Прости. И прощай...

(POV Виктория) Детство. Да, я помню, помню, как моему рождению радовался отец, как слабо улыбалась мать. Я была желанным ребёнком, но желанным отчего-то лишь с одной стороны. Мне всегда искренне улыбался папа, я это очень хорошо помню. Он играл со мной в куклы, либо же в паровоз, именно с ним я всегда ходила в зоопарки и частенько сбегала из дома на пруд весной, чтобы запустить самодельный кораблик. Да, это было счастливое время. Тогда не нужно было думать о чём-то плохом, и уж тем паче не нужно было заботиться о своём внешнем виде. Мы нередко приходили домой все перемазанные и чумазые, так что маме приходилось сильно постараться, чтобы отмыть нас, однако иногда и она с нами гуляла. Мне безумно нравилось это время, когда мы втроём шли по мостовой Альбиона как самые обычные люди, самая обычная семья. Но время шло. Отец постепенно вновь ушёл в дела и теперь уже не обращал на меня ровно никакого внимания. Моим воспитанием занялась мама. Занятия этикетом, танцами, языкам, политикой, вышиванием, готовкой, рукоделием в целом, умением вести себя в светском обществе… это время пролетело бы практически незаметно для моей памяти, если бы не моя привычка к шалостям. Я нередко забиралась в мамину комнату, чтобы там, сев за будуар, пытаться вспомнить, что и как делала моя мама, так как она, всё-таки, была очень красивой. И я хотела быть похожей на неё. И тогда мне казалось, что вся та косметика, что стоит у неё на столе, обязательно поможет мне. Какой же глупой я была. Зато как мы смеялись. Вначале мама, обнаружив меня однажды за этим занятием, сильно разругалась, а потом рассмеялась, рассматривая моё лицо и подмечая какие-то свои тонкости. Тогда я ещё не знала, к чему приведёт меня эта маленькая шалость. Я была ещё маленькой девочкой, не знающей всей жестокости взрослого мира, и, откровенно говоря, никто и не хотел мне это говорить, показывать. Может, оно было и к лучшему, не знаю, ведь в нашем доме все всегда улыбались, даже слуги. Особенно Бэтти. Бэтти, Бэтти, Бэтти, вот от кого я не ожидала предательства, так это от тебя. Ты всегда умело расчёсывала мои волосы и делала из них чудные причёски, всегда умела рассмешить и развеселить. Ты частенько убегала вместе со мной на пруд весной, когда отец был погружён в дела, а мама уезжала на свои вечера. Я считала тебя своим другом, свои настоящим другом… однако ничто не может длиться вечно. То же было и с нами. Да, я помню тот вечер, тот роковой вечер, когда всё и всплыло на поверхность. Была весна, и я, желая позвать отца запустить кораблик на пруду, направилась к его кабинету. Мне было всего девять лет, а я уже сумела познать всю грязь взрослого мира. Дверь была приоткрыта, а там, на столе, вы издавали непристойные вздохи и стоны, и двигались настолько грубо, что дубовый стол буквально ходил ходуном под вами. Я ещё никогда не видела отца в таком неистовстве, чтобы он кого-то буквально вбивал в стол с таким усердием. Мне было страшно и больно одновременно. Зажав обеими руками себе рот, чтобы не закричать, я совершенно забыла про кораблик. Тот, не поддерживаемый никем и ничем, как-то слишком громко упал на пол, заставляя вас двоих остановиться. А по моим щекам бежали слёзы. Я смутно помню, что тогда случилось… хотя нет, помню, слишком хорошо помню, потому и старалась тогда это забыть как можно скорее. Ты, Бэтти, услышав только этот стук, с удивлением посмотрела в сторону двери. - Виктория? - Вот чёрт, как же не вовремя эта девчонка… А уж что там было дальше, я не слышала. Я просто убежала в страхе, чувствуя неведомую мне ранее боль в груди и в животе. Я слышала, как за мной бежали Бэтти и отец, потому