Фасад

Отпускать не легко. За часовой стрелкой незаметно бежали года. Он становится старше, но не взрослее. Новые числа не приносили ничего, кроме общественных ожиданий. Будто некто незримый клеил возраст ярким стикером на лоб. И число на нём отчего-то искажало вещи. 5 или 8, 3 или 1. «Ещё ребёнок» или «слишком взрослый», «зрелый» или «старый». Одно единственное число искажало любой показатель, будто фильтр. Будто этих фильтров и без того было недостаточно. Соответствуй тому, соответствуй этому. Это — для тех, то — для других. Искажения накладывались друг на друга и рассмотреть то, что существовало изначально становилось всё сложнее. Вездесущий концепт всемогущего времени же оказалось беспощадной ложью. С годами он так ничему и не научился. Скарамучча не умел отпускать. Прошло уже два года, как Эи начала работать в отцовской компании. Но он всё ещё не отпустил обиду. Прошло уже восемь лет со смерти Макото. Но его так и не отпустило чувство вины. И пройди хоть вся жизнь, но он никогда не сможет отпустить злость на отца. Скарамучча — очень жаден и упрям. Он удерживал всё при себе, не желая отдавать. И всё же ему тоже приходилось учиться отпускать. Эи встречает их ещё у ворот. Её платье, причёска, украшения и даже макияж — всё так же неизменно безупречно. На каждом подобном мероприятии она следовала за отцом второй тенью. Улыбалась, вежливо пожимая руки гостям, и участвовала в каждой деловой беседе. Совершенная наследница, которой он всегда мог похвастаться. Сегодня из-за её спины выглядывает женщина с розовыми волосами и сопровождает она не важного партнёра, а разочарование семьи. Сегодня он впервые замечает, как она постоянно невзначай касается таких идеальных аксессуаров, будто не может удержать руки неподвижными. Сестра нервничает. Скарамучча не знал, что она так умеет. Возможно, он на самом деле всегда хотел обсудить случившееся между ними. Возможно, он просто был напуган. Возможно, он всё ещё любил её. И вполне возможно, что некоторые обиды он уже давно готов отпустить, лишь дожидаясь достойного повода. Или достойной поддержки. Он переводит взгляд на Кадзуху, вежливо улыбающегося Мико (не стоит, вкус у его сестры отвратительный) во время обмена приветствиями. Какая несправедливость. Уже сегодня ему придётся научиться отпускать. Скарамучча не знает радоваться этому или нет, но его парень выглядит чертовски хорошо. Он успешно забил на половину купленного костюма, оставив только бордовые брюки и жилетку. Рукава белой рубашки небрежно закатаны, обнажая светлую кожу и часы на запястье. Кадзуха на его памяти ни разу не носил часы, но смотрятся они достаточно дорого, чтобы вписаться в местную «тусовку». Правда, только минут на пять, потому что его туфли необъяснимо (как часто нужно носить официальные туфли для такого результата или что в них нужно делать) заметно поношены. Добавляя к небрежности, он так же расстегнул несколько пуговиц, оставив ворот свободным. Ещё и в сочетании с его волосами у одежды не осталось выбора, кроме как смотреться естественно, а не формально. Сам Скарамучча больше походил на сутенёра, но в целом с задачей они оба справились. — В этот раз даже никаких следов от помады? — Эи привыкла к его типичным официальным выходам так же, как и он к её. — Думаешь, они мне теперь нужны? — усмехается Скарамучча. Разумеется, он в самом стильном классическом чёрном костюме, который можно найти. Просто пиджак, одетый на голое тело, на несколько размеров больше нужного. И количество крупных застёгнутых пуговиц (их буквально две) крайне легко сосчитать. Просто брюки на нём очень хорошо облегают ноги. Просто в качестве украшений он вешает на шею тонкие цепи. И что с того? Эи переводит взгляд на его главный козырь по выведению отца из себя. — Ладно, — выдыхает она, признавая поражение, и обращается непосредственно к нему, — Но у меня есть небольшая просьба к Вам, Кадзуха. — Можете перейти на «ты», — немного неловко замечает тот в ответ. — В таком случае, ты не окажешь нам услугу? — Какую именно? Скарамучча старательно игнорирует Мико, тычущую ногтем ему в бок, потому что знает — от разговоров с ней его точно стошнит. К сожалению, от того, чтобы наклониться прямо к его уху, её это всё же не останавливает (— боже, какие они зануды. Откуда ты взял такого воспитанного парня, маленький гоблин? — точно не там, где водятся злоебучие суки, как ты. — очаровательно. Но, знаешь, я бы не назвала её прям уж злом в постели). Фу. Почему бы ей для разнообразия не постоять спокойно и дать им поскорее