Фасад

Последующие три дня они продолжают идти ровно по списку, только прибавив к нему пресловутый физический контакт. Сперва это неловко донельзя. Как два дурака, они придвигаются друг к другу очень медленно. Скарамучче кажется, что миграция по дивану занимает целые минуты. И, прислонившись к тёплому плечу, он может поклясться — Каэдэхара напряжен не меньше. Что странно успокаивает. По крайней мере, они варятся в этом вместе. И с каждым днём первичный дискомфорт от ощущения чужого тела растворятся всё стремительнее. А вопросы в, возможно не таком уж хуевом, списке заходят всё дальше. Они много разговаривают. Говорят о планах на будущее. — Я хотел бы отправиться в путешествие по миру. Увидеть как можно больше разных мест, встретить новых людей и прожить каждый день так, чтобы обязательно запомнить. А затем написать книгу о всех пережитых приключениях. — И куда отправишься в первую очередь? — Посмотреть на северное сияние. — Банальщина. — Пожалуй. Но какая разница? Вся романтика никуда от этого то не пропадёт. Разве такие удивительные вещи могут потерять свою красоту? — улыбается Кадзуха. Его планы звучат, будто инфантильная фантазия. Нереалистично и слишком беззаботно. Красивая, но глупая мечта. И от разговоров о подобной мечте в красных глазах словно звёзды загораются. Загипнотизированный их светом, Скарамучча улыбается и думает: «да, звучит неплохо». Скарамучча никогда особо не задумывался о своём будущем. Он с лёгкой руки поступил на экономический, ведь его закончила Эи. Ожидаемо и логично, когда вы дети бизнесмена. Учился ли он на самом деле иметь дело с деньгами или нет — не важно. Достаточно поддерживать созданный имидж на виду. И Скаре было благополучно плевать какие именно предметы прогуливать. Чего же он сам хотел? — Думаю, я бы выучил парочку новых языков. Всегда хотел обматерить Тарталью на французском, — Кадзуха не возражает, когда он несёт полные глупости. Вместо этого опять, кажется, бесстыже читает чужие мысли. — Знаешь, одна моя мать проводит корабельные круизы. Раньше она любила брать меня с собой по возможности, похвастаться какая она крутая мама. В детстве я смотрел на неё за штурвалом и представлял, как вырасту и стану пиратом. И до тринадцати на все вопросы о моей будущей профессии так и отвечал. Потом оказалось, что пиратами никто больше не работает и мои мечты были безжалостно разбиты. В тот раз они держались за руки. Скарамучча сжимает его ладонь чуть сильнее и с деланным раздражением ворчит: — Не удивительно. Такой себе из тебя вышел бы Король пиратов. — Скарамучча, не смейся над детскими мечтами! Это, между прочим, незаконно. — В какой стране? — В офисе моей матери. И в один день она превратит его в отдельную республику, поверь. — Не ебёт, в моем доме я всегда прав, — улыбается парень, чувствуя сладкий привкус победы в совсем не серьезной и совсем не перепалке. Однако тут же озадаченно морщит лицо. История не сходится: — Постой. На кораблях есть офисы? — Это другая мать. Ой. Блять. Кадзуха смеётся над его, наверняка абсолютно идиотским, выражением лица. — Показать? — достает он телефон из кармана. Скарамучча отводит взгляд и тупо кивает. На фотографии две женщины в парных футболках стоят в обнимку. У одной из них густая темная челка, закрывающая почти половину лица, и широкая озорная улыбка. На её синей футболке большими буквами написано «Нахожу проблемы». С бокалом шампанского в руке она выглядит так, будто произносит праздничный тост. И Скарамучча догадывается, что именно она была «крутой мамой» юного пирата. Вторая же женщина очень похожа на Кадзуху. У неё длинные светлые волосы, те же красные глаза и такая же практически невесомая улыбка. Вероятно, обычно женщина выглядела строго, но в ярко розовой футболке с надписью «Решаю проблемы» это сложно. Если присмотреться, можно увидеть на их руках одинаковые обручальные кольца. Они кажутся счастливыми. Неудивительно, что Каэдэхара так тепло говорит о родителях. Скарамучча вздыхает. Ладно. — Раньше у меня была ещё одна сестра. Макото родилась с отклонением и много болела. После смерти матери отец не хотел, чтобы об этом знала общественность. Якобы острая надобность наследницы семьи в постоянном лечении могла стать скандалом. Домой, словно преступники, тайно