Фасад

— И ты реально подал заявление на перевод? — удивлённый голос Чайльда утопает в его роме, смазывая последние слова. Разницы от этого, правда, никакой. Скарамучча фыркает в собственный бокал и пожимает плечами. — Ну да. Он и сам никогда не думал, что за полтора года до выпуска внезапно променяет экономический на медицинский. Выбрав восемь долгих лет обучения, надоедливую возню с документами и грядущий шквал работы. Легкое будущее, ради которого не придётся пошевелить и пальцем, лежало перед ним на красивом расписном блюде. Заранее подготовленная безупречная сервировка не требовала и думать о собственной жизни. Достаточно поднять вилку или ложку и смаковать предложенное блюдо. И это было удобно. Но он встал из-за стола, не дожидаясь десерта. Услышав о его решении Эи не стала возражать или пытаться его переубедить, лишь задала два вопроса. Не жаль ли ему времени? Не слишком. Он бесцельно прожигал своё время на углях злости и обиды годами. И, вероятно, годы бы ещё так и провёл. Не понимая, что делает и чего желает. Потратить ещё кусочек жизни на попытку совсем не жаль. Уверен ли он? Нет, ни капли. Превращать детские фантазии в те самые желания кажется ему глупым. Пытаться воплотить их в жизнь — даже глупее. Но его парень к глупостям относится весьма серьезно. И Скарамучча невольно заразился. Тёплые пальцы мягко сжимают его ладонь крепче, когда от несвойственной неуверенности хочется передумать. Легкие поцелуи на коже, разлетающиеся непоседливыми мотыльками, уносят подкрадывающиеся сомнения восвояси. Кадзуха говорит, что он может стать потрясающим врачом и это совсем не глупо. Вместо того, чтобы интересоваться взвешенностью высказанной будто невзначай идеи, он спрашивает нужна ли помощь с документами. И Скарамучча находит не такую уж и необходимую уверенность. Порой сделать что-то гораздо проще, чем кажется. Вместо затянутых размышлений о нелепости и ненужности действий, вместо сопоставления последствий и поиска причин, вместо выбора наиболее разумного варианта, он действует. И порой желаемое гораздо более достижимое, чем кажется. — А что сказал твой отец? — Да его и не спрашивали, — усмехается Скарамучча, не скрывая толики злорадного удовольствия. Он не говорит, что отец молчал или не знал. Только то, что ни одно его слово в итоге не имело значения. Он в очередной раз без малейшей сдержанности его послал. На сей раз нахально улыбаясь прямо в теряющее напускной лоск лицо. Разумеется, отец злился. Разумеется, был недоволен. Разумеется, не хотел отпускать немногие оставшиеся вожжи контроля. Он всегда был тем, кто подбирал блюда на столе. Даже если не помнил на что у сидящих за ним аллергия. Даже если ему полностью плевать попадёт ли им в рот хоть крошка. Даже если отданное им лакомство вызывает у него самого тошноту. Как много свободы его дети бы не получали от того, что дела до их жизни ему нет, у них всегда оставались рамки. Та самая красивая иллюзия, поддержанием которой он был так одержим. Скарамучча плохо вписывался в нарисованные отцовским воображением для постороннего глаза картины. Его роль оставалась второстепенной и относительно простой. Но до невозможного несносный ребёнок в итоге проваливал все задачи, расхаживая на грани. Пока наконец не уничтожил оставшееся, вырезая себя из повествования. Теперь, как и Макото, он лишь стоял размытой фигурой позади на семейном портрете. У него была ещё одна дочь, у него есть сын. Он любил дочь всем сердцем, а у сына всё замечательно. И никаких больше деталей, в них нет нужды. Его картина совершенна, а семья из рассказов вызывает лишь зависть. Отец не знает, что единственный человек, разделивший с ним первый план, вскоре сотрет его самого. Верная псина, которую всё это время видел и Скарамучча, всегда точила клыки на хозяина. Когда Эи в частном порядке встречается с женщиной, совсем не шуточно похожей