Фасад

Не говорить с Яэ Мико, не слушать Яэ Мико и никогда не пить с Яэ Мико. Скарамучча правила знал. Он сам их создал. Но, вот сюрприз, он проебался. Настолько, что утром прятал голову под подушкой, обещая себе провести так всю жизнь. Ебучая Мико, ебучий работающий через жопу мозг и ебучее сердце, разрывавшееся теперь от переизбытка чувств. В памяти раз за разом повторяются события прошлой ночи, подобно киноплёнке. Ему хочется кричать. Вчера он надрался от безнадёги да абсурда собственной ситуации и по пьяни уверенно решил, что всё. Пошла пизда по кочкам, пора лишаться девственности. Чтобы совсем терять нечего уже было. И казалось бы, приехали, пиздец. Но нет, весь сок только начинался. Потому что Кадзуха был слишком хорош для всяких бухих придурков и имел голову на плечах, а Скарамучча повёл себя как мудак и натворил хуйни. Хотелось сдохнуть от стыда. Но как настоящий сильный, непоколебимый и уверенный в себе мужчина он должен собрать яйца в кулак. Поехать к Кадзухе, обсудить вчерашнее и извиниться. Он же не ссыкло какое-то. «Потому, что ты мне очень нравишься», — эхом звучат слова из совсем не туманных воспоминаний. Кадзуха действительно имел это в виду? Или просто заговаривал пьяницу? А когда сказал, что тоже хочет этого, было ли это под влиянием момента? Правда был согласен на то, что они делали, или сдался под давлением? Было ли оно настоящим или лишь надуманным и мимолётным? Когда он целовал его, когда оставлял легкие укусы на шее, когда говорил заставляющие сердце гореть огнём слова, когда прикасался так бережно и алчно одновременно. Когда заставил опьянённое сознание поверить, имел ли он это в виду? Скарамучча выбирается из кровати и не сбегает от своих проблем. Он от них тактически отступает, соглашаясь на приглашения Аякса. Студенческая вечеринка, о которой не так давно (а кажется, что прошли месяцы) они говорили в баре, оказывается сегодня. Обычно Муча и не подумал бы там появиться. Второй день подряд ходить на ненужные ему мероприятия? Может, ещё и социализироваться прикажете? Но не зря говорят, что любовь заставляет делать удивительные вещи. Лишь бы о ней не думать Скарамучча добровольно отправляется проводить время с Чайльдом с самого утра. Как низко он пал. Дома у Чайльда его встречают ящики лимонов. Судя по содранным наклейкам на некоторых, минимум половина из них ворованные. А ещё они возвышающимися горами занимают большую часть прихожей. — Я ничего не спрашиваю, ты ничего не спрашиваешь, — говорит он, переводя взгляд с сотен лимонов на лицо Тартальи, только было открывшего рот. На нём ядовито желтая футболка с красноречивым лозунгом «Лучший пивной пловец», а на голове, кажется, прошелся ураган. Вчерашний день явно был полон на события не только для него. Мона бы сказала, что это всё какой-нибудь ретроградный Меркурий в левой пятке Ориона. Скарамучча догадывается, что они просто оба долбоёбы. — Дружище, я так и знал, что ты всегда хотел провести с нами время на предвечериночной тусовке, — широко улыбается Тарталья, принимая условия. Что уже удивительно, учитывая как сильно того должно съедать любопытство о исходе ставок. Что это за тусовки Скарамучча предпочитает не спрашивать. Ответ ему точно не понравится, а убить время до вечера где-то ещё нужно. Из кухни разносятся отвратительные завывания, очень смутно напоминающие текст какой-то песни. В их источнике, валяющимся на полу с игрушечным биноклем, он узнает кандидата на роль фальшивого парня номер два и вместо приветствия пинает его со всей силы. Нечего напоминать своим существованием о закончившихся вчера поддельных отношениях и вообще. Заслужил. Номер два отзывается отборными ругательствами и бросает в него биноклем. Так Скара окончательно знакомится с «другим лучшим другом» Тартальи по имени Кэйа. — Значит так, бранда, что у нас на повестке дня… — Что бля за «бранда»? — прерывает он начавшего было очевидно дурацкую речь Чайльда. — Банда братанов! Так вот… — Исключи меня из этой хуйни, фу. — Да дай договорить, — Чайльд корчит лицо в притворной обиде, а Скарамучча закатывает глаза, скрестив руки на груди. Кэйа относительно флегматично жует виноград, — Чем мы сегодня займёмся? — Будем бросать лимоны с крыши и петь Аллилуйя, — поднимает руку Кэйа. — Отличная идея, дружище, но нет. — Отправим их по почте в секс-шоп? Типа покупаем ваши хуи за наши лимоны? — Ты ебанутый или тупой? — вопрос Скарамуччи риторический, но Кэйа отвечает: — Да. А может, ну его? Поискать кнопку отмены? Встретиться с Кадзухой опасно для жизнеспособности его сердца, но с этими ребятами он потеряет уже мозг. Не так уж это и страшно, поговорить. Быть может, всё было взаправду. Быть может, его чувства полностью взаимны. Перед глазами возникает призрачный образ лица Кадзухи, принявшего выражение отвращения. Брезгливости. Сочувствия. Вины. Быть может, и нет. — По коням, бранда, мы пробираемся в офис декана и покупаем каждый лист с провинностями за лимон! Ладно. Без мозгов прожить вполне возможно, Чайльд тому прямое доказательство.

