Сгоревшее королевство

      — Проще говоря, твои извинения не были приняты, — подытоживает Чжун Ли. Чайльд снова лежит головой у него на коленях и тяжело дышит от удовольствия: Чжун Ли разминает его несчастную руку, и все мерзотные ощущения тают под сильными прикосновениями его пальцев.       — Ты сожалеешь?       — О том, что извинился? Очень!       — Нет, — усмехается Чжун Ли, — о том, что сделал.       Чайльд хмурится.       — Нисколько. — Он пожимает плечами. — Если бы аль-Хайтам по-настоящему не хотел, двинул бы мне в челюсть или вышвырнул из кабинки, разве нет?       Вздохнув, Чжун Ли смотрит на него так, будто Чайльд опять не понимает чего-то очевидного для всех вокруг. Чайльд ненавидит этот его взгляд, потому что всегда становится как-то… неловко.       — Всех, кто трогал тебя вопреки твоим желаниям, ты ударил?       — Ну, — Чайльд задумывается, — некоторых убил. Может, пару раз обошёлся угрозами, палец сломал или зуб выбил. Ерунда.       Продолжая разминать его мышцы, Чжун Ли глубоко задумывается.       — Я знаю достаточно о культуре насилия, если, разумеется, вообще стоит называть её культурой, — произносит он медленно, — и могу с уверенностью сказать, что она должна остаться в прошлом, как и культ обвинения жертвы. Проще говоря, если ты не получил прямого согласия на то, что собираешься сделать, делать этого не нужно.       — Кто бы согласился, чтобы ему выбили зуб?! — Чайльд от возмущения пытается сесть, но массаж слишком хорош, чтобы сопротивляться рукам Чжун Ли. — Зуб выбиваешь, потому что можешь!       — Отношения между людьми — не драка, Аякс.       — Я люблю драться!       — Драться в клинике запрещено. Прибегать к иным формам насилия — тоже.       — Так мы и не были в клинике!       — Поговорим об этом позже, — с глубоким вздохом заключает Чжун Ли и, придержав за плечи, усаживает его. — Отправляйся домой, отдохни.       — Но как же… — Чайльд тянется к его галстуку, но Чжун Ли твёрдо отводит его руку.       — У меня начинается следующий приём.       Недовольно дёрнув плечом, Чайльд выходит из кабинета, оглядывается в поисках Альбедо, но в приёмной пусто, даже дежурная сестра куда-то подевалась. Будет ли Бай Чжу злиться, уже всё равно, и Чайльд снова отправляется на поиски, тем более у него есть повод слоняться по клинике — браслет всё ещё не заправлен.       Обходить второй этаж особого смысла нет, вряд ли Альбедо в лозах. Чайльд сразу спускается на третий, делает круг по открытому крылу, поднимается на четвёртый. Голос Бай Чжу слышно издалека, в ту сторону Чайльд и направляется.       Чутьё не подводит — в приоткрытую дверь видно пальто Альбедо, перекинутое через спинку стула. Чайльд протискивается внутрь, прижимается спиной к стене, оглядывается, не идёт ли за ним кто, и оказывается нос к носу с Бай Чжу.       — Хочешь заправить браслет? — весело предполагает Бай Чжу. Чайльд отчаянно оглядывается на кровать, вытягивает шею, но Альбедо не видно за спинами суетящихся сестёр. — Иди в мой кабинет, я буду через пару минут.       Чайльд смотрит на него с укором.       — Что с Альбедо?       — Физически он в полном порядке, но эмоциональные перегрузки лучше минимизировать. Длительный сон поможет ему прийти в равновесие.       Интуиция подсказывает Чайльду, что Бай Чжу где-то темнит, но где? То, что они на четвёртом этаже, внушает надежду: по крайней мере, сюда можно зайти через дверь. И всё же… Не много ли суеты для нервного потрясения?       — Завтра я выпишу Кэйю, — продолжает Бай Чжу; выглядит так, будто он пытается замять тему, и у него получается. — Сможешь забрать обоих после вечернего обхода.       — А что насчёт Кави?       — Кавех переедет в палату на третьем этаже. В открытый сектор.       