на мафиози, он окончательно убеждается, что судьба отца предрешена. Скарамучча уходит из-за стола первым, но чуть погодя этот треклятый стол и вовсе перестанет существовать. — Дружище, тогда мы должны отпраздновать! Напитки за мой счёт до конца семестра, — Чайльд хлопает ладонью по барной стойке, весело посмеиваясь. Скарамучча мрачно смотрит на его улыбку, предчувствуя подвох. Тарталья ожиданий не подводит: — Если губить печень, то так, чтобы успеть попасть в больницу пораньше. А то будущее медицины выглядит ну совсем пиздец. Синьора легко даёт ему по голове. — Совсем охуел? Говорит тут про болезни и смерть от алкоголя в мою смену, ты посмотри. — Да я же образно, для примера, — Чайльд корчит лицо в наигранной обиде и Скарамучча хмыкает. — Не зарекайся. Ты печень свою когда в последний раз проверял? Если через восемь лет что-то всё-таки вылезет, я только рад. Лично попрошусь к тебе в лечащие врачи. — Мама, он мне угрожает, — окончательно не определившись, какой жест будет смотреться более эффектным, Тарталья хватается одной рукой за сердце, а другой цепляется в Розалину. Выглядит он от этого так же, как и всегда. Тупицей. — И заслуженно, милый, угрожает, — Синьора скидывает схватившуюся за её рукав ручонку и бросает короткий взгляд в сторону, проверяя помещение на наличие незаметно подобравшихся ушей. Ругаться на рабочем месте персоналу категорически запрещалось (давать подзатыльники посетителям тоже, но в случае их компании на другие стандартные правила в целом успешно забили). Но Чайльд был особым случаем и порой заставлял делать исключения. Благо, менеджер не выпрыгнул из ниоткуда, решив, что сегодня не её день. — Ну мам! — Мамкать будешь, когда начнёшь мыть посуду. — Тебе за это даже не платят, — замечает Скарамучча, насмотревшись на разыгранную Чайльдом сцену высшей обиды. Он отставляет бокал с недопитым коктейлем, название которого не запоминает, и наблюдает за слабо покачнувшимися от этого остатками голубой жидкости напоминающей океанские волны. Возможно, планируй он и вправду воспользоваться предложением и отпраздновать, то заказал бы ещё один. Но сегодня задерживаться не хочется. — А могли бы, — улыбается женщина, — Могли бы и подсобить немного, раз планируете лишать меня любимых клиентов. Скарамучча вопросительно приподнимает брови. — Люмин всегда занята, ты скоро станешь занятым. Поди следом и Аякс за разум возьмётся. Будете заходить ко мне раз в неделю в лучшем случае, — объясняет она. Тон Синьоры всё так же слегка шутлив, движения расслаблены, а на лице даже появляется лёгкая улыбка. Но вполне очевидно, что за всем этим прячется настоящее волнение. Она не хотела, чтобы дружба их померкла и забылась, отойдя на задворки, когда время посещения баров пройдёт. Боялась, что через пару лет они уже перерастут больше не столь часто встречаемую барменшу, оставив в одних лишь воспоминаниях. — Я? Да никогда! Мои похождения станут легендарными, только подожди, — Чайльд широко улыбается, в заверительном жесте ударяя себя кулаком по груди. Выглядело бы гораздо надёжнее, не облейся он при этом. — Легендарно идиотскими, — Скарамучча закатывает глаза так же наигранно, как Чайльд играет обиду. Он даже не пытается скрыть усмешку, — Но этот идиот прав. Ничего не изменится. Тарталья привычно вставляет свои пять копеек, когда не просят, разговор незапланированно перерастает в такую же привычную и несерьезную перепалку (— ха, ты наконец это признал! Я всегда чертовски прав. — если для тебя всего один раз — это «всегда», то неудивительно, что тебя постоянно бросают. — удар против правил, колючкин! И мы расходились друзьями, меня не бросали. — правила не бить одиноких? — ну ты сука, вот я на тебя посмотрю, когда Ка… — только ляпни какую-то хуйню, я выбью тебе челюсть) и Синьора смеётся. — Действительно. Они врут и прекрасно о своей лжи осведомлены. Многое ещё