приезжали врачи. Тогда я говорил ей… Говорил подождать, пока я вырасту. В детстве я хотел стать врачом. Хорошим, в отличие от них. И… Говорить об этом незнакомо и нелегко. Ворошить прошлое отвратительно. Он давится словами и собственной злостью. На отца, на Эи, на себя. Но Кадзуха мягко поглаживает тыльную сторону его ладони большим пальцем в поддерживающем жесте и не торопит выходить из зоны комфорта. Муча не признается вслух, но это разделённое человеческое тепло и впрямь немного успокаивает. — А сейчас? Всё ещё хотел бы? — Сейчас я вообще людей не лечу, а калечу. Какой врач? — Хирурги же режут пациентов. Они так и спасают жизни, разве нет? Калечат, чтобы вылечить, — пожимает плечами Кадзуха и накатившая волной хандра наконец отпускает. — Ой, отъебись. Скарамучча впервые вновь задумывается о будущем. Они говорят даже о полной ерунде. — Котёнок? Скарамучче кажется, что вместо слов в него плеснули кипятком. Он чувствует, как горят, словно обожженные, уши. Зачем ему понадобилось вспоминать про совет Люмин? «Просто», как же. Он искренне надеется, что призрачный жар, стремительно расползающийся к шее, никак не отображается на нём внешне. Этот вариант определённо точно нет. Ни за что. — Нельзя! — Милый? — Это Синьорина фишка. — Дорогой? — Нам не далеко за 40, Кадзуха. — Тебе точно не стоит встречаться с моей матерью. Солнце? Скарамучча не спрашивает с которой из и почему (да и не то что бы хотелось). Отчасти потому, что догадаться не сложно. Отчасти потому, что задумывается над новым прозвищем. Задумывается он основательно, не спеша с ответом и будто смакуя буквы на вкус. Не слишком приторно, вроде-как ласково и не смущает. И, наконец-то определившись, кивает в знак согласия. — Сойдёт. Теперь твоя очередь. — Зови как захочешь, мне нет особой разницы, — отзывается Кадзуха и Скара недоверчиво усмехается. — Да неужели? То есть тебя устраивает и что-то типа… «лапуля», «крошка», «конфетка», «сладкий», «куколка», «детка»- — Ладно, не продолжай — выражение лица Кадзухи такое кислое, будто он только что выпил лимонной кислоты. Скарамучча находит его бесценным. — Ты бы не сказал подобного. Правда. Скорее удавился бы. И всё же, разве не может он подразнить своего парня веселья ради? — Но как в список самых специфических прозвищ, которые ты знаешь, затесалось «детка»? Оно же обычное. — Люмин звала так Чайльда. Каэдэхара смотрит на него с чистым (полностью понимаемо, речь о Аяксе) ужасом: — Они встречались? — Ошибки молодости, с кем не бывает. Именно так всегда говорила Люмин. Чайльд в ответ называл её жестокой, но они оба любили шутить на тему своих недолгих незадавшихся отношений. Плюсы безболезненного расставания друзьями, наверное. По крайней мере, благодаря прошлым отношениям Тарталья наконец сделал что-то полезное в своей жизни. Привёл в их скромную компанию Люмин. Правда, от «детки» Мучу бы стошнило в любом случае. Уж слишком страшной была ассоциация. — Не важно. Смысл в том, что мне оно не нравится. — Как скажешь, солнце. Стоит ли нам спросить у Чайльда о всех его старых прозвищах, чтобы не повторяться? Чёртов придурок. Смеяться над ним вздумал. Скарамучча швыряет в него подушку. Остаток дня они проводят как малые дети — дерясь подушками, бросаясь чем под руку попадётся, портя продукты и катаясь по полу от щекотки. Муча пытается придумать самое обидное прозвище, но под звонкий хохот измазанного в муке Кадзухи каждый раз терпит неудачу. Позже Скарамучча невзначай замечает, что у кактуса на его подоконнике распустился новый цветок. Они говорят и о прошлом. — У нас сложные отношения. Когда-то Эи была мне будто мать. Фу, нет, забудь, мерзко звучит. Просто раньше у нас было всё хорошо, ладно? А потом… Потом, когда умерла Макото, мы презирали отца. У него были деньги и возможности. Если бы он дал ей необходимое лечение, она бы справилась. Макото осталась бы жива, если бы ему только было дело. Только вот этому мудаку всегда было плевать на нас. Его заботил только образ в глазах людей. И нам осточертело. Картинка плачущего на похоронах «заботливого» отца, сотканного из пыльных воспоминаний, разъедает периферию. Он помнит всё. Каждый раз, когда тот отказывался отправить сестру в госпиталь. Как он морщился, пытаясь решить кто из