***

Всё, что происходит на факультете международных отношений, остается на факультете международных отношений. Скарамучча повторяет это про себя, словно заклинание, закрывая собственные воспоминания о прошедшем дне за длинным паролем в спрятанной глубоко в голове условной папке. Метод ничуть не надёжный, но он может хотя бы притвориться. Так же как делает вид, что не отвлекается на каждую светлую макушку в толпе. Привычный бар непривычно напоминает шумный клуб. Разной степени трезвости студенты громко говорят, перекрикивая музыку, смеются и сжимают в руках полные алкоголя стаканы. Танцуют, играют в игры и обжимаются по углам. Он натыкается на бесстыжую парочку, сосущуюся прямо посреди зала меж двигающуюся в ритм музыке тел. Всем на обозрение, будто опьянённые друг другом. Отвратительно. Обычно Скарамучча грубо растолкал бы их, пробираясь к барной стойке. Но сегодня он не пьет. — Дружище, ты чего? — орёт ему на ухо Чайльд, поглядывая на сок в его стаканчике с высшей степенью озадаченности. Скарамучча тычет средний палец ему в лицо. Окружившая их компания совсем незнакомых ему людей хохочет. Они играют в «я никогда не», пока он просто есть. Сидит рядом, лениво потягивает гранатовый сок и сам не понимает чего. Какой смысл ему находиться на этой вечеринке? Он не участвует в разговорах, не танцует, не играет и не пьет. Он даже не хочет тут быть. Но то, что он хочет, невозможно. Повернуть время вспять, переписать историю. Скарамучча думал о подобном слишком часто за свою жизнь, чтобы не знать о его недостижимости. Если бы не было никакого странного плана о фальшивых отношениях, если бы они начали по другому, если бы он не делал глупости с самого начала. Могли бы они закончить сегодня вместе по настоящему? Он ненавидит свои мысли. Глупые, уязвимые перед проросшими внутри чувствами, они так раздражают. Скарамучча чувствует себя сопливой школьницей, убивающейся за первой влюблённостью. Ну, или школьником, чего уж. Чувствуют ли все себя в такие моменты одинаково? Он не знает. Его такая первая влюблённость появилась, когда ему перевалило за второй десяток, и затянула так глубоко, что стала любовью. Скарамучча резко выбирается из-за стола, бросая Тарталью на вероятно весёлую компанию, и пробирается сквозь многочисленные тела на улицу. Ему нужно остудить голову. На улице сразу же несёт запахом сигарет. Редкие студенты, вышедшие покурить, переводят на него не слишком заинтересованные взгляды и тут же возвращаются к своему увлекательному занятию, затягиваясь новой дозой никотина и выдыхая сизый дым. Скарамучча не останавливается их рассмотреть, сразу заворачивая за угол. Бытие завсегдатаем имеет свои плюсы. К примеру, ему хорошо известно в которой подворотне за баром можно остаться одному. Если только другой постоянный клиент не решит закатить драку или отказаться от компании других курильщиков. В чём Муча сильно сомневается. Прислонившись к стене, он чувствует как холодят спину неровные кирпичи. Слабый холодок, проступающий сквозь ткань куртки, тонко контрастирует с жаром, отдающимся внутри. Сползая на корточки, он опирается руками о колени и прячет меж ними лицо. Тихо выдыхает, сталкиваясь с главной проблемой своей жизни. Самим собой. Тот, кого ему так хочется, писал ему сообщения на протяжении всего дня. Скарамучча усиленно игнорировал каждое из них, начиная с незавершенной строчки, отражающейся на экране блокировки ещё утром. «Ключи на тумбочке в прихожей. Я должен был…», говорил так и не открытый полностью текст. Он знал, что уснул вовсе не в своей кровати и вполне догадывался, кто мог отвезти его домой. Кадзуха всегда был заботлив. А Скарамучча пролистывал светящийся непрочитанным диалог, притворяясь, что ничего не видел. В этой жизни он порядком поднаторел в притворстве. Нужно оно или нет. Он слишком напуган неудачей и слишком горд, чтобы это признать. Его уединение нарушают негромкие шаги. Ну конечно. Только возьмешься копаться в собственной голове, как обязательно что-то да помешает. Будто решать проблемы слишком легко и всевозможные помехи на