закончить разговор? — Побудь сопровождающим для Мико ненадолго. Не понял. Ошарашив Кадзуху до немоты на добрые несколько секунд таким внезапным поворотом событий, Эи вновь встречается со Скарамуччей взглядами. — Сегодня отец особенно взволнован. Это его последний шанс добиться от неё инвестиций и он очень настоял, что мы обязаны лично принести лучшие вина из его коллекции. — Зачем? — Для зрелищности, — она устало вздыхает. Скарамучча за злостью раньше и не замечал, насколько сестре явно надоело иметь дело с отцовским дерьмом. — Дети, которых он жаждет показать, не просто приглашены на мероприятие. Они наслаждаются им, как маленькие организаторы, и по личной инициативе угощают гостей в качестве гостеприимного жеста. Хотя бы просто принеси их вместе со мной, как он хочет, а с оставшимся я разберусь уже сама. Все они понимают, что это полнейший бред. Двух бутылок, что они принесут, даже близко на всех гостей и не хватит. Вероятно, особо гостеприимны они будут только с особо важными бизнес-партнёрами? Или, может, ближайшими отцовскими «друзьями». Разливать напитки даже не имеет смысла — выпивки на столах наверняка ещё больше, чем еды, а нанятый персонал должен выполнять свою работу и постоянно эти горы алкоголя дополнять отдельными предложениями. Нужно ли и дальше говорить насколько очевидно, что это не более, чем очередная умалишённая прихоть? Скарамучча не собирался бегать по отцовским капризам. — Всё в порядке, — Кадзуха мягко берёт его за руку. Он легко и неспешно перебирает, слегка заламывая в вовсе не крепком захвате, его пальцы. То, насколько это нехитрое действие его расслабляет, немного печально. — Это ненадолго. Я подожду тебя сразу у входа. Прийти на торжество и просто стоять у дверей, никуда особо не отходя, было бы странно. Да и не нужно оно ему. Но Скарамучча смотрит на такую знакомую улыбку и знает, Кадзуха это сделает. То, насколько Кадзуху хочется не отпускать и забрать с собой, печально совсем не немного. Но он ведь уже решился, не так ли? Начать отпускать.

***

Ничего не идёт по плану. Банкет точно такой, как он ожидал. Показательно выставленная роскошь, будто они пытаются снять современную адаптацию какой-нибудь Золушки. Огромный зал наполнен всевозможными яствами, пустыми разговорами и застоявшемся ореолом дороговизны. Живая музыка и мёртвая искренность. Он знает, что большая часть присутствующих, как и он, даже не знает по какому поводу хозяин закатил это мероприятие. Никто из них на самом деле не хочет быть тут. Только, в отличии от Скарамуччи, многочисленных гостей приводят их личные мотивы. Привычно красиво на вид и совершенно уныло на деле. Поданное официантом шампанское должно быть великолепно на вкус, но он чувствует лишь тошноту. Что он собирался сделать? Прийти на банкет со своим парнем, быть максимально противными и плюнуть в отца ядом при его дражайшем спонсоре. Мозолить ему глаза от начала и до конца с мстительным удовлетворением. План был прост и продвигался полностью (ну почти) успешно до сих пор. Но что же происходит на банкете? Разумеется, первым же делом он теряет своего сопровождающего и остается один. Говорил ли Скарамучча, что ненавидит Мико? Так вот. Он ненавидит эту лисицу. Во что бы она не втянула его парня, лучше бы ей не покидать банкетный зал. Потому что их главный зал, забитый столькими людьми, ещё терпимое поприще для поисков определённого человека. Нужно только не слишком вежливо пробираться через толпу беседующих о какой-то показной ерунде. Искать пропажу по всему дому? Ебнешься. По крайней мере, он не столкнулся с отцом сразу же. Выпивая бокал залпом, Муча расценивает возможность того, что Кадзуха сейчас вернётся ко входу и они разминутся. Будь они в романтической комедии, вероятность стопроцентная. Но Скарамучча не слепой и Кадзуха, благо, тоже. Людей, конечно, много, но никакой давки и близко нет. Заметить друг друга будет не сложно. Это, по факту, мелочь. Но он раздражён. Почему грандиозная кульминация и их последний день, к которому он морально готовился, пока больше походили на цирк? Второй бокал осушается им так же быстро. В этот раз предложенным напитком оказывается мартини и он лениво жует оливку. Ладно. Может быть, сейчас вопреки всей врождённой вредности он отчасти хочет забить на отца и изначальный план. Возможно, он эгоистично предпочёл бы вернуться назад к долгим поцелуям на диване. Но он давит эти жалкие мысли на корню. Скарамучча не собирается отказываться от принятых решений. Он быстро найдёт Кадзуху и они дадут лучшее