Фасад

Одна украденная неделя начинается незваным ливнем. Предполагалось, что сегодня они отправятся по магазинам за одеждой для банкета. Следовать дресс-коду ему совершенно не по нраву, но пустить все усилия в трубу только потому, что кардиганы Кадзухи недостаточно презентабельны, будет жаль. Он надеялся стабильно найти что-то достаточно формальное, но непосредственно носить достаточно неформально, чтобы у отца задёргался глаз. Однако, из-за дождя никуда идти совершенно не хочется. Так он каким-то образом приходит к рассматриванию гардероба Каэдэхары. Скарамучча смотрит на зелёную футболку, где большими белыми буквами сказано «Проблема», в собственных руках и не знает, чего хочет больше. Сжечь её или украсть. — Я привёз её? — удивляется Кадзуха. Гардероб его разбросан между шкафом и всё ещё неразобранными картонными коробками. Квартира у Кадзухи очень аккуратная, да и в целом действительно обустроена. Почти обжита. Расставленные на полках книги, рамка с общей семейной фотографией на рабочем столе, чашки с мемными котами, в которых он подаёт чай (крепкий и без сахара, как ему нравится. Но, противореча коту на его кружке, чипсеков нет, холодильник полупустой). На журнальном столике — ухоженный бонсай, либо купленный недавно, либо перевезённый с особой щепетильностью. Но разобрать вещи до конца тот поленился, умно поставив оставшиеся коробки невысокими башнями рядом со шкафом. Если нужного в нём не найдётся — тогда можно уже и в них поискать. — Странно. Совсем не помню, — Кадзуха всё ещё осматривает футболку с задумчивым видом и Скарамучча спешит наконец бросить её на кровать. Туда должны были попасть вещи из категории «может подойти», но в итоге она превратилась в «я подумаю над этим потом». — Ты говорил так же о штанах с черепашками ниндзя и шапке-лягушке, — закатывает он глаза и тянется глубже в недра открытой коробки, — Это что, кухонное полотенце? — Но я правда не упаковывал ничего из этого! Кажется, это платок? — Что блядь не так с твоими вещами? Ты перепутал коробки с соседскими? — Хэйдзо живёт тут уже год, у него нет коробок. А если бы и были, он сказал бы о недостаче, когда заходил в гости. О соседе и по совместительству новом друге Кадзухи он знал только две вещи — тот учился в их университете на криминолога и помогал с переездом. Был ли он человеком, подбрасывающим другим самые странные свои вещи, будто практиковался в избавлении от улик? Хуй его знает. — Постой. Что написано на коробке? — внезапно, словно озарённый, выдал Кадзуха. Скарамучча, хмурясь, повертел не такую уж и маленькую коробку в руках, силясь найти рукописный текст. Нашлась надпись на дне, заставляя морщиться только больше: — «Топовые шмотки», — прочитал он размашистые буквы. Всё-таки соседские проделки. Ожидаемо. Он всегда говорил, что людям, знающим больше 12 способов убить кого-то ложкой и спящим подозрительно мало часов в сутки (криминалисты и их типичные штучки), доверять нельзя. Итэр вон на такого запал и к чему это его привело? Полной смене привычного ритма жизни с переездом в другой город и заебанным стонам Люмин. Ни к чему хорошему. — Это мама, — выдыхает Кадзуха, стукнув себя по лбу. Ну или так. Возможно, выясненный факт должен был положить конец перебиранию вещей. Ведь одежду для банкета уже однозначно обнаружить не получится. Ничего полезного или увлекательного в том, чтобы бесцельно рыться в чужих вещах не было. Но теперь заинтересованный Кадзуха присоединяется к нему, усаживаясь на пол и силясь понять