близнецов был лучше. Как часто повторял, будто сломанная пластинка, о «прессе» и «наследниках». Как срывался голос Эи, стоящей перед ним на коленях, и как тот не повёл и бровью. Скарамучча верил, что сестру убила не болезнь, а их чёртов отец. Он всегда ненавидел папу, пока тот в ответ забывал о его существовании. И не сомневался ни на миг, когда уходил вместе с сестрой. — По крайней мере, так я думал. А потом она вернулась к нему… Приползла, как последняя шавка. Стала на него работать. Конечно, она ведь теперь единственная наследница. Стоит старику сыграть в ящик и всё перейдёт к ней. Ну а прошлое можно и забыть. Какая разница, что он не помнит когда их дни рождения, если деньги дает круглый год? Скарамучча и сам так считал. Терпел же он кое-как редкие отцовские появления в жизни и не отказывался даже от такой хуевой семьи. Но предательство близкого человека ударило гораздо сильнее, чем можно было подумать. Эи и впрямь вырастила его. Казалось, ей было не всё равно. Казалось, они могут доверять друг другу. А затем она отбросила все свои принципы и бросила его. — Вы обсуждали произошедшее? — Нет. — Почему? — Не хочу. Скара сверлит своего лже-парня недовольным взглядом. Пусть только попробует убеждать наивно дать сестре шанс объясниться. Не для этого он тут распинался. Рассказы о прошлом — опасная и болезненная территория. Скарамучча изначально не собирался на неё заходить, и всё же ступил за столь неприятную черту. Он поделился. Кадзуха как минимум должен быть на его стороне. Кадзуха молча втягивает его в объятия. — Ты чего? — на подобную реакцию Скарамучча точно не рассчитывал. Он никогда не был особым любителем прикосновений от переизбытка чувств и в утешении уж точно не нуждался. Если теперь Каэдэхара начал его жалеть, то пусть этой жалостью подавится. — Физический контакт. Имеет смысл. Объятия после держания за руки смотрятся логично. Они ведь собирались постепенно повышать уровень. В таком случае, хорошо. Скарамучча закрывает глаза и принимает вовсе-не-утешающие объятия, разрешая мягкому теплу окутать тело, подобно пуховому одеялу. Медленно разжимает бессознательно сжатые кулаки. Кадзуха, оказывается, пахнет не просто чем-то травянистым. Он пахнет кленовыми листьями и морем. Странное сочетание, что в теории не должно быть таким приятным и умиротворяющим. Но Скарамучча слишком устал от вываленных воспоминаний, чтобы разбираться или выбираться из кольца чужих рук. Он позволяет мгновению замереть и просто быть. Ведь это ничего не значит.

***

Эи (псина) Буду ждать тебя завтра в два на обычном месте Нам нужно поговорить и ты знаешь об этом Всего два коротких сообщения отдаются в голове ядовито красным сигналом тревоги. Она уже приехала. Ровно неделю спустя с того самого дня, когда он встретил кандидата под номером пять и «соглашение фальшивых бойфрендов» было заключено. Поразительная пунктуальность. — Что-то случилось? — интересуется Кадзуха. Должно быть, он неподвижно пялился на телефон слишком долго. Сегодня они отобедали индийской кухней и смотрели очень плохой боевик про самураев. Фильм был выбран в качестве компромисса между хоррором и чем-то историческим, но оказался настолько плох, что стал комедией. Комментировать происходящее на экране стало так поразительно весело и увлекательно, что Скара даже планировал организовать полноценный вечер дерьмового кино. Только вот, сейчас он не мог вспомнить совершенно ничего из просмотренного. — Мы встречаемся с Эи завтра в два. В красных глазах паника. И хотел бы Скарамучча сказать, что не чувствует того же. Но его нервы искрят, подобно оголённому проводу. Вопреки всей проделанной работе, он чувствует себя студентом, впопыхах начинающим готовится в ночь перед экзаменом. А Скарамучча за свои закруглённые три курса никогда не готовился к экзаменам в принципе. В голове миллион тревожных «что если». Время течёт удушающе быстро. И от эмоционального хаоса, кажется, можно задохнуться. Ему нужно собраться. — Не будь тряпкой. Чем мы по твоему маялись всё это время? Хуйней по большей части, думает Скарамучча. Но вслух говорит: — И время ещё есть. Мы будем готовы. — Думаешь, мы ещё успеем закончить список? — выдыхает наконец его подельник, взяв себя в руки. — Нереально. Мона накатала так много