представление из возможных публике этого цирка. Он превосходно проведёт время в роли язвы. А затем успешно отпустит въевшуюся под кожу привязанность. — Сынок, а вот и ты. Блестяще. Главный клоун всё же отыскивает его первым. Скарамучча быстро хватает с ближайшего стола бокал с красным вином перед тем, как развернуться в сторону голоса. По какой именно причине — не уверен сам. Не то без провалившегося плана справляться с отцом на ещё трезвую голову слишком трудно, не то перспектива его облить слишком заманчива. Он надевает на лицо самую притворную свою улыбку и вальяжно шагает в сторону заметившего его мужчины. Отец всё так же похож на картонную вырезку. Начиная тщательно уложенными седыми волосами и заканчивая отполированными носками туфель — он сплошной образ с экрана. Ни одного изъяна. И ничего настоящего за совершенной картинкой. В компании двух мужчин он улыбается ему так ясно и любяще, будто его внутренне не перекашивает от внешнего вида сына. — А мы как раз обсуждали твои успехи в университете. Самым большим его достижением в университете было разбитое в прошлом году окно. — Неужели? — смакует он гласные, растягивая слоги, и лишь усмехается шире, — Вы уже дошли до моей любимой части? — Прошу прощения? — хлопает глазами толстячок в синем костюме. Он выглядит знакомо, должно быть уже давний партнёр. — Ну, знаете, — он неспешно отпивает немного вина и хитро прищуривает глаза, — О наградах за успехи. Некоторые преподаватели так увлечены делом, что мне даже тяжело. В кабинете, в подсобке, на лестнице и даже в туалете. Успехи так утомительны. Я всё жалуюсь отцу перед экзаменами на боль в спине. Но разве он может понять? Отец смеется, не позволяя продолжить похабную колкость, будто он рассказал пречудесную шутку. Изворотливая змея. — Вы только послушайте, как закрутил! В остроумии тебе всё ещё не занимать, сынок. — Должен же я хоть в чем-то быть хорош. Было бы несправедливо просто копировать тебя, — как жаль, что в нём тоже течёт эта змеиная кровь. — Ах, ну что ты. Для меня ты всегда будешь во всем хорош, — отец заботливо хлопает его по плечу. Скарамучча хочет сломать ему руку. Смуглый мужчина справа согласно кивает. — О чём я и говорил, Тимофей. Для каждого родителя любой его ребёнок уже лучший по определению. — Но должен же я выбрать, — горестно вздыхает толстяк. — Скарамучча, дорогой. Как видишь, нам очень нужна твоя точка зрения — тон отцовского голоса всё так же противно мягок. Скарамучча знает, что это хуйня полная. Отцу нужно подтверждение собственной правоты. — Господин Тимофей никак не может определить кого из детей признать первым наследником. Поскольку мы уже сталкивались с подобной проблемой, я взял на себя смелость дать ему несколько советов. Он не посмеет. Он не назовёт её имя. Он не превратит это в светскую беседу. — Макото, Эи и Скарамучча всегда были равны в моих глазах. Разве мог я легко выбрать кого-то одного? Родительская любовь просто не позволяла этого сделать. Ебанный мудак. — Поэтому мне пришлось отказаться от точки зрения родителя и взглянуть на ситуацию со стороны руководителя. Каким образом все три элемента достигнут максимальной эффективности? Вот о чём я должен был задуматься. Он ещё и использовал это как пример собственной компетентности. Скарамучча в шаге от того, чтобы разбить бокал о его лицо. — И, как видите, анализ эффективности дал свои плоды. Эи справляется со своей работой безупречно, — он снисходительно улыбается. — Вы безусловно правы. Стратегический подход подойдёт для выбора наследника, но что насчёт оставшихся детей? В этом ведь и загвоздка. Как мне отвести место для каждого? — хмурится толстяк. Звучит так, будто он выбирает в какой комнате разместить новенькие вазы. — Вам и не нужно, говорю же. Они вполне способны сделать это сами. Как пример, с нами и поделится своими планами мой Скарамучча. Не так ли, сынок? Может, в дела компании ничего принести он не в силах, но я никогда не пытался усмирить его свободный дух. Он умный мальчик и наверняка сам решил, как принести семье пользу другим способом. Верно, дорогой? Слышал, ты сегодня пришёл не один. Неужели ты остановился на браке? Кипящая кровь отдается гулом в ушах и липким ядом на языке. Ничего необычного. Скарамучча любил выводить отца из себя, но и тот всегда умел взбесить его в ответ. Этот мудак не переиграет его так легко. Он всё ещё выше того, чтобы бросаться посудой. Обидно, что запланированной красивой победы в этой обоюдной игре на нервах ему не достанется. Но и без всех гениальных планов