зачем его мать положила ту или иную вещь. Он забавно поддерживает подбородок пальцами, словно мыслитель, и припоминает совсем несвязные истории найденных вещей. «Им почему-то казалось, что я встречаюсь со своим лучшим другом и слишком напуган, что они не поддержат эти отношения. Ну знаешь, типичный случай, когда ты сидишь и думаешь не гомофобны ли случайно две твои матери? Мало ли, вдруг они уважают только лесбиянок и ненавидят всех остальных. Следуя логике, в следующий раз, когда Томо должен был остаться у нас, они развесили гигантский флаг в коридоре, встретили нас с конфетти и подготовили свитера для всех. Один из самых позорных моментов в моей жизни» — радужный вязанный свитер. «Мне было восемь. Откуда я должен был знать, что Санта не собирается своровать мою мать и это просто ужасный флирт?» — накладная седая борода с местами заметно выдранными клоками волос. «О боже, я забыл его вернуть. Однажды зимой моя преподавательница пригласила нескольких студентов на ужин. Не в странном смысле, о чём ты думаешь, она была очень милой пожилой дамой. Мы читали стихи и ели вкуснейший черничный пирог, а она давала советы и рассказывала истории из своей молодости. Я немного засиделся, и в итоге она не выпустила меня за порог без шарфа и шапки, потому что ночами холодает» — мягкий розовый шарф. «Это с костюмированного игрового турнира. Томо любил странные затеи. Он хотел одеться черепашками ниндзя, но двоих ведь совсем недостаточно. В плане костюмов мы не отличились, зато дошли до полуфинала. Думали, в следующем году возьмём реванш и заберём кубок» — голубая повязка. Его истории были разными. Они были милыми, глупыми, увлекательными или всем, намешанном вместе. Они были смешными. Скарамучча шутил, смеялся и обещал, что не забудет ни единого позорного случая. Он собирался припоминать их и дразнить Кадзуху годами до самой смерти, совсем позабыв, что у них оставались только дни. Они были и горькими. Он знал, что Томо ушёл из этого мира так же, как и Макото. Кадзуха говорил, что его лучший друг всегда знал о предстоящем и ни о чём не жалел. Но счастье покойника, по правде, никогда не уменьшало боль от его утраты. Живым оставалось только мириться и справляться с ней. Каждый по своему, они проходили через это и учились жить дальше. Но, как бы хорошо в итоге ни справились, скрытые швами раны никогда не исчезали до конца. Поэтому он сцеловывает невысказанные сожаления с чужих губ. Но какими бы ни оказались, все они до единой были полны тёплой ностальгии. Скарамучча с легкой завистью задумывается о том есть ли у него столько же вещей, хранящих старые истории. Сколько из них он мог бы вот так вспомнить с улыбкой? Может, ощутить легкую меланхолию, толику теплоты? Кадзуха говорит, что они создают воспоминания сейчас. Это немного успокаивает. По крайней мере, когда всё закончится, Кадзуха станет для него таким воспоминанием. Он не уверен, что хочет этого.

***

Второй день подряд идёт дождь. Они неудачно попадают под начинающий ливень, так и не научившись смотреть прогноз погоды. Бегут обратно в надёжное укрытие под названием «дом» наперегонки с набирающим силу дождём. А затем, словно мокрые собаки, пытаются стряхнуть капли воды с волос. Брызги летят повсюду, в том числе стекая и за шиворот, что заставляет Скару кривиться и ежиться. Кадзуха смеется. Паркету судьба в тот день совсем не улыбается. Потому что Скарамучча показательно выжимает насквозь промокшую ветровку над головой хозяина квартиры. Чтоб ему неладно