ускорилась и заперлась в своей комнате, сворачиваясь комочком на кровати. Мне было плохо, мне было больно, как никогда… тем более, что тогда я перестала быть ребёнком. Мне было больно и плохо, и казалось, что я умираю. Когда же я всё-таки поднялась, я с ужасом обнаружила на белоснежных простынях и на собственной матроске кровь. Алая кровь. Моя кровь. Крик ужаса застыл в моём горле, и лишь рыдания позволили мне излить боль моей души. Я не слышала и не слушала того, что мне говорят Бэтти и другие служанки, не слушала и отца, требовавшего открыть ему дверь. Я даже не слушала маму, которая стояла под дверью и просто пыталась понять, что же происходит. А я истекала кровью. Примерно через час дверь в мою комнату была открыта, и в неё влетела вся перепуганная мама. Ещё бы, я, только услышав щелчки замка, тут же спряталась под кровать, а про простыни и другое постельное бельё, всё залитое кровью, попросту забыла. - Виктория? Виктория, отзовись! В комнату было пытался войти отец, но его не пустила наша старая нянечка и по совместительству ключница. Большая женщина с широкой душой. Тереза, или же, как её порой в шутку называли в нашем доме, матушка Тереза. И именно она теперь защищала проход в мою комнату, как и закрыла туда дверь на какое-то время. А до этого мама безуспешно пыталась меня найти, пока, наконец, не заглянула под кровать. - Виктория, милая… - Не подходи, я умираю. Не трогай меня. - Глупышка, ну что ты такое говоришь?! Со слезами на глазах она вначале грубо вытащила меня из-под кровати, а потом, поставив на ноги, отвесила щедрую пощёчину, чтобы в следующее мгновение крепко прижать к груди. - Как же ты меня напугала… так, покажи свои руки, немедленно! Она ещё много чего говорила, проверяя меня на наличие ран, а потом, обратив внимание на мои ноги, слабо улыбнулась, облегчённо выдыхая. - Так вот оно что… господи, как же ты меня напугала, доченька. - Ма… мама, я… умру? Да, я не знала тогда, почему кровь идёт из меня непрерываемым потоком и по своему детскому восприятию списывала всё на душевную рану и предательство отца. - Ну что ты такое говоришь? Конечно же нет, ты не умрёшь! Просто сегодня ты перестала быть ребёнком, милая моя, только и всего. Я помню её добрую, ласковую улыбку и нежные прикосновения к моим волосам. Помню, как вокруг меня хлопотала матушка Тереза, отводя в ванную, отмывая и затем уже, уходя и возвращаясь с чистой одеждой и какими-то странными для меня вещами, стала показывать и рассказывать о том, что каждая девочка проходит через такое, и это попросту один из этапов взросления. Матушка Тереза показала, что и как делать в таких ситуациях, объяснила, что бояться этого не стоит, да и от такого ещё никто не умирал. А уже когда она спросила меня, почему я заперлась в своей комнате, я сказала ей всё, как на духу. Не хотелось видеть маму расстроенной… впрочем, после этого случая я не видела больше Бэтти, да и отец теперь показывался на глаза гораздо реже. В скором времени его свалила с ног болезнь, и он покинул нас навсегда. Однако уже до момента его болезни мама начала учить меня ещё некоторым вещам – как правильно краситься, как правильно одеваться, и постоянно говорила, что мне нужно будет выйти всенепременно за человека обеспеченного. Я, глупая, тогда всё ещё не прекращала верить в сказки, потому и думала, что это так, просто для красного словца и мысленно порой представляла себя танцующей с каким-нибудь принцем из далёкой страны, как это бывало в сказке, потому как нашего, по слухам, уже кто-то окольцевал. Хотя, пора бы было уже понять, что детство, как и сказка, закончились. И я это очень хорошо ощутила в свои пятнадцать лет.