он никогда не собирался уступать. Если он не сплюнет скопившуюся во рту желчь сейчас, то удавится. — Принести пользу, говоришь? — стоит ему только взяться за свою ехидную речь, и Скарамуччу отвлекает осторожное прикосновение. Рука, обнявшая его за талию, приносит за собой знакомое тепло. И в тот миг оно кажется абсолютно нереальным. Разве возможно было появиться настолько вовремя? Такие совпадения в реальности не случаются. — Солнце, всё хорошо? — но он каким-то образом полностью размывает грань между вымыслом и реальностью. Поворачивая голову в сторону, он хотел бы встретить красные глаза с молчаливым обвинением. Лжец. Пообещал подождать, но позволил Мико себя увести. Но Кадзуха знает его даже лучше, чем нужно и сразу наклоняется ближе. Он встречает мягкие губы с упоением. В нём нет ни грамма былого раздражения, будто странно бережные прикосновения впитывают его губкой. И заменяют непослушными искрами, приятно покалывающими в груди. Он слышит, как со звоном падает на пол отцовский стакан и хочет смеяться во весь голос. Поцелуй быстрый и совсем обычный. Но в отличие от всего на этом банкете, настоящий. Кадзуха обезоруживающе ясно улыбается его отцу, будто тот не смотрит на него, как на только что вылезшего из могилы. Он выглядит и звучит беззаботно донельзя: — Ах, здравствуйте. На счёт вашего предложения, мы подумаем над этим. «Боги, — думает Скарамучча, — Я люблю его». Он наслаждается тем, как падает с чужого лица отточенная маска. Со столь желанным и сладким вкусом превосходства наблюдает за тем, как отец пытается собрать расплескавшиеся, словно напиток в уроненном бокале, слова. И к чёрту представления и излишние усилия выдать из себя что-то ещё. Всё уже великолепно так, как есть. — Кадзуха? А затем откуда-то сбоку звучит женский голос и он чувствует, как в один миг напрягается Кадзуха. Рука с его талии не исчезает, но сжимается немного сильнее. И Скарамучча не может избежать собственного любопытства. С чего бы кому-то из отцовских гостей узнать Каэдэхару? Он поворачивает голову в сторону, откуда шёл загадочный голос, и в голове остается всего две не матерные мысли. Первая — что она тут делает? Женщина ему знакома. Он слышал достаточно историй о ней и её жене от Кадзухи. Он дважды видел её лицо на фотографиях, но сейчас они кажутся до боли недостоверными. Без смешной футболки или небрежного домашнего пучка, она выглядит так, будто может купить всех в этом помещении. «Иногда она похожа на мафиози», — говорил Кадзуха и Скарамучча принял это за шутку. Но каждый её шаг в их сторону давит такой властью, что хочется невольно сглотнуть. Он даже не пытается сосчитать элегантные кольца на её руках и найти среди них обручальное. Вопреки несоответствующей его представлениям ауре, никаких сомнений в личности женщины у него нет. Вторая — она видела. Пиздец. Почему из-за одного маленького поцелуя он чувствовал себя так, будто его поймали на месте преступления? Судя по её тону и направленному на Кадзуху взгляду, Муча случайно очень сильно его подставил. Она же не убьет сына только за то, что тот с кем-то целовался? Скарамучча вспоминает о всё ещё никак не сменившейся позе, в которой они находились. А вот за то, что занимался не пойми чем и скрыл от неё свои отношения, вполне могла бы. Блядь. И что обычно делают в таких ситуациях? Он должен с ней поздороваться? Сказать что-нибудь? Что? Отражение его внутренней паники почему-то повторяется на ещё не успевшим собраться в привычную поддельную картонку лице отца. — Госпожа Нин Гуан, — нервно выдыхает он, натягивая улыбку. И поспешно щелкает пальцами, призывая персонал поскорее убрать небольшой беспорядок. Нет. — Позвольте предложить вам напиток? Это вино превосходно подойдёт после сигарет. — Не сейчас, — женщина останавливается всего в двух шагах от них и скрещивает руки на груди, — Мне нужно поговорить с сыном наедине. — Ох, разумеется, разумеется. Прошу, любая комната в вашем распоряжении. Теплая рука, а вместе с ней постепенно и близко прижавшееся тело, пропадает. Но перед тем, как уйти вслед за матерью, Кадзуха легко сжимает его руку. Словно без слов вновь пытается сказать «всё в порядке», немного успокаивая, и просит подождать. Придурок. Будто ему нужны подобные глупые жесты в такой ситуации. Из всех людей в мире для игры в возлюбленных перед отцом он выбрал сына главы Цисин. Из всех людей в мире он влюбился в сына того самого потенциального спонсора, за которым убивался отец. Он такой идиот. Главным клоуном в этом цирке всё же оказался он сам.