было. А тот в ответ, не поумерив наглости, пытается завернуть его с головой в своё вымокшее пальто. Принять этот удар Скарамучча решительно отказывается. Так воды на полу становится всё больше и больше. Бессмысленная потасовка у входной двери заканчивается тем, что они похожи на две потрёпанные половые тряпки. Хлюпая с каждым шагом, они тихо хохочут. Он всё же забирает идиотскую футболку себе, переодевшись после согревающего душа. О том, кому честь постоять под горячей водой выпадет первому, они не спорят. Скарамучча закономерно выиграл это право в идиотской мокрой схватке у двери. Кадзухе же, как хозяину, в это время приходится наводить порядок. Когда ванну занимает уже он, Муча лениво листает сайт выбранной наугад доставки. Будь у него чуть больше совести, он возможно и пожалел бы курьера, которому придётся работать в такую противную погоду. Но он включает электрический чайник и подтверждает заказ. Совести у него было даже меньше, чем еды в холодильнике. Одолженная у Кадзухи одежда не пахла кленовыми листьями и морем. Может, только последним немного. Отчасти разочаровывало. — Обычно гости не занимают всю кровать в отсутствии хозяев, но мило с твоей стороны сделать чай. Скарамучча фыркает и перекатывается в сторону. — Я заказал китайскую лапшу, ты забираешь. Кадзуха согласно мычит в кружку, усаживаясь на освобождённое место. Он, пожалуй, прав. Чувствовать себя полностью естественно в доме, где до этого был только раз, странно. Находить ношение чужих вещей неожиданно комфортным странно. Тайно радоваться отменённым планам из-за возможности побыть наедине подольше странно. Думать о возможности зайти дальше поцелуев из-за того, как кто-то выглядит с мокрыми и распущенными волосами, странно. Постоянно искать оправдания собственным мыслям странно. Всё в нём кричало о чёртовой странности. — Что хочешь посмотреть? Ему плевать. Это ленивый день. Удобно умостившись под пледом, они смотрят на ноутбуке нетфликс и неторопливо едят лапшу. От человеческого тепла под боком спокойно, комментарии полнятся ленцой, а смех Кадзухи неимоверно лёгок. И это расслабляет. У него не слишком хорошие воспоминания о родном доме, но пожалуй в таких ситуациях обычно как описание используют фразу «по-домашнему». Не картинно выстроенная красивая (они уродливо опрокидывают полупустые кружки на пол, запутавшись в покрывале. Кадзухе опять приходится убираться) и особо мягкая (его ленивые насмешки нисколько не теряют в остротах), но уютная атмосфера. «Чем бы оно ни было, это — не настоящее», — неуместно напоминает противный голос в голове. Ну вот опять. Бессмысленные глупости приходят в голову. Он в противоречии тянется к уже знакомым губам почти инстинктивно. Он не дает названия тому, что происходит между ними. Не знает зачем напоминает себе очевидное и отчего норовит это забыть. Ничего из этого в конце концов не имеет значения. Эти отношения — ложь. Иллюзия. Фальшивка. Имитация. Фикция. Или любое другое слово, указывающее на подделку. Какую обёртку не избирай, а суть останется прежней. Они — выстроенный ради одного человека фасад. Среди жара поцелуев он стирает излишние размышления. Не стоит думать слишком много, не стоит слишком увлекаться игрой. За фасадом прячется лишь пустота. И они оба знают об этом. Но он забирал время в собственный карман вовсе не для того, чтобы отказывать себе в чём-то приятном. Если ничего из этого не имеет значения, то и странность тоже позволительна. Небольшая привязанность никак не скажется.