пунктов, что закрыть все в срок точно не получится. Но быстро проскочиться по нескольких можно. Открывая уже хорошо знакомый файл, он быстро находит место, на котором они остановились. — Хотел бы быть знаменитым? — Нет. — Немного. Самый большой страх? — Одиночество. — Тоже. Больше всего ценишь в друзьях? — Искренность и авантюризм. — Верность. Это похоже на блиц-опрос. Впервые они не обсуждают темы, а отвечают не задумываясь. В таком темпе и впрямь можно было бы закончить весь список, но удобные вопросы, увы, заканчиваются. Возвращаясь к более длинным и требующим мыслительного процесса. Гипотетические, чтоб их, ситуации. На вопросе про конец света он отбрасывает телефон. Нет, список за сегодня точно ничем не поможет подготовиться к завтрашнему дню. Лучше просто проверить то, чем они уже занимались. Знание кучи абсолютно бесполезных рандомных фактов друг о друге у них точно есть. Прозвища на всякий случай — есть. Ответы на вероятные вопросы? — Помнишь, как мы познакомились? — Столкнулись на автобусной остановке, прячась от дождя. Я одолжил тебе зонт, потому что влюбился с первого взгляда и мой автобус как раз приехал. — Но? — Это было глупо, потому что ты вызвал такси. На следующий день ты пришёл на остановку опять, вернул зонт и сказал об этом. Так и состоялось знакомство. Скарамучча удовлетворённо кивает. — Что на счёт первого свидания? — Концерт и фейерверки. Я помню всё, не волнуйся. Согласованная история трёхлетних отношений — есть. Физический контакт? Скарамучча бегло бросает взгляд на собственное тело, оценивая их нынешнюю позу. Они сидят бок о бок. Точнее Скарамучча, полулежа, занимает большую часть дивана и в самом буквальном смысле слова опирается на Кадзуху едва ли не половиной своего веса. Его щека всё ещё касается чужого плеча, а на коленях у Каэдэхары остаются ещё недоеденные закуски. Было ли нормально привыкнуть к подобным маленьким прикосновениям настолько быстро? Скара не имеет ни малейшего понятия. Возможно, всё шло ровно по плану (который у них определённо был). Физический контакт — есть. Они более ли менее привыкли к мелким жестам, они держались за руки и они обнимались. Следуя установленному порядку, оставалась лишь одна вещь. — Как думаешь, нам стоит потренироваться? — он не произносит этого вслух и тут же ругает себя. Это всего лишь поцелуи, боги. Минимум из того, чем ему хотелось побесить отца на банкете. Ничего особенного. До Кадзухи доходит не сразу и Скарамучча, кляня его последними словами, резко придвигается ближе. Поцелуй быстрый, смазанный и совсем не впечатляющий. А ещё неловкий донельзя. Будто школьник неловко клюнул свою подружку на перемене. Со стыда хочется не то закричать, не то умолкнуть навсегда. Плохая идея. Нужно было подождать ещё несколько дней. Или по крайней мере пока Кадзуха осмыслит к чему клонил вопрос. Или взять яйца в кулак и научиться разговаривать. Или, видимо, идиотизм передается воздушно-капельным путем и его первой ошибкой было начать общаться с Чайльдом. Естественно, Чайльд всегда во всем виноват. — Кхм, хорошо, — Каэдэхара откашливается, отставляя еду в сторону и пытаясь устроиться поудобнее. Муча уверен, что щеки у Кадзухи стали на тон розовее. Пиздец. Они оба неловкие и безнадёжные идиоты. Долгожданная разумная мысль вылетает из головы за мгновение, будто сметённая ветром. Второй поцелуй полностью отличается. Он медленный. Медленно сокращается расстояние, медленно закрываются глаза и медленно рождаются ощущения. Теплые пальцы, касающиеся его щеки так трепетно и нежно, будто она соткана из шелка. Мягкие волосы, несильно сжатые в его руке. И губы, сминающие его собственные так неспешно, будто у них в запасе всё время мира. Поцелуй словно патока. Томный и тягучий, пленяющий в своей сладости, но никак не позволяющий насытиться сполна. Будто раз за разом смаковать до безумия роскошное блюдо, безрезультатно пытаясь разгадать его вкус. Оно настолько за гранью кулинарного искусства, что человеческим рецепторам не разобрать. Остается лишь первичное наслаждение. Когда Кадзуха осторожно отстраняется, Скарамучча не способен сказать прошли минуты или часы. Но он и не пытается. Скарамучча просто дёргает его за ворот и притягивает обратно. Им определённо нужно больше практиковаться.