***

— Мне казалось, ты должен был «разведывать обстановку». Казалось, её голос должен разноситься в пустой комнате гласным эхом, но вопрос звучит приглушённо и тает в вечернем воздухе. Мать выбрала для приватной беседы комнату на втором этаже ради балкона. На случай, если от сказанного им у неё вновь вспыхнет желание закурить. Кадзуха не в восторге от поощрения её никотиновой зависимости, но не возражает зажатой в руках пачке сигарет и опирается о перила рядом с ней. — Ты же знаешь, что я не могу ничего поделать с бюрократией. — Я не о университете. Обживаться на новом месте можно разными путями, но уж точно не появляться на мероприятиях моих конкурентов. Ещё в школе другие дети часто говорили, как необъяснимо боятся фразы «дома поговорим» от своих матерей. Не могут ничего поделать, кроме как вспоминать все возможные проступки. В его случае её аналогом стало «мне нужно поговорить с сыном наедине». Нин Гуан не разбрасывалась своим временем. И коли ей нужно было поговорить с ним, ждать до многозначительного потом она не станет. Она расставляла приоритеты, а не попавшим в первостепенную категорию уже доводилось дожидаться разговора с ней. Так, спустя года, Кадзуха не мог инстинктивно не напрячься от столь привычных слов. Пусть разумом и понимал, что беседа не будет страшной, но как и любой провинившийся ребёнок начинал придумывать объяснения да оправдания. — Я даже не представлял, что он — та самая гиена, о которой ты говорила. Он считает тебя своим спонсором. — Как и должен, — улыбается женщина. Кадзуха невольно хмурится. — Долго ты ещё будешь водить его за нос? Когда Воля небес Цисин выразила интерес в расширении бизнеса на новой территории, местные бизнесмены сыскали в этом намёк на её готовность сотрудничать. Но слова матери были весьма буквальны. Она открывала новый филиал. Это и стало основной причиной переезда Кадзухи обратно на родину, сюда планировала перебираться вся его семья. Что касается жадных до её денег, вроде отца Скарамуччи и Эи, они сами того не подозревая боролись за право стать матушкиной пищей. Чётко демонстрировали потенциальные новые отрасли, которые она могла прибрать к рукам. Не могло же расширение до нового филиала ограничиться только новым зданием и более удобными путями транспортировки. — И не планировала, он выполняет всю работу самостоятельно. Кроме того, дорогой, ты же не надеешься, что за такими вопросами я забуду изначальную тему беседы? Не расскажешь мне наконец, что тут забыл? Кадзуха не слишком надеялся, но попытаться стоило. Объяснить всё было слишком трудно. — Меня пригласили. — Я догадалась. Тот мальчик, полагаю? Не припомню чтобы мы воспитывали тебя настолько сурово, чтобы хотеть полностью спрятать свою личную жизнь. Он чувствует, как краснеет под её проницательным взором. Промолчать сейчас будет проявлением крайнего недоверия и сильным оскорблением для матери. Если о сегодняшнем узнает Бэй Доу, станет только хуже. Двадцать звонков в день с наигранными рыданиями и ужасными историями минувших дней он не вынесет. Но что он должен сказать? Его личная жизнь была сложной. «Это не то, что ты подумала. Ему нужен был фальшивый бойфренд из-за семейных обстоятельств и я вроде как согласился. Ну знаешь, социализация, новый опыт и мне хотелось узнать его получше? А потом всё немного закрутилось. Много закрутилось»? Звучит ужасно, даже упустив детали. — Мы не вместе, — в итоге говорит он, — Но я хотел бы, чтобы это изменилось. Мать смотрит на него с чистым недоумением, тихо выдыхает и достает из пачки сигарету. Курила она лишь недавно, так что и зажигалка всё ещё лежит внутри упаковки. Он знает, что зажигалка у неё старая и дешёвая, купленная ещё когда нынешняя леди из высшего общества была подростком из обнищалой семьи. Тихий росчерк и пламя танцует меж её пальцев, касаясь тонкой сигареты. Её губы касаются фильтра и вскоре среди стремительно наступающей темноты небосвода появляется и растворяется тонкий завиток дыма. — Не говори мне, что он просто с тобой играет. Кадзуха качает головой. Скарамучча был до грубого честен, даже когда намеренно прятал одни эмоции и скрывался за другими. Может быть, он