***

Трижды он прогоняет Чайльда из своего дома. Но тот, как комар, продолжает возвращаться. Даже после того, как во второй раз Скарамучча не мелочится на удары голыми руками и вооружается сковородкой. — Какой ты жестокий человек, разве можно угрожать друзьям? Мне грустно и одиноко, пусти, — ноет Чайльд. — Пошёл нахуй. — Ну Мучача-а-а, меня бросил мой лучший друг и теперь остался только ты. А вот теперь он не только раздражён, но и оскорблён. — Пошёл нахуй или я выброшу тебя из ебаного окна. — Я к тому, что у меня только два лучших друга, ты неправильно понял. — Мне похуй. — Ты второй не по значимости, я клянусь! Скарамучча замахивается сковородкой. Тарталья орёт. — Что происходит? — Кадзуха сегодня приходит не вовремя. До того как за ним успевает закрыться дверь, Тарталья уже использует новоприбывшего человека в качестве щита. Что наивно. Скарамучча бьет его по ноге. — Казу, дружище, мы же только тебя и ждём! Ауч. Сегодня же позависай-со-своими-братишками-воскресенье, ты ведь тоже с нетерпением его ждал. Ауч. Только ты, я, Муча и настоящие мужские развлечения. Ауч. Что может быть лучше, чем три верных друга над пропастью? — Ты хочешь заняться банджи-джампингом? — недоуменно спрашивает Кадзуха, пытаясь разобрать хоть что-то в бессмысленной болтовне. Скарамучча не без сожаления всё же осознает, что выгнать Чайльда не получится. Он был слишком живучим комаром, нацеленным не на кровь, а на нервные клетки. Или на мозги. Может быть, на душевные силы. Признаться, конечную цель и комариную пищу Тартальи он определить так и не смог. Но сосал тот знатно. — Парашютизм, друг мой, вот настоящая мужская романтика. — Он проиграл спор, но он ссыкло. — Так ты меня всё-таки слушал! И я не боюсь, просто вместе веселее. Скарамучча закатывает глаза и уносит послужившую благому делу сковороду обратно на кухню. Ей предстоят и другие хорошие дела, если в один день он решится питаться домашней пищей. — Пизди больше. — А что за спор то был? Вероятно, уходить на минуту было его ошибкой. В прошлый раз, когда он оставил кого-то наедине с Кадзухой, всё закончилось пиздецом. Чайльд сам по себе — пиздец. Его вестник, апостол и человеческое обличие. И Скарамучча должен был догадаться. Он мог бы сложить факты, связать ниточки и прекрасно знать, чего стоит ожидать. Когда его буквально закрепляют к инструктору, он всё ещё не понимает, как оказался в это втянут. После того как Чайльд собирался отказаться от прыжка в тандеме, потому что это не так эффектно, Кадзуха тоже выглядел очень сожалеющим. — Ещё не поздно давать заднюю? — устало спрашивает он после потраченных на убеждение Тартальи в том, что все они новички, пятнадцати минут. Скарамучча смотрел за его попытками со злорадством. — А я говорил. Нужно было слушать умных людей и слать Чайльда нахуй с самого начала. Теперь уже поздно. В только купленных костюмах да очках и пристёгнутые к специалистам, будто детёныши кенгуру в сумках матерей, они выглядят как три полных идиота. Хотя почему только выглядят? Чайльд визжит, когда они взлетают и пытается прикрыть это как проявление восторга, абсолютно отвратительно (и безуспешно) флиртуя с пилотом. Долбоёб. Скарамучча смотрит на стремительно отдаляющуюся землю. — Что мы делаем? — спрашивает он Кадзуху, когда здания превращаются в маленькие разноцветные квадратики. Сейчас или с этой жизнью в целом он не уточняет. — Если бы я знал, — Кадзуха не уточняет тоже. Чайльд прыгает первым и Скарамучча жалеет, что не пинает его под зад лично. Шагать следом страшно. Вот ты смотришь на большую дыру (дверь), за которой растянулся очень отдалённый ландшафт. Вот ты чувствуешь сквозь экипировку, как хлещет ветер. Вот ты наконец думаешь: «пиздец». А затем твоё сердце падает и ты падаешь тоже. Он верит, что кричал не так громко, как Аякс. Кажется, будто все органы сотрясаются и меняются местами в полном беспорядке. В ушах стучит, ветер бьет по лицу, а дыхание спирает. Но вау. Если бы ему пришлось описать это чувство, он не смог бы подобрать подходящих слов. Одновременно кажется, будто он вот-вот расшибётся о стремительно приближающийся кусок земли, и что стоит только протянуть руку немного дальше — узнает каков горизонт на ощупь. Был ли то пик адреналина, но крик из ужаса переходит в восторг. Потрясающе. Дёрг. И органы, кажется, встают обратно на свои законные места. Падение замедляется с раскрытием парашюта, но бушующие эмоции нисколько не успокаиваются. Он тщательно оглядывается по сторонам и наконец замечает нелепую фигуру Чайльда. Раньше искать определённые вещи в небе было как-то совсем вне его сил. Но теперь Скарамучча смеется над тем, как Тарталья кричит что-то своему инструктору, не умолкая, и глупо машет ногами. Затем он видит и Кадзуху. Рассмотреть его лицо за шлемом и очками на расстоянии не просто, но он несомненно улыбается. Скарамучча уверен, что он завороженно любуется прекрасным видом, а в спрятанных красных глазах вновь горят звёзды. Он знает. И сам переводит взгляд на раскинувшуюся картину. Когда они вновь оказываются на твердой земле, он, кажется, попросту теряет дар речи. Эмоции по прежнему накрывают с головой. Это было… вау. Не в силах сделать хоть что-то с переполняющими сердце хаотичными и счастливыми искрами Муча бросается в объятия к своему парню сразу же, как их освобождают от инструкторов. Потому что в тот момент жаждущему хоть как-то выплеснуть накопившиеся чувства мозгу это кажется правильным. Он полагает, что приклеенная к лицу широкая улыбка выглядит сумасшедшей. Но всё, что остается в голове в тот момент, это жажда прикоснуться. Словно это единственное, чего наполненному адреналином организму не хватает. И делить улыбку в поцелуе, когда мир вокруг вертится в урагане неописуемых ощущений, почти так же потрясающе. — Охуеть, — приглушённо звучит на фоне.