обязательно изменится. Наверняка, они и правда станут собираться реже. Вероятно, за восемь лет, которые он ещё проведёт студентом, они и вовсе разойдутся своими дорогами. Найдут работу или уволятся, обретут новый круг общения или интересов, уедут из города или даже страны. Возможно всё перечисленное, а может и ничего. Но это не болезненная ложь. Никому из них не нужно было бояться естественных перемен. Что бы ни изменилось, что-то останется неизменным. Даже если «Фатуи» перестанет быть для них тем пристанищем, которым был всегда, сама компания от этого не распадётся. У Скарамуччи не так уж и много друзей, чтобы ими разбрасываться только из-за появившейся занятости. Люмин не разбрасывается людьми в целом. А Тарталье в жизни не сыскать таких же друзей (клянущихся, что он даром им не сдался, но едущих за три пизды забирать его нашедшую приключения по пьяни задницу в четыре утра. Пожалуйста, кстати), как они. Синьора угощает их картошкой фри за счёт заведения, поняв это тоже. Невиданная щедрость от женщины, порой требующей чаевые за то, что развлекает их разговорами. Когда синий коктейль заканчивается, Скарамучча оставляет её только набравшему аппетит Аяксу под навеянный очередной шуткой легкий смех. — В следующий раз приводи с собой Кадзуху, милый. Я скучаю по хорошей компании. — Реально, соберёмся все хоть на выходных. — Я подумаю, — он небрежно машет им на прощание рукой и ничего не обещает. Многое ещё изменится, да? Была лишь одна переменная, способная заставить его думать о времени или обеспокоиться будущей занятостью. Иронично, но она же усиленно его тревоги и лишние мысли уничтожала.

***

— Ты ужинал? Кадзуха вздрагивает от его голоса, медленно моргает и только тогда отрывает взгляд от экрана ноутбука. На его столе хаотичными подобиями стопок копятся листы, исписанные настолько разными по важности и содержанию текстами, что и не разберёшь есть ли в этих стопках хоть какая-то система. Рядом с кружкой на половину полной покрывшегося пленкой холодного чая разместились блокнот с ручкой для заметок. И Скарамучча знал ответ ещё до того, как спросить. Задан он был исключительно чтобы отвлечь его парня, погрязшего в работе настолько, что и не услышал, как хлопает входная дверь. Кадзуха трёт уставшие глаза и, предварительно сохранив рабочий файл, захлопывает крышку ноутбука. Отвлекать его нисколько не трудно и факт этот несколько тешит самолюбие. Встречаясь со Скарамуччей взглядом, он обескуражено улыбается: — Кажется, я забыл пообедать. — Надо же, как тебе повезло, что кто-то утром заказал большую порцию лапши вместо того, что бы пытаться приготовить «здоровый» завтрак. — Яичницу с беконом сложно назвать здоровым завтраком. Да и, — Скарамучча недовольно фыркает и Кадзуха вскидывает руки в знак капитуляции, решив не продолжать прежнюю мысль: — Ладно, сдаюсь. Ты был прав. Конечно, он был прав. Довольная улыбка, в тонком изгибе которой бесконтрольно растягиваются губы, исчезает только под мягким прикосновением, оборачивающим его сердце тёплым и лёгким перьевым одеялом. Один быстрый поцелуй оборачивается двумя, а два превращается в три. Мягкие и приятные, они подобны дождевым каплям на озерной глади. Такие маленькие, но такие необходимые. Поглотив одну капельку, хочется поймать ещё. До тех пор, пока на языке не проступит чёткий вкус воды. Но они останавливаются до того, как легкость начнёт тянуть низ. До того, как простое желание получить чуть больше станет жаждой. Потому что пока оседающее на коже дыхание отдаёт не искрящим напряжением, а приглушенным уютом. Раньше подобное показалось бы ему странным, но сейчас Скарамучча только слабо подёргивает выпавшую из растрёпанного хвоста прядь. — От тебя уже плесенью несёт, сходи в душ. А я пока закажу что-нибудь поесть. Кадзуха смеётся. От него всё ещё слабо пахнет кленовыми листьями и морем, а не плесенью. Но после