не мог уверенно сказать будто знает, что происходит у того в голове. Но он знал с каким человеком проводил свои дни. То, что он не хотел обсуждать их «после» немного ранило, и всё же обязательно плохого смысла не несло. — Всё просто… сложно. Но мы решим это, надеюсь. Нин Гуан смеется. — Молодость, — выдыхает она, — И что прикажешь мне с тобой делать, дорогой? Родниться с конкурентами мне не по вкусу. Особенно с этим. Так что, если уж серьезно настроен, уведи сперва его из семьи. — Ну не издевайся, — он ненадолго прячет лицо в ладонях. И за что ему достались эти неловкие разговоры? Никому никакого зла же не делал, честное слово. — У них сложные отношения, так что не волнуйся. И можешь заключить сделку с дочерью, она точно завладеет компанией через несколько лет или после твоих махинаций. И не говори маме, пожалуйста. Диалог вьется легко и неспешно, пока Нин Гуан намеренно растягивает единственную сигарету, а он высматривает постепенно появляющиеся на небе звёзды. Пусть начинается «поговорить наедине» с иррационального детского страха, но заканчивается покоем на душе. Пожалуй, это помогает. Мать уходит первой. Кадзуха любуется уже чётко проступившими в ранней ночи звёздами ещё минуту. А затем с решимостью сделать сегодня что-то со своей сложной личной жизнью шагает за дверь. Лишь чтобы мгновенно быть втянутым обратно.

***

Когда его внезапно с силой толкают и резко хватают за ворот рубашки, это действительно ошарашивает. Настолько, что он даже не замечает, в какой момент хватка исчезает, а спина касается мягких простыней. Здорово, что выбранная матерью комната была гостевой спальней, в которой имелась большая кровать и набивать ни о что синяки не приходится, конечно. Но большего смысла странная ситуация оттого не приобретает. С появлением весьма недвусмысленного веса на его коленях в совершенно двусмысленной позиции, он уже скорее явный смысл отрицает. Приподнимаясь на локтях и не самым удобным образом всё же принимая сидячее положение, Кадзуха оказывается с ним лицом к лицу. — Что случилось? Даже в тусклом свете, льющемся лишь со стороны открытого балкона, он прекрасно видит влажный блеск в самых невозможных глазах, которые ему приходилось встречать. Скарамучча очевидно пьян и, вполне возможно, настолько же зол. Насколько долго длилась их с матерью приватная беседа? Он мог измерить её только как «чуть дольше, чем одну сигарету», что в теории априори не должно являться особо большим числом. — Он переобулся. Оказывается, связи с Цисин позволяют продать сына кому угодно и уже похуй на любые принципы, — Скарамучча недовольно ворчит себе под нос, но расстояние между ними достаточно мало, чтобы громкость сказанных слов не имела ни единого значения. Заложенный в них смысл легко понятен. Он пьян и расстроен. — Мне жаль, — он деликатно прикасается ко вновь сомкнувшейся на его одежде руке. Кадзуха не знал, что так получится. Не мог знать. Медленно, расслабляющими поглаживаниями, разжимает напряженные пальцы. Но взять себя за руку Скарамучча не позволяет. Вместо этого, крепко сжав его плечи, обустраивается удобнее. И, признаться, Кадзуха предпочёл бы чтобы его «удобнее» обозначало «подняться на ноги», а не продолжить сидеть на нём, прижавшись только плотнее. Однако его мнения никто не спрашивает, безжалостно заставляя внутренне сгорать от стыда меж широко разведённых бёдер. — Плевать. И на отца, и на Цисин, на всё плевать, — говорит казалось бы усиленно издевающийся над ним Скарамучча, окончательно сокращая и без того малое расстояние. И Кадзуха так немыслимо слаб перед ним. Отвечая на оголодавший поцелуй, он ставит под сомнение трезвость собственного ума. Затуманенное сознание отрицает все мысли до единой, пропуская сквозь плотную пелену лишь крупицы окружающего мира. Мира, что сужается до одного человека. До холодных пальцев, передвигающихся к шее и впивающихся в кожу намертво, словно опасаясь его исчезновения. До влажных губ, отдающих тягучим привкусом неразличимого алкоголя. До горячего языка, столь прытко и жадно хозяйничающего во рту. До приглушенного урчащего звука, рождающегося с тем, как его руки подсознательно хватаются за