Чайльд снова не может удержаться от самодовольной ухмылки.       — Приходи вечером. И не забудь заглянуть к сёстрам, если не хочешь дожидаться меня.       Бай Чжу уходит к следующей палате. Глядя ему в спину, Чайльд стискивает зубы. Мышцы всё ещё тянет, а одна из сестёр с милой улыбкой закрывает за его спиной дверь в палату.       Чувствуя, как шкала агрессии неуклонно растёт, Чайльд заходит к сёстрам, которые наполняют браслет и защёлкивают его на другой руке, а потом спускается на первый этаж.       Культура насилия, что это ещё за срань такая? — думает он, закуривая. Но, чтобы Чжун Ли не разочаровался в нём снова, лучше сделать первый шаг к мифическому миру, где все у всех спрашивают согласия. Хотя бы для вида.       Именно поэтому Чайльд звонит в доставку еды и поворачивает к тому дому, где есть тир и боксёрская груша. В любой другой день он пошёл бы искать приключений и обязательно их нашёл, но завтра нужно забрать Кэйю и Альбедо, а им, судя по словам Бай Чжу, нельзя волноваться. Если Чайльд после хорошей драки приедет весь в синяках, не волноваться у них не получится.       Жизнь без насилия ещё не началась, но Чайльду уже сложно её жить.              ~       

Depeche Mode — Don't Say You Love Me

             — Как ты?       Тома садится напротив, облокачивается на стол. Аль-Хайтаму казалось, после прошедшей ночи будет неловко, но нет. Между ними всё… нормально, наверное?       Некоторое время аль-Хайтам думает над ответом. Тома его не торопит, просто смотрит. В кофейне уже никого, и, как аль-Хайтам подозревает, Тома прибирался и возился с какими-то упаковками и банками только чтобы его не выгонять.       — Прости, совсем забыл о времени, — наконец, говорит аль-Хайтам и закрывает ноутбук.       — Я тебя не тороплю. — Тома снова накрывает рукой его руку в жесте поддержки. — Выглядишь расстроенным. Нужна помощь?       — Не знаю.       Тома легонько постукивает подушечками пальцев по его запястью, отвлекая от очередного погружения в поиски ответов.       — Что-то случилось?       Аль-Хайтам вздыхает, прикрывает глаза.       — Завтра я смогу увидеть Кавеха.       — Ты рад?       — Безусловно, но… Я не знаю, что ему скажу.       — Что ты рад его видеть, вероятно. — Тома смеётся, так тихо и нежно, что трепещет сердце. — Что бы ни произошло, он остаётся человеком, которого ты полюбил. Помнишь, что ты говорил ему, пока вы не поженились?       — Читал ему стихи из древних гробниц. — Аль-Хайтам растроганно улыбается при этом воспоминании. — Вопреки распространённому мнению, сохранились не только скорбные эпитафии. С возлюбленными прощались самыми романтичными балладами, которые только можно услышать.       Прикрыв рот кулаком, Тома деликатно скрывает смех, но аль-Хайтаму не обидно. Он с детства привык, что его выборы кажутся окружающим… мягко говоря, своеобразными. Даже в их с Кавехом свадьбу никто не верил до последнего.       — Не хочешь прочитать одну из них?       — Учитывая, в каком он состоянии, не знаю, насколько это будет уместно.       — Аль-Хайтам, — Тома снова постукивает пальцами по его руке, — не уходи в себя. Вы столько лет женаты. Разве ты не хочешь его обнять?       — Мечтаю об этом. Только тогда поверю, что с ним всё в порядке.       — Выспись, — улыбается Тома и шутливо взъерошивает ему чёлку. — Принеси его любимые цветы. Разве у вас не праздник?       — …ты прав, — признаёт аль-Хайтам и ловит взгляд Томы на своих губах. Всего на мгновение, но…       Но ему в самом деле нужно выспаться и купить что-нибудь приличное из одежды.       — Я надеюсь, наши отношения не изменятся, — говорит он. Взгляд Томы становится растерянным, как у щенка. — Не хочу, чтобы звучало слишком сухо. Я должен поговорить с Кавехом, и буду отталкиваться от его мнения, чтобы…       Нет. Звучит неправильно. Отрешиться от эмоций не получается. На этот раз Аль-Хайтаму не всё равно. Тома последний человек, которого хотелось бы обидеть.       — Что ты пытаешься сказать? — тихо спрашивает Тома и подбирается, чтобы встать. — Я знаю, что ты женат. Одна ночь ничего не меняет. Ни наши жизни, ни наши отношения, кем бы ты меня ни считал.       — Тома, — останавливает аль-Хайтам и сжимает его руку в ладонях. Поразительно, насколько он плох в описании чувств, хотя прочитал о них тысячи и тысячи страниц. — Наша дружба и наша симпатия… я хотел бы сохранить их. Даже если жизнь разбросает нас по Тейвату, ты не станешь значить для меня меньше.       Удивлённо приоткрыв рот, Тома смотрит так, будто не верит ушам.       — Я цвету в жаре твоего сердца, любовь моя. Сожги мои корни, чтобы я смог оторваться от земли, найти искры твоего бессмертного духа, вплетённые в косы солнца. Сон и смерть живым не подвластны, но сильнее их тлеющая нить меж наших сердец. — Аль-Хайтам переводит дух. — Одна из обнаруженных мной эпитафий. Я запомнил её, пока переводил для архива Академии. У покойной был Пиро Глаз Бога, а вдовец, Дендро, прожил после её смерти ещё много лет, один. Он не был набожным, не возносил молитвы Архонтам, но каждый день встречал восход и закат, веря, что его возлюбленная, вместе с лучами касаясь края земли, ищет его взглядом. Когда его прах поместили в тот же саркофаг, рядом с эпитафией выбили его историю, прозой. Даже семью он попросил не писать стихов, потому что право сделать это могло принадлежать только одной.       Ещё несколько мгновений Тома смотрит на него, ожидая продолжения, а потом широко улыбается, подносит ладонь аль-Хайтама к губам, коротко целует пальцы.       — Безнадёжный романтик, — говорит он. — И ты ещё думаешь, что сказать Кавеху?       — Это не мои слова. Я плохой сочинитель.       — Они становятся твоими, когда вылетают из твоего рта. — Тома поднимается, дружески похлопывает его по плечу. — Магазин лучших костюмов в городе будет открыт ещё два часа. Скинуть адрес?       Аль-Хайтам кивает, тоже встаёт из-за столика — и оказывается в крепких объятиях.       — Косы солнца, — шепчет Тома ему на ухо, — я бы на месте твоего мужа тоже влюбился.       И на те секунды, что они целуются, аль-Хайтам забывает все слова.              ~              — Показатели выровнялись. Чувствуешь себя лучше?       — Лучше, насколько это возможно, — бледно улыбается Кэйа.       — Слабость продержится ещё два-три дня. — Захлопнув обложку планшета, Бай Чжу напоследок оттягивает Кэйе веки и просит открыть рот. — Совсем скоро будешь в норме.       — Ты сказал, я выздоравливаю.       — Даже положительные переживания не всегда хорошо сказываются на общем состоянии. Хорошая новость могла вывести тебя из равновесия, и твоя изначальная форма активировалась в ответ на внешний раздражитель. Не припоминаешь сильного страха или гнева?       Кэйа качает головой.       — В любом случае, поводов для беспокойства нет. — Бай Чжу касается метки на его веках. — Я не чувствую враждебной энергии. Сейчас это просто пигментация на твоей коже. По звонку Альбедо я засёк примерное время приступа. С момента первых признаков до прибытия к клинике прошло меньше четырёх минут. Следовательно, сам приступ длился от одной до полутора. Вероятность того, что он последний, больше девяноста процентов.       Спрятав руки в рукава халата, Кэйа опускает голову.       — Тогда почему мне так плохо? Раньше побочки не казались такими изматывающими.       — У людей они длятся дольше.       — Хочешь сказать… — Кэйа смотрит на него с надеждой, и Бай Чжу не удерживается от хитрой улыбки.       — Что бы ни случилось дальше, эту битву ты выиграл.       — Я… — Кэйа замолкает, не договорив, торопливо встаёт. — Мне нужно побыть одному.       — Сколько угодно, — кивает Бай Чжу и снова открывает планшет.       Его самый впечатляющий, самый долгий и самый безнадёжный проект, в который верил только он сам и Чжун Ли. Проект, для которого учёные, алхимики и врачи со всего Тейвата, объединившись, создали новейшие препараты и приборы. Проект, цену которого Нин Гуан посчитала неоправданно высокой для спасения одной жизни, но итогом стали сотни реабилитированных после войны с Бездной — и тысячи тех, кому полученные в процессе разработки облегчили лечение.       Проект, который окупился бы даже в случае провала на любом из этапов, но, вопреки всем прогнозам, Кэйа выжил.       Сев на кушетку, Бай Чжу перекидывает волосы на грудь, чтобы переплести, смотрит за окно. Цветущий закат над верхушками деревьев пробивается через редеющие облака.       Завтра должен быть солнечный день.              ~       

Depeche Mode — Speak to Me

             — Иди сюда! Ну же, не бойся! Обещаю, тебе понравится!       Альбедо знает, что попал в видение из прошлого. Что с той поры, когда Дориан улыбался и протягивал ему руки, стоя босиком на снегу, прошло много лет. Что ничего не будет прежним, что не получится вернуться во времена, когда можно было так самозабвенно заблуждаться.       Но счастливые воспоминания тянут, манят окунуться с головой, и он уступает.       Он слаб. Он так слаб, что приходится идти, держась за стену. Его разум вмещает бескрайнее море информации о чём угодно, но тело ещё не научилось держать равновесие.       — Давай руки! — Дориан смеётся. — Я удержу. Не веришь мне?       Некоторое время Альбедо смотрит на него — светлые локоны, пронизанные солнцем, смеющиеся глаза, лицо, так похожее на его собственное. После рождения Альбедо не сразу узнал, как выглядит, — а когда мать впервые показала ему зеркало, сначала подумал, что из-за стекла на него испуганно смотрит Дориан.       Но это было его лицо, его волосы, его метка-звезда — единственное, что отличало его от старшего брата. В те дни у него ещё не было того, что называют «личность» и «характер». Он существовал, распахнутыми глазами впитывая мир вокруг.       Только тот, кто получил все знания мира, способен синтезировать их создать нечто новое, воистину уникальное. Так говорила мать, но Альбедо не казалось, что его знания избыточны. Желание учиться вело его, даже когда ему было всего несколько дней.       То же самое желание подталкивает отпустить спасительную стену и шагнуть в снег. Холод обжигает ступню, непослушное тело мотается в сторону — но Дориан ловит под локоть, обнимает, гладит по растрепавшимся волосам.       — Видишь, всё получилось. — Поощряет он, и Альбедо чувствует, как приподнимаются уголки губ. Кажется, это называется «радость»? — Поднимемся на тот большой камень, обещаю, тебе понравится.       Ступать по наледи тяжело. Весь путь — совсем короткий, но от того не менее сложный, — Альбедо виснет у Дориана на плече, а у вершины едва не соскальзывает вниз.       — Я помогу. — Дориан забирается первым, втягивает его за собой, помогает подняться на ноги и кладёт его руку себе на плечо. — Красиво, правда?       Далеко под ними расстилаются снежные равнины, скалы и деревья; Альбедо видит и то, что за ними. Зелёные утёсы в утренней дымке, стремительно летящие облака, гладь моря.       — Мир… восхитителен.       Это его первые слова.              Земли вокруг высокой горы, на которой Альбедо и Дориан живут с матерью, прекрасны и недостижимы. Порой Альбедо проводит часы, с необъяснимой тоской глядя вниз. Он знает свойства всех растений, повадки всех зверей и птиц, все живые и мёртвые языки, но сюда, на вершину горы, не забредают юркие ласки и не залетают вездесущие зяблики, не говоря уже о других людях.       