***

На четвёртый день они всё-таки идут за покупками. Скарамучча игнорирует навязчивые сообщения от Чайльда, немота которого продержалась не слишком долго. Вчера осознание собственных действий пришло к нему очень запоздало. Оставалось только делать вид, будто ничего не произошло. Благо, чистый шок Аякса позволял делать это с лёгкостью — тот заткнулся и не стал поднимать тему. И Скарамучча собирался продолжить в том же духе, вопреки смене настроя Тартальи. Он ничего обсуждать с ним не намерен. Нет уж. — Будто на выпускной собрался, — морщится Кадзуха, не слишком счастливо разглядывая витрины. Скарамучча разделяет его энтузиазм. Походы по магазинам никогда ему не нравились. Особенно, если приходилось покупать официальную одежду. Благо, на сей раз у него уже был наряд. Лучшей его частью была возможность носить костюм неправильно по отцовским меркам, но к восторгу всё ещё не приводит. По крайней мере, теперь у него была ещё и возможность лицезреть несчастье Каэдэхары. Кадзуха вглядывается в стандартные деловые костюмы так, будто большие ценники им присваивали за наличие нечистой силы (опыт походов за официальными нарядами с матерью, полагает Муча). И вздрагивает, когда к ним направляется консультантка. Уморительно. — У меня много брюк. Одного пиджака ведь будет достаточно? — попытка торга не так плоха. Но он предает всё вложенное в неё доверие кривой улыбкой: — Не надейся. Первым делом Скарамучча заставляет его примерить самый чопорный комплект, нашедшийся в магазине. Затем следует шотландская клетка. Свадебный фрак. Самый яркий и нелепый принт. Классический комплект школьника на выпускной. С каждой попыткой лицо Кадзухи выглядит всё более кислым, принимая новые забавные выражения. Скарамучча силится не засмеяться. — Чувствую себя нелепо, — вздыхает Кадзуха, уже даже не смотря в зеркало — Почему бы просто не взять самый популярный вариант? — Тогда мы на верном пути. Следующим попробуй красный. Развлекаясь от души, он не обращает внимания на реальное предложение и вполне готовую помочь с его воплощением консультантку. Равносильно мимо его глаз проскальзывает и слегка поднявшиеся уголки чужих губ. А жаль. Потому что следующий образ застает его врасплох. Ох блядь. Ни один нормальный человек не может носить ярко-красный костюм и не выглядеть, как клоун. Факт. Но Кадзуха учится жульничать и берёт темно красный. Какая, казалось бы, разница? Немного менее нелепо, смягчая свою участь, да и всё. Нет. Отвратительно и подло, но он не выглядит нелепо. В тупом костюме-тройке странного оттенка он умудряется выглядеть хорошо. Несоответствующее. Кажется, словно идеально завязанный галстук ему претит. Да и настолько формальный стиль ему совсем не подходит. Но с первого взгляда очевидно, стоит снять несколько элементов — станет гораздо лучше. Чёрт. Будет действительно горячо. — Ладно, мне надоело. Возьмём этот, — он уходит к кассе так быстро, что это похоже на побег. Ну и пусть, зато успевает остановить себя. Продолжать мысль опасно. Ведь красного костюма уже достаточно, красные уши в комплекте были бы уже