стройные бёдра. До неутолимого жара и гулкого сердцебиения, подобно кровеносным сосудам расползающихся по всему телу и заполняющих собой каждую частицу его естества. Будто под наваждением, он неотвратимо утопает в этих чувствах. — Давай сделаем это, — разгорячённое дыхание неровно оседает на ещё покалывающих губах. Счёт времени безнадёжно потерян, но лишенный непосредственного опьяняющего воздействия чужих уст его разум более не позволяет оставить думы на задворках. Кадзуха понимает, к чему он клонит, это весьма очевидно. И так же чётко он осознает, насколько это плохая идея. Закрывает глаза на миг, сбрасывая застывшую перед ними гипнотическую пелену, собирая былое душевное спокойствие по крупицам, и отрицательно качает головой. — Не хочу, — то, насколько твердо звучит его собственный голос во вновь воцарившейся тишине, приятно удивляет. Когда он собирался сделать что-то со своей личной жизнью, он имел в виду открыто поговорить и установить новый, желательно официальный, статус их отношений. Не резко перепрыгивать на иной уровень в них и усложнять даже больше. Но Скарамучча дуется и это жестоко. Потому что Кадзуха всё ещё находит это очаровательным. То, как он слегка надувает губы, обижаясь, очаровательно. То, как он тихо ворчит себе под нос очаровательно. То, как он смеется очаровательно. То, как не способны на самом деле лгать его волшебные глаза очаровательно. То, как краснеют от смущения его уши очаровательно. То, как недовольно морщится его лицо по пробуждению очаровательно. То, как заметно он время от времени прячет улыбку за грубыми словами очаровательно. То, как упрямо он ненавидит проигрывать и действовать по указке, но всегда идёт на уступки ради близких людей очаровательно. То, как легко мёрзнут его руки очаровательно. То, как он каждый раз забывает подождать, пока чай или кофе остынет, и кривится после первого же глотка очаровательно. Любая мелочь кажется ему очаровательной, потому что Кадзуха полностью очарован самим Скарамуччей. И Скарамучча совершенно бессовестно его слабостью пользуется. — Почему? Я тебя не привлекаю? Они оба знают, что это не так. Уже не его фальшивый парень из чистейшей вредности ёрзает, намеренно проезжаясь задницей по весьма красноречивому признаку возбуждения, не менее красноречиво свидетельствующего о его привлекательности. И злорадно усмехается его негромкому шипению, лучась превосходством. Небеса, его угораздило связаться с таким паршивцем и увязнуть в нём с головой. — Это не так. Но… — Тогда хватит ломаться. Секс по пьяни — очень паршивая идея. Даже, если сам он трезв, а Скарамучча — тот самый осознанный пьяница, полностью контролирующий свои действия. Смягчающих обстоятельств, позволяющих игнорировать факты, в данном случае не существует. Он влюблён в этого проклятущего парня и не собирается испортить всё, что они уже выстроили, в минутном плотском порыве. Каэдэхара вполне способен думать нужной головой. Согласны ли с ним чужие руки, торопливо выдернувшие пуговицы жилетки и уже переходящие на расстегивание рубашки? К сожалению, не слишком. — Пожалуйста, давай не будем. Устало выдохнутая просьба остается упрямо проигнорированной и отдается лёгким укусом на шее. Ну и где тут осмысленность? Под градусом он с легкостью потерял тормоза, целиком и полностью уходя на поводу желаний. Оставаться здравомыслящим отвратительно. Ему стоило просто напиться самому и сожалеть по утру, а не вариться в болезненной смеси противоречивых эмоций. Однако, к сожалению, он не стал бы этого делать. — Скарамучча. Слова для разгорячённого и помутнённого разума так и остаются пустым звуком, пролетая мимо. А очередной укус на чувствительной коже неизбежно вызывает волну неконтролируемых мурашек. Жажда одурманивающе заразна. Хочется вновь смять тонкие губы и дать волю собственным зубам, хочется касаться разгорячённой кожи и узнать насколько чувствительной она может быть. Хочется много чего и смущаться похабным фантазиям сил не находится. Все они уходят на поддерживание хрупкого баланса разума, что вопреки всем испытаниям обязан оставаться спокойным. — Котёнок? Благо, следующая натянутая попытка привлечь внимание