Едва научившись управлять своим телом, Альбедо приступает к работе. Она занимает почти всё время; в этой единственной известной реальности не существует понятия «развлечения», но Альбедо и не нуждается в них. Ему требуется лишь познание и как можно больше способов придать ему форму.       Сначала он делает наброски к первым осознанным заметкам, потом, сам не заметив как, увлекается. Он рисует скалы и сосны, неповторимые узоры снежинок, падающих на его перчатки, текстуры досок, которые закрывают от ветра измерительные приборы близ окутанной туманом вершины, принесённые вьюгами птичьи перья и веточки мяты, — а потом начинает рисовать Дориана и не может остановиться. Как и сам Альбедо, Дориан выполняет поручения матери — помогает с исследованиями, обрабатывает данные, смешивает реагенты, делает записи. Иногда, если они работают вместе, Альбедо отвлекается, чтобы набросать его — профиль, извив волос, падающих на лоб, красивое движение руки.       Он не помнит, когда рождается это чувство, смутное, тревожное, тянущее в левой стороне груди, оседающее тяжестью внизу живота. Может, оно было всегда, просто Альбедо, занятый работой, не придавал ему значения.       В те дни и ночи, когда мать не занимает их работой или исчезает, они спят в одной постели, и Альбедо не понимает, почему от каждого случайного прикосновения Дориана ему становится так приятно. Так… горячо.       Что-то в нём мечется, не находя выхода, не находя воплощения, и Альбедо, надеясь поймать ускользающую нить, снова рисует, комкает и выбрасывает наброски. Не то, не то, не то. Мозговой штурм не даёт результатов.       Ответ приходит, когда во время очередного разговора Дориан берёт его за руку, обводит большим пальцем внутреннюю сторону запястья.       — Приятно? — спрашивает он, и Альбедо кивает. Это больше чем просто приятно. Так хорошо, что его член впервые становится твёрже, увеличивается в размерах; Альбедо знает, что это за реакция и чем она может быть вызвана, но то, что такое происходит с ним… неожиданно. — О.       Дориан замечает тоже. Альбедо хочет спросить, случалось ли с ним такое, но раньше, чем он открывает рот, Дориан притягивает его ладонь к паху, придавливает своей.       — Хорошо? — нетерпеливо спрашивает он. — Тебе нравится? Потрогай ещё.       Под его взглядом, жадным, сосредоточенным, страстным, Альбедо чувствует себя… желанным. Нужным, даже необходимым, и в груди становится тепло.       Кажется, это и значит быть живым.              — Мать говорит, возьмёт меня с собой в экспедицию, — буднично говорит Дориан. — Может, надолго. Я не умею рисовать, но хочу оставить на память что-нибудь, что тебе нравится. Чтобы ты не скучал.       — Я всё равно… буду скучать… — сдавленно шепчет Альбедо. Он стоит на коленях, одной рукой опираясь на пол, а второй прижимая к животу до предела затвердевший член, и трясётся от желания. Дориан не спеша водит кистью по его ягодицам, иногда невзначай касается между ними. На пальцы Альбедо капает вязкая краска. Так приятно и так невыносимо.       — Сколько бы ни длилась экспедиция, мы встретимся снова. Буду каждый день о тебе вспоминать. Готово. Давай.       Осторожно, чтобы не испортить узор, Альбедо усаживается на расстеленный на полу холст. Пока он возится, Дориан отворачивается, а после подаёт ему обрезок холста, чтобы прикрылся.       — Теперь я.       Макнув в краску ладони, он опирается на холст у Альбедо над плечами, ставит колено между его бёдер. От мысли, что они могли бы сейчас прижаться друг к другу, у Альбедо так передавливает горло, что он почти не может дышать.       — Я люблю тебя, Дориан, — шепчет он, полный благодарности, и чувствует себя беспощадно, бесконечно счастливым, потому что Дориан улыбается в ответ. — Я буду помнить о тебе, пока моё сердце не перестанет биться.       — Твоё сердце не остановится никогда. — Дориан касается его лба, бровей, переносицы. — Помнишь? Повтори.       Тайный шифр, придуманный ими на случай, если мать сделает ещё несколько таких же, как они, доставляет Альбедо ни с чем не сравнимое удовольствие. Он касается бедра Дориана, рёбер, ключицы, осторожно ведёт пальцем к плечу — но Дориан сразу перехватывает его ладонь, перекладывает на холст, прикрывающий член.       — Сделай это для меня, — шепчет он, нависнув над Альбедо. Так близко. Так хорошо. — Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю?       — Да… — стонет Альбедо. — Да!       Шершавая ткань натирает влажную от возбуждения головку и крайнюю плоть. Почти сразу становится больно, но Альбедо хочет этой боли. Хочет больше напоминаний о том, как Дориан сделал ещё один шаг навстречу. Может быть, однажды Альбедо заслужит его поцелуй, или даже…       Нет. Не стоит мечтать о том, что Дориан считает грязным.       Пока он извивается на холсте, Дориан касается вымазанными в краске пальцами его шеи, живота, лодыжек. Альбедо так сильно хочет, чтобы он положил руку поверх его ладоней, сам задал ритм, чтобы тоже разделся и лёг сверху, чтобы…       Как только он кончает, Дориан отстраняется, садится на коленях между его колен. Как сильно Альбедо хотел бы обхватить его ногами, взмолиться о ещё одном касании.       — Думаю, стоит повесить этот шедевр на стену, когда у нас будет свой дом.       Свой дом, мысленно повторяет Альбедо и переворачивается на бок, пытаясь схитрить, — но даже случайного контакта не получается, Дориан слишком проворно поднимается. К счастью, широкая лента, срезанная с холста, впитала почти всю сперму, а значит, она не стечёт и Дориану не будет противно прикасаться к картине.       Альбедо думает о доме вроде тех, которые видел в книгах, светлом, просторном, с большими окнами. О доме, где они с Дорианом могут обустроить всё как им нравится, уезжать и приезжать, когда захотят. Эта мечта утешает его, пока он, подтянув колени к груди, зябнет на измятом полотне.       В его волшебном сне Дориан возвращается уже без рубашки и шорт, ложится рядом в одних чулках и перчатках. Альбедо может обнять его, может сколько угодно целовать везде, где вздумается, может брать его, пока не иссякнут силы. Приснись ему такой сон на пару недель раньше, он никогда бы не проснулся.       Но этот Дориан, влюблённо смотрящий на него, облизывающий влажные губы, готовый на всё, удивлённо вскидывает брови на тихое:       — Назови три вещи.       — Три вещи? — Он приподнимается на локте, касается волос Альбедо, наматывает на палец одну из прядей. — Три поцелуя, которые я хочу тебе подарить, прежде чем мы займёмся любовью.       У него на тыльной стороне ладони такая же метка, как у Альбедо над ключицами, волосы сильнее отливают золотым, а глаза кажутся льдисто-голубыми.       Вместо того, чтобы поцеловать, Альбедо заваливает лжеца на спину и душит, пока его глаза не закатываются, а сердце не затихает.       — Дориан, — зовёт он в отчаянии, захлёбываясь рыданиями. — Дориан! Скажи, что ты жив! Подай мне знак, Дориан! Дориан…              Он просыпается от того, что рядом с кроватью отчаянно пищит датчик измерения пульса. К руке тянется трубочка капельницы — всё, что Альбедо способен рассмотреть за пеленой слёз. Лёжа на мокрой подушке, он так же, как во сне, подтягивает колени к груди и зажмуривается.       Годы спустя он получил ответы на все вопросы о том, что связывает его с Дорианом, и это единственное знание, которого он никогда не желал.