слишком. Отвлечься не сложно. Стоит только преодолеть мучительный этап закупок, как Кадзуха тянет его в сторону аркадных автоматов. — Ты же не хочешь закончить поход в торговый центр на этом? Преодолев трудности, вознагради себя счастьем, — глубокомысленно говорит он. Не будь «трудности» походом по магазинам, а «счастьем» детские развлечения, эффект мог бы получиться солидным. Сейчас же, он совсем глупый. Ну что за дурак. Все эти игры — чистое ребячество. Скарамучча бы не стал тратить своё время на такую ерунду. Полный идиотизм для инфантильных чудаков. Но они проводят часы, соревнуясь в этих глупых играх. Бросая баскетбольные мячи в неустанно двигающуюся корзину (ничья), стреляя по толпам зомби из неизмеримо далёких от настоящих пистолетов (2-1 в пользу Скарамуччи), случайно прожимая одну за другой неизвестные никому из них комбинации в классическом файтинге (они жутко плохи) и стремительно руля в гоночном симуляторе (не считается, опыт нахождения за штурвалом — жульничество). Под конец Кадзуха преисполняется идеей достать что-нибудь на память из кран-машины, а Скарамучча покупает себе попкорн чтобы наблюдать за его провалами. — Знаешь, электротерапия существует. Чайльд точно в детстве пихал руки во все розетки, но даже у него пальцы ловчее. Вдруг, и твой случай не безнадёжный? — У меня просто нет опыта! Я учусь методом проб и ошибок. — Хуйня, ты вообще не улучшился. Просто сдайся уже, — у него уже не осталось ни шуток, ни попкорна. — Ни за что, нельзя впервые сходить в аркаду и ничего оттуда не принести. Конечно, он проваливается и в этот раз тоже. А затем упрямо пытается вновь. Жалко, но мило. — Ах, в этот раз было так близко. В следующий точно получится. — Ты не можешь просто сделать стрёмную фотографию из фотобудки в качестве сувенира? Там даже прямые руки не нужны. — Да брось, всё у меня с руками в порядке. — Неужели? — тянет он в ответ на не такой уж и обиженный тон, — Хочешь показать мне насколько у тебя проворные пальцы? Блядь. Прозвучало не так. Что это ещё был за тон? Что за ебанная двусмысленность? Почему он вообще думает об этом, если не имел ничего такого в виду? Почему ему есть дело до того, как что-то могло прозвучать? Он не собирался действительно флиртовать с человеком, изображающим его парня. Будто герой дешевой романтической комедии. Что за блядский день. Он ненавидит тот факт, что именно в этот момент Кадзуха должен был наконец преуспеть. Он ненавидит его тупого плюшевого кота. Он ненавидит тот факт, что сказал что-то о фотобудке. Он ненавидит всё же идущие в комплекте красные уши. Ненавидеть совершенно идиотские совместные фотографии не получается. Потому что даже в этот несчастливый день проведённое вместе время было весёлым. Поспешно пряча фотографии в карман он так и не замечает, что красного на них гораздо больше, чем ему казалось. В конце вечера он позабудет о том единственном постыдном моменте, что в тот миг казался катастрофой. Он спрячет возвращающуюся на лицо беспричинную улыбку. И глупые фотографии останутся лежать на подоконнике рядом с маленьким кактусом.

***

На пятый день они словно возвращаются назад во времени. Тогда, сидя на диване, они сочиняли историю своих отношений. Историю, которая в итоге принадлежала его сестре. Тогда у них был только длинный список тем и вопросов, составленный Моной. Список, который теперь они отбросили всего в нескольких пунктах от завершения. Тогда Кадзуха был человеком, с которым он познакомился всего день назад. Ещё недалеко ушедшая «попытка номер пять», который сейчас был просто Кадзухой. Скарамучча не брался определять кем точно он стал. Поддельный парень? Он им являлся изначально. Их первая встреча, их разговоры и физический контакт, оказавшийся той ещё ловушкой. Они всегда были чем-то, прячущимся под искусственным ярлыком. Друг? Сложно сказать. Не из-за того, что друзья не целуются и прочее. Мона была его другом. Он прикасался к ней, он целовал её, он думал зайти дальше. Но это стало лишь обстоятельствами того, как завязалась их дружба, и не играющими особой роли. Казалось бы, случаи похожи. Всё, что он сделал, было тем же. Но это было не так. Будь они героями романтической комедии, то сейчас должны бы переспать. Тогда, по окончанию смешной и поучительной арки о имитации отношений, легко разбежались бы друзьями. Как Чайльд с Люмин много шутили о своём фальшивом романе. И зритель хохотал бы с очередной остроумной реплики, а главные герои только путались в собственных настоящих отношениях. Так крутился бы сюжет и зарождались комичные сцены. Возможно, он был бы не против. Наконец перестать ломать голову и начать вновь различать свои же чувства казалось заманчивой перспективой. Но он догадывался, что это попросту не сработает. Только тело не могло удовлетворить эту жажду. — Постой, у неё есть татуировка? — Её исполнительный директор в прошлом была тату-мастером. В самом начале ей приходилось добиваться подчинённых самыми разными способами. Это определённо один из более странных, но в итоге её стратегия сработала. Иногда она, правда, слишком похожа на мафиози. Они возвращаются к обычным разговорам. Сперва не слишком естественно, что и напоминает не о столь далёком прошлом. Но постепенно, переключаясь с одной темы на другую, возвращаются к привычному и комфортному. Сегодня они прекращают целоваться. Когда он тянется к чужим губам, Кадзуха впервые отстраняется. Он неуклюже собирает слова вместе и отводит взгляд. «Тебе не кажется, что нам наконец стоит обсудить после?». Ему не нравится это слово. Скарамучча не хочет ничего обсуждать. Они оба знают, что ничего из происходящего сейчас не имеет реального смысла, но произнести это вслух отчего-то тяжело. Говорить о том, как разойдутся их пути. Останутся ли они друзьями? Ему не по вкусу даже думать об этом. Он слишком растерян. Пусть будущее останется далеко за поворотом ещё ненадолго. «Тогда нам нужно остановиться». Он не спрашивает с чем именно. Верно. Это изначально было разумным выбором. — Когда мне было 16, мы с Эи поспорили кто из нас первым выбьет себе что-нибудь. Отец очень осуждал татуировки, а мы хотели сделать хоть что-то ему назло. — Она проиграла? — С чего ты взял? Я никогда не говорил, что татуировка на видном месте, — он усмехается озадаченности и смущению в глазах напротив, — Шучу. Никто из нас так и ничего и не сделал. Он не заслуживает посвященного ему знака на чьем-либо теле. — И правда. Разговаривать с Кадзухой всё ещё легко. Они привыкли делиться как историями, так и маленькими фактами. Можно было и просто обмениваться мнениями о чём угодно. Тема разговора не имела значения, покуда приятен и привычен был сам разговор. Но тонкое щемящее ощущение в груди не давало покоя. Чего-то не хватало. Что-то было не так. Но язык не поворачивался указать что же. Он и сам не ведал. Словно неосторожно обрезанная крохотная нить оказалась ключевой во всей вязке. И за ней медленно, незаметно, начинали пороться дыры. Он так долго не пытался дать определение всему расплывчатому и неизвестному, что потерял конец этой нити. Он не знал, что же собой она являла. Он не понимал, отчего идеальная вязка теперь разлезается. Чего же он хочет — Скарамучча не знал. Что же он чувствует — Скарамучча не понимал. Но всё наверняка шло по плану.

***

Шестой день подобен затишью перед бурей. Последний день перед банкетом — кульминацией, целью и концом всего. В этот день они не видятся. Переписываются, в очередной раз коротко обговаривая предстоящее и уточняя детали. Скарамучча жалуется на своих друзей, у которых, оказывается, всё это время был общий чат без него. Те и впрямь уже давно наделали ставок за его спиной, а он и не подозревал о чём. Точнее, о чём конкретно. В этой истории находилось много моментов, о которых они могли поспорить. Кадзуха присылает смешные картинки и делится новостями с литературного. И это неплохо, наверное. Он проводит в кровати весь день, оставшись в пижаме. Включает известный ужастик, который давно хотел посмотреть, но так и не запоминает его сюжет. С треском проваливается, пытаясь приготовить пасту (у него банально нет почти всего для неё, включая макароны), и заказывает доставку в прекрасно знакомом ресторане. Это обычный очень ленивый день. И он неплох, пожалуй. «Нужно было украсть тупую футболку», — думает с досадой. Понимание с противным скрежетом скребётся о рёбра. Отсутствие отвлекающих факторов мешает закрывать глаза на неприглядный комок эмоций внутри. Он мог бы найти себе занятие, это не сложно. Но не хочет. Неуверенно, словно потерянный ребёнок, он всматривается в многочисленные узелки. Робко, берётся за найденный конец нити. Медленно, шаг за шагом, начинает распутывать непонятный ком. И тихим шёпотом, словно кто-то может подслушать, признает отысканное. Он скучает. По всему. Ему нравилась глупая футболка, идеально подошедшая по размеру. Ему нравился терпкий зелёный чай, который больше никто не заваривал так правильно. Ему нравилось быть в большой квартире не одному. Нравилось ощущать чужое тепло. Нравилось делать детские и идиотские вещи. Драться подушками, швырять продукты, забираться на сломанные машины, брызгаться водой, играть на аркадных автоматах. Чёрт возьми, соглашаться на ужасные Чайльдовы авантюры и чудесным образом выбираться из них счастливым. С Кадзухой было хорошо. Мягкие улыбки, наивные мечты и извечное спокойствие. Нежные прикосновения. То, как он поддерживающе брал его за руку, когда говорить становилось трудно. То, как прятал очевидно утешающие объятия за предлогом, чтобы не задеть его гордость. То, как успокаивающе поглаживал подушечками пальцев костяшки. То, как безмолвно позволял улечься на себя почти всем весом, когда они смотрели телевизор. То, как аккуратно поправлял его топырящуюся после сна челку. Как легко понимал, что у него на уме. Как, не понимая, всегда спрашивал как он себя чувствует. Как заботлив и осторожен он всегда оставался, хотя никогда не должен был. Кадзуха мог остаться в его жизни и после. Скорее всего, он и останется. Со своими кардиганами, такими же мягкими на ощупь, как и на вид. Со звёздами в глазах, что загораются всякий раз, когда он говорит о любимых вещах. Со странным одеколоном, пахнущим морем и кленовыми листьями. И со всеми своими дурацкими привычками, беспричинно отпечатавшимися в его голове. Кадзуха не изменится. Но ему будет не хватать. Всего. От глупостей до поцелуев. Хотя, наверное, они тоже были глупостью. Той самой, когда нужно подумать, а не действовать. Когда нельзя пересекать границу и погружаться в выдумку слишком сильно. Когда нужно вовремя остановиться. Но он полюбил эти глупости. Которых больше не будет. Равно, как и большей части того, что было между ними. Это были фальшивые отношения. Чего Скарамучча хотел? Чтобы они волшебным образом оказались настоящими. Если бы иллюзия никогда не развеивалась. Если бы фикция стала реальностью. Если бы выстроенный ими фасад прятал за собой не пустоту, а истину. Было бы потрясающе. Но у них всё ещё оставался только придуманный им из вредности и злости план. Он не печалился из-за этого. Скарамучча не собирался отступать. Он даст отцу то самое запланированное представление со всем ехидством. Он будет смаковать столь желанную злость на чужом лице. Даже если этот вкус будет горько-сладким.