всё же оказывается успешной. Скарамучча отрывается от его практически полностью расстегнутой рубашки, резко отшатываясь. Добившись участия от остатков рациональности и осознанности в синих глазах, он неминуемо ожидал чужого раздражения. Но сталкивается лишь с собственным изумлением. Раскинувшаяся перед ним под покровом темноты картина перехватывает дыхание. Краснота, растекающаяся по бледной коже подобно неосторожно пролитой краске, делает и без того неимоверно красивого человека над ним похожим на произведение искусства. Зарождаясь на кончиках ушей она размашистыми мазками стекает к шее, окрашивая её жаром вплоть до линии ключиц и наверняка дотягиваясь аж к скрытым пиджаком плечам. Мягкими похлопываниями, будто пудра, она оседает на щеках. Её хочется попробовать на вкус. Сглатывая внезапно накопившуюся во рту слюну, он инстинктивно сильнее сжимает руки, позабыв о их местонахождении. И ощущение, как тотчас мелко вздрагивает от этого подтянутое тело, нисколько не то, что ему сейчас необходимо. Внутренне умирая, Кадзуха думает, что некие таинственные высшие силы определённо должны его ненавидеть. Прочищая горло, он ослабляет хватку и переходит к легким поглаживаниям. Расслабляющими движениями, медленно рисует подушечками пальцев крохотные круги и неровные завитки. Кого именно нехитрые действия изначально должны успокоить — тот ещё вопрос, но постепенно работают они так же двусторонне, как и раззадоривающие поцелуи. Не в силах найти достаточно убедительных слов, призванных как следует достучаться до не слишком трезвого сознания, он мягко произносит правду. — Наверное, я немного старомоден, но я хочу сделать всё правильно. Без опьянения, открытых дверей и всех людей этажом ниже, среди которых всё ещё находится моя мать. Хотя, может быть, я не против обсудить два последних пункта, если уже на трезвую голову ты будешь хотеть этого. Но первое обязательно. Потому, что ты мне очень нравишься. Понимаешь? Кадзуха догадывается, что не слишком понимает. За линзами выпивки его мир заметно упрощается до базовой логики. Если нравится и желание взаимно, так в чём проблема? В пресловутой осознанности действий и чёткой уверенности в этой самой взаимности. Вопреки ожиданиям, Скарамучча кивает его словам болванчиком. — Ладно, — соглашается он, однако накатившее облегчение от маленькой победы не длится долго: — Но мне тяжело. Если мы не будем заходить до конца, то можно ведь? Маленькая победа оборачивается маленьким компромиссом в один миг. Юркие пальцы уже возятся с ширинкой до того, как он даже успевает обдумать сказанное. Кадзуха обычно не матерится, но в тот момент ругательство почти просачивается сквозь сжатые зубы. Это коварно. И действительно, очень тяжело. Под аккомпанемент тонко ноющей совести его выдержка наконец ломается. Алый румянец под его губами ощущается таким же горячим, как и выглядит. Сбросить напряжение относительно разумно, не могут же они выйти в таком виде или глупо ждать, пока возбуждение спадёт. Невысказанное оправдание звучит жалко. Кадзухе кажется, будто после всех усилий закончить вещи правильно, он в итоге заключает сделку с дьяволом. Но дьявол сжимает сразу две головки в руках и думать получается очень плохо. Проводить языком по острым ключицам и оттягивать кожу зубами только для того, чтобы стереть слабый след поцелуями, поднимаясь всё выше, тягуче сладко. В противовес быстрому и хаотичному темпу. Скарамучча не отличается терпением. Его руки с силой скользят по длине резкими движениями, почти грубо выбивая заветное трение друг о друга. Смешивая и размазывая природную смазку только чтобы усилить тесную хватку или ускорить ритм. Никакой романтики, только долгожданное и необходимое удовлетворение. И он принимает правила, пробираясь ладонями под слишком большой пиджак, лаская бесконечными прикосновениями нежную кожу, и поглощая в глубоких поцелуях каждый звук, до того как он сорвется с чужих уст. Когда воздуха нещадно не хватает, а перед глазами пляшут цветные искры, Кадзуха больше не различает богов и демонов. Не знает, что считать правильным, а что ошибочным. Единственное, что остается в его голове, это Скарамучча.