пути крайне необходимы для соблюдения баланса. Волей судьбы именно сейчас некий привередливый курильщик избрал популярную для драк (и поисков пропавшей обуви) подворотню. Скарамучча не позволяет незваному компаньону нарушить ещё и какую-никакую тишину, поэтому действует на опережение. — Одолжи сигарету, — говорит он далеко не приветливым тоном, не поднимая головы. — Я думал, ты не куришь. Неожиданный голос заставляет его вздрогнуть. Сердце замирает на миг и больно ударяет о грудную клетку, стремительно заходясь вновь, когда их взгляды встречаются. Будь он пьян, списал бы всё на игры собственного сознания. Но он не. Совсем не иллюзорный Кадзуха прав, он не курит. И, пожалуй, не смог бы сейчас начать даже под угрозой смерти. Заторможенный мозг попросту не воспринимает ничего, кроме стоящего всего в нескольких шагах человека. Способность думать засыпает в неловкой тишине, пока они пристально пялятся друг на друга. — На счёт вчера… — Что ты тут… Они говорят одновременно. Вопросы сливаются воедино, теряясь в звуках и не обретая своего завершения. Наверное, ему нужно встать? Может, тактически отступить? Он точно бегает быстрее и знает район лучше. — Я хотел спросить… — Слушай, я не… Опять. Скарамучча всё же поднимается, но не сбегает. — Извини, давай ты… — Сука да что за… И опять. Хочется не то кричать от глупости ситуации, не то смеяться до слёз. И на сей раз Скарамучча себе в желаемом не отказывает, когда Кадзуха тоже раздаётся хохотом. Они такие придурки. Вместо драматичной и чувственной сцены выяснения чувств, не могут связать и несколько слов, а затем просто смеются над собой же. Нервы и волнения никуда не пропадают, но самобичевание лопается мыльным пузырём. Избегания неделями, возникающие на пустом месте недопонимания и красивые сцены, как из фильма, у них не работают. Пусть всё и так похоже на вымышленную глупую комедию, но десятки историй о любви не подготавливают его к не менее идиотской реальности. Пожалуй и бесконечная карусель домыслов продолжать крутиться вовсе не обязана. Сжимая до боли кулаки, он смотрит неизвестности в глаза. Не ища оправданий, не сбегая и не прячась за нескончаемыми стенами. Будь, что будет. — Что ты хотел сказать? Пусть воздух застревает в горле комом, а между ребер остро колет страхами и волнениями. Но он должен расставить всё по местам. Историю не изменить, можно лишь продолжать её писать. И что новое предложение, что новый абзац, какими бы они ни были, начнутся только после точки. — Много чего, на самом деле, — Кадзуха неуверенно почёсывает шею и слабо улыбается, — Ты не отвечал весь день, я беспокоился и нам о многом ещё нужно поговорить. Но, наверное, не так уж это всё и важно. Важная часть в том, что… Он замолкает, подбирая слова, и решительность Скарамуччи тает с каждым мгновением затянувшейся паузы. Это точно о вчерашнем. «Извини, но лучше больше никогда не будем общаться»? «Было мерзко»? «Ты отвратительный»? «Это ничего не значило»? «Я не могу ответить взаимностью»? «Давай обо всём забудем»? Он такой придурок. Это не карусель, а ебучие американские горки. Не слишком ли позорно умирать, задохнувшись от тщательно скрываемой паники? — Фальшивые отношения вчера закончились, верно? Нам больше не нужно ничего делать для твоего отца или других. Слова вонзаются в тело незримыми гвоздями. Кадзуха прав, их больше не было. — Так что, может, пора делать это для себя? В смысле, это вроде как предложение, а не то, что нужно сказать. Но… Не хочешь начать отношения ещё раз? Будешь моим настоящим парнем? Забитые ранее невидимые штыри в единый миг кажутся совершенно невесомыми и рассыпаются фейерверком в голове. Скрежет меж ребрами оборачивается барабанным боем обезумевшего сердца, но воздуха всё так же не хватает. Лицо Кадзухи пестрит краснотой даже в тусклом свете уличных фонарей и вывесок, пробивающемся из-за угла. Хаотичные мысли собираются вместе заторможено, будто набитые ватой. Он не ослышался? Так можно было? — Ты мне нравишься, Скарамучча. Тихие слова оглушают. Ударяют по искрящим проводам эмоций добивающим выстрелом. И