целого дня, неподвижно проведённого за работой, стоит немного освежиться и расслабиться. Горячий душ кажется вполне пригодным для этого вариантом. Скарамучча несильно толкает его в плечо. И без уточнений ясно, что это вовсе не предложение. Кадзуха послушно отстраняется, всё ещё мягко посмеиваясь. — Спасибо, солнце. Он мог бы сказать «не за что» или «пожалуйста», но Скарамучча этого не делает. Только качает головой в неопределённом жесте. Сделать заказ занимает секунды, он нашёл понравившийся сайт заранее. Так что, когда Кадзуха исчезает за дверьми в ванную, он рассматривает кажущиеся бесконечными листы на его рабочем столе. Переставляет ноутбук на тумбочку и относит кружку с недопитым чаем на кухню. Будто у себя дома. Будто подтирает следы. Занятость, да? Когда затянувшаяся бюрократия всё же подошла к концу и Кадзуха смог приступить к своему обучению, ему не было до этого дела. Он был эгоистом, но не настолько, чтобы разочаровываться невозможности монополизировать чужое время. Даже не думал о том, чтобы вернуться назад к дням, когда оба они были полностью свободны и могли провести весь день за любым занятием. В этом банально не было смысла. Потому что всё оставалось совершенно потрясающим в том виде, который только решало принять. И ему до невозможного нравилось какими они были. Самые идиотские фильмы, которые только можно найти, и картонные коробки с доставкой для ленивых посиделок на диване остались такими же. Но порой фильм приходилось включать заново спустя час по его окончанию, если они увлекались вовсе не происходящим на экране. Один раз они даже сходили в кинотеатр на вечерний сеанс и это обернулось самым постыдным свиданием в его жизни (их было не так много, но ни разу его ещё не вышвыривали откуда-то с красным лицом). Несколько раз они пытались готовить сами и по меньшей мере трижды под смех и запах горелого ему приходилось вытряхивать муку с волос (в итоге пытаться испечь пиццу просто стало запрещённым действием в любой из их квартир). Обыденных, но приятных мелочей, разделённых на двоих, становилось только больше. Время от времени Скарамучча захаживал в университет во время обеденного перерыва или внезапно организовавшегося окна в расписании. Так он отыгрался у Син Цю за соревнования по дартсу, законным мухлежом многократно победив в уно. Так он впервые побывал в университетской библиотеке только чтобы неспешно целоваться, прячась от чужих глаз меж высоких стеллажей. Порой Кадзуха организовывал окна в своём расписании самостоятельно, загадочным методом избегая пропусков. Так он присоединялся к традиционным посиделкам в баре, добавляя новые детали ко многим историям Люмин и с готовностью позволяя использовать себя чтобы позлорадствовать над Чайльдом. Так он впервые забрался на крышу своей многоэтажки только чтобы крепко сжимать его ладонь и рассказывать забавные глупости на ухо, пока над головой тают пышные облака. Однако с постепенным приближением периода экзаменов нагрузка его увеличивалась снежным комом. Словно присоединившегося с опозданием студента пытались этим комом намеренно придавить. В какой-то момент на него сбросили некий проспонсированный проект, о котором Кадзуха до того дня ни разу и не слышал. Затем подбрасывать работу стали и преподаватели. В конце концов, на носу замаячили экзамены. И свободное время его стремительно убывало. И всё же, увеличившаяся занятость не стала такой уж проблемой. Это было нормально. В свободном распоряжении оставались выходные, вечера, а иногда и утро, стоило ему остаться на ночь. У них были ключи от квартир друг друга и Скарамучча мог зайти, когда только пожелает. Всё по-прежнему было отлично. Но все вокруг твердили ему о том насколько занятым он станет после перевода. И невольно зарождающиеся мысли заставляли его жадность ранено скулить. Что будет, когда он станет настолько же загруженным? Что