя напряженные мышцы легкой судорогой, но он терпел. Терпел и смотрел, как дышит (дышит ли?) Нетейам в окружении нескольких людей и тех, кого называют «аватарами». Пускай их уже не так много, как было в тот день, когда раненного на’ви внесли в хижину вождя, пускай они уже не бегали так сильно и не причитали, но видеть, как Нетейам лежит без движений, а к его рукам подступают непонятные трубки с красным содержимым, было тревожно. Не просто тревожно. Это ужасало на каком-то совершенно новом уровне. Аонунг уже видел смерть членов своего племени, он знал, как выглядят покусанные огромными морскими хищниками тела, помнил, в каких мучениях умирают рифовые жители от смертельно-ядовитых морских тварей, слышал, как громко и страшно кричат съедаемые заживо на’ви, угодивших в стаи плотоядных рыб. А Нетейам молчал, не выглядел изуродованным, покусанным или отравленным. И это тихая незаметная пока-еще-не-смерть разрывала грудь изнутри. Такую боль Аонунг тоже раньше не чувствовал. Дело даже не в физическом ее воплощении, и Тоновари, и Ронал были строгими родителями. Они обучали праву и обычаям племени жестко, что еще с малых лет Аонунг уяснил — их неодобрение страшнее позора, которое он мог навлечь на семью. Грудь лесного на’ви была перевязана невиданной доселе морским жителем тканью — белой, узкой, легкой и странно-пахнущей. Три дня назад, пока над телом Нетейама что-то делали, только сильнее распространяя запах крови, в хижину никого не пускали, за исключением родных и цахик. Всех остальных оставили снаружи за ширмой, плетеной из прибрежного тростника. Одурманенный всем происходящим, Аонунг даже не разобрал, что говорили существа внутри. Только непонятные обрывки остались в голове из-за своей абсурдности. Что-то про «переливание крови». Не по этой ли причине, когда Тоновари вывел заплаканных детей Салли с их матерью, он сам остался внутри? — Он может тут находиться? — раздалось тихо, как издалека, и Аонунг встрепенулся, прогоняя задумчивость и сонливость. Его голубые глаза, потемневшие и уставшие, посмотрели на пятипалого на’ви, одетого, как небесные люди. — Их цахик разрешила, — вполголоса проговорил человек с курчавыми волосами. — То ли он ее сын, то ли оставлен присматривать за нами. Аватар вздохнул, что-то пробурчав про недоверие. — Тише, Норман, — шикнул человек, бросив встревоженный взгляд на Аонунга. Но тот уже не слушал. Его глаза опустились ниже, вновь смотря, как лежит неподвижно Нетейам, ничем не выдавая, что жив. Даже его хвост, обычно слабо шевелящийся во сне, никак не проявлял себя. Это удручало, волновало и оставляло ужасную пустоту внутри. Аонунг медленно моргнул и не открыл глаза. *** Он очнулся резко, как от падения, но все это время продолжал сидеть в углу хижины. Аонунг испытал лютую злость на самого себя за проявленную слабость — он дремал так долго, что чужаки успели уйти, забрав с собой свои бесовские вещи, оставив только неприятные запахи непонятных лекарств и чего-то еще. Да, судя по всему, сюда не так давно заходили женщины — Нетейаму успели сменить повязки, аккуратно подстелить новые циновки, те самые, на которых спят члены правящей семьи — они были мягкими, теплыми и позволяли лежать на них долго без риска отлежать что-нибудь. Их плели из особого волокна, похожего на волосы, но это были всего-навсего растения, которые можно было найти только в глубине лесов. Потому они так ценились и являлись знаком знати. Аонунг впервые за долгое время шевельнулся, поморщился от боли в засиженных суставах и одеревенелых мышцах, а потом осторожно придвинулся к Нетейаму, не боясь, что его могут застать склонившимся над ним — нос уловил легкий запах родниковых вод, значит, синекожего на’ви успели омыть и обтереть. До утра к нему больше не зайдут. Аонунг особо не задумывался, где сейчас ночуют его отец и мать с Циреей, если их хижину отдали сыну Салли, но был безмерно благодарен им за это. И за то, что его не выперли отсюда, когда у него появился шанс проскользнуть внутрь. Голубые глаза всмотрелись в застывшее спокойное лицо, четырехпалая ладонь осторожно, даже боязливо, легла на перебинтованную грудь, и уши Аонунга поджались, когда его сердце словно пропустило удар, ухнув в пустоту. Нетейам не дышал. Или дышал так редко и слабо, что сын Тоновари не смог уловить его дыхание. Глаза защипало с такой силой, словно в них вцепились клешни мелких рачков и начали неистово рвать, поэтому Аонунг даже почувствовал удивление, когда стер со своей щеки слезу, а не кровь. Все пережитое за последнее время разом хлынуло наружу в потоке слез. Он беззвучно плакал, словно ему снова было мало лет. Парень не помнил, когда плакал в последний раз, так давно это было. И сейчас он с бешенством вытирал свое лицо, но проклятая вода продолжала стекать по щекам, и остановиться он не мог. В очередной раз стирая постыдную мокрость с лица, Аонунг уперся рукой в пол и распахнул глаза, понимая, что под пальцами оказалась коса Нетейама. Время замерло, даже воздух, казалось, застыл в пространстве, когда голубая ладонь ласково прошлась по всей ее длине. На короткий миг задержалась у кончика, а потом мягко обхватила, приподняла, пока вторая рука, соскользнув с неподвижной груди, перетащила вторую косу через голубое плечо. Аонунг сам не понял, что он делает, зачем он это делает, но он решительно и одновременно словно в забытьи поднес свои распустившиеся бледно-розовые нити к косе Нетейама. И еще до того, как установить цахейлу, он с невероятным счастьем увидел, как нервные окончания раненного на’ви хоть и медленно, едва заметно, но шевельнулись, чтобы потянуться к нему, будто множество ослабших рук, просящих помощи. В грудь вонзилась стрела, ломающая кости и разрывающая внутренности. Аонунг задохнулся, согнулся, едва не упал, успев упереться руками в пол рядом с лежащим сыном Салли, и с силой закусил губу, преодолевая невероятную боль. Его уши поджались, а хвост судорожно забился о плетеный пол. По подбородку лениво стекла красная капля, из горла был готов сорваться крик, но в мозгу билась только одна мысль, обескураживающая своей радостью. Живой. Нетейам был жив. Очень слаб и страдал от невероятной боли. Но жив. Аонунг почувствовал, как по щекам снова заструились слезы, нещадно капая вниз и впитываясь в бинты. Парень, немного придя в себя, с несвойственной ему трепетом поднял чужую кисть и прижал к своей груди. Он задышал медленно и глубоко, ощущая боль и страх мечущего в темноте чужого сознания, словно вновь обучая Нетейама подводному плаванию. «Дыши», — ему показалось, как черные ресницы лесного на’ви дрогнули. — «Спокойно», — как будто боли стало меньше. — «Я рядом.» *** Аонунг не помнил, когда он прервал связь, не помнил, как он уполз обратно в угол. Но хорошо запомнил, как на рассвете мать, всегда заходившая первой и пропускающая чужаков только после своих обрядов, удивленно охнула. Как одобрительно кивали головой люди, утверждая, что их приборы фиксируют положительную динамику. Как медленно, очень медленно шевелился кончик хвоста с кисточкой на конце.