в пожирающем всё внутреннем огне тонут все грязные примеси из тревог, раздражения и сомнений. Когда он вновь прикасается к столь желанным губам, никаких спутанных узлов из сложных чувств не остается. Тонкая черта внутренних демонов, граничащая с взрывом, в конце концов пересекается. Но волна его оказывается не разрушительной. Чувства бывают поразительно просты. Самовозгорающееся пламя, охватывающее его изнутри, зовётся восторгом. Целуя своего настоящего парня в зачуханной подворотне у шумного бара, он чувствует себя счастливым. — Это «да»? — смеется Кадзуха негромко и звук этот оседает у него на губах. — Это «заткнись и целуй меня», придурок, — фыркает незлобно Скарамучча, пробуя мягкий хохот на вкус. Он так долго твердил себе, что они — лишь фикция, подделка, искусственно выстроенный фасад. И полностью упустил из виду то, что пряталось внутри этой возведённой оболочки. За фасадом никогда не было пусто.

***

Стены родной квартиры плывут перед глазами так, как никогда прежде. Во рту его не побывало и капли алкоголя, но чувствует себя он пьянее, чем когда-либо. Опьянённый прикосновениями, опьянённый безмолвными словами, опьянённый эмоциями. Скарамучча не подозревал насколько человека может пьянить обычное счастье. Когда разгорячённые поцелуи становятся всё развязнее, когда он нетерпеливо сбрасывает красный кардиган на пол, когда втягивает столь притягательное тело в комнату за собой и когда матрас легко пружинит под весом двух человек. Ни одну из возможностей передумать и остановить всё Кадзуха не использует. Мягко выводит большими пальцами известные только ему узоры на оголённой шее и с чувством отвечает. Он отстраняется только когда оба они успевают потерять половину одежды. Губы его влажно блестят, а в глазах горят те же жгучие искры, что пляшут по внутренностям Скарамуччи. — Уверен, что сегодня подходящее время? — переспрашивает он. И такая осторожность была бы милой, не пытайся Муча затащить его в постель уже второй день подряд. Гордость практически скрипит с тем же грубоватым звуком, что и открытый ящик прикроватной тумбочки. — Только попробуй дать заднюю сейчас, я тебя ебну. Смазка и неоткрытая пачка презервативов, которые он купил ещё черт знает когда дабы не ударить в грязь лицом перед Чайльдом и поддержать имидж, летят в красивое лицо его недогадливого парня. Он состоит в отношениях уже примерно пол часа (а учитывая их неофициальную часть, то дольше двух недель), нахуй неопытность. Не для того он раньше ломал руки за любые посягательства на свою задницу, чтобы от неё теперь настоятельно отказывались. — Или ты так боишься не справиться? — усмехается он с чистейшим, точно концентрированным, вызовом на лице. С силой дёргает за ремень чужих брюк, заставляя Кадзуху шипеть под нос. И смакует насыщенный азарт, смешанный с жадным желанием. Возможно, Скарамучче не стоило этого делать. Но он никогда не был здравомыслящим человеком. И, когда мочку предательски краснеющего уха внезапно легко оттягивают зубами, на здравомыслие ему совершенно плевать. Как и на всё остальное, если честно. Он стягивает тонкую резинку с длинных волос и с нетерпением зарывается в них пальцами. С каждым оставленным на коже трепетным поцелуем, вплетённым в длинную и витиеватую цепочку, похоть растекается по телу пролитым мёдом. Сладким, тянущим и вызывающим чудовищную жажду. Неуклюже освобождаясь от штанов, он оставляет на нетронутых солнцем плечах россыпь собственных следов грубыми укусами. Почти невесомо зализывая пострадавшую кожу в следующий же миг. Ему нравится хриплый звук, который издает Кадзуха сквозь зубы. Нравится, как в момент укуса, горячие пальцы сжимаются на бёдрах сильнее. Как томительная ласка обретает более резкие оттенки. Холодная смазка, невзначай пролитая на чувствительную внутреннюю сторону бёдер, заставляет невольно вздрогнуть. Кадзуха тяжело сглатывает и, стоит ему только открыть рот, как вся позабытая неловкость накатывает разом. — Сразу же говори, если будет больно. И если хочешь остановиться. Нам некуда спешить, ладно? Скарамучча мечтает о том, чтобы он поскорее заткнулся. И, желательно, вернулся к делу. Отводя глаза, он выплёвывает настолько недовольное, насколько только может в своём очень возбуждённом и немного смущённом состоянии: — Да хватит уже медлить! Следующим звуком, вылетающим изо рта под похабное хлюпанье разогретой от тепла рук смазки, он не гордится. Первый палец внутри ощущается слишком инородно. Но странность новых ощущений заглушается до жестокого тягучим поцелуем. Мягкие губы, которыми он вероятно никогда не сможет насытится, с упоением сминающие его собственные. Проглоченные обрывки слов, легко рокочущие в горле. Горячий язык, двигающийся донельзя неторопливо и податливо позволяющий забирать инициативу, испивая алчными глотками непреодолимую жадность. Ему всегда было мало. Хотелось ближе. Хотелось больше. Хотелось ещё. Он сжимает светлые пряди в кулаке сильнее, потеряв счёт осторожно двигающимся внутри пальцам. Хотелось заполучить Кадзуху целиком. Забраться под кожу, осесть в лёгких, оплести вьющимся плющом сердце. Поглотить каждый неведомый другим кусочек красивой души, запивая столь незнакомой доселе нежностью. Пальцы, обращающиеся с ним непозволительно бережно, в один момент надавливают на какую-то особую точку и Скаре кажется, будто по всему телу стремительными линиями проходит электрический разряд. Последние искры его пляшут цветными пятнами перед совсем уже не трезвым взором. Окончательно разрушаются во внутреннем пламени любые остатки терпения с ломанным «быстрее», слетающим с губ. Он не забирается под кожу, не оседает в легких и не оплетает вьющимся плющом сердце. Он утопает в разделённых на двоих чувствах, заполучая Кадзуху только себе иным способом. Сперва это тяжело. Даже несколько болезненно, вопреки столь старательной подготовке. Но Скарамучче плевать. Он сам же резко насаживается до конца, срывая сразу два болезненных стона одновременно. Он получает ближе, он получает больше. И с открытым вызовом на наверняка красном лице криво усмехается, встречаясь с Кадзухой взглядами. Глаза в глаза, не отрываясь. Он получает ещё. И с каждым последующим толчком он всё лучше понимает отчего же большинство людей так одержимы сексом. Это хорошо. Очень хорошо. До хриплых стонов и влажно блестящих глаз хорошо. До спутанных мыслей и лишённых отчёта действий хорошо. До потрясающего единодушия и полного исступления хорошо. Сплетённые пальцы, крепко сжатых вместе рук. Сплетённое дыхание, разделённых поцелуев. Сплетённые тела, двигающиеся в едином хаотичном ритме. И сплетённое удовольствие, побирающееся гораздо глубже физических ощущений. Плотнее некуда. Истомленный наслаждением, он чувствует себя таким по глупому открытым. И странно счастливым, вглядываясь в отражение тех же эмоций на румяном лице Кадзухи. Он выглядит так, будто за открытостью той находит не совершенно неприглядную сущность, а самое прекрасное сокровище. Все тщательно выстроенные внешние слои осыпаются белой крошкой, когда уже его собственная персона покрывается длинными трещинами. Но впервые в жизни Скарамучча вовсе не против. То хрупкое и живое, что прячется за его фасадом, льнет к приятному теплу. — Я люблю тебя. И в нём с готовностью растворяется. Обнаженный до искренности, он шепчет такие же глупые слова в любимые уста. Позволяет им растаять в уютной темноте, скрытым от всего мира и миру предназначенные. В мягкой улыбке на любимом лице он видит мириады звёзд и ими же рассыпается. Однажды, пойдя на очередную глупость, он заполучил в руки целую вселенную. И отпускать её не собирается.

***

Утром в групповом чате появляется бесстыдная фотография с двумя людьми, комфортно обнимающимися в постели и вольно выставляющими на обозрение красочно намекающие на жаркую ночь следы. А Мона срывает самый большой куш в своей жизни. Потому что звёзды никогда не ошибаются (особенно когда сами астрологи составляют совсем не хуевые списки). Скарамучча смеется. Впервые за многие годы утро действительно кажется ему отличным. Будто грузные тучи злости и обид наконец расступаются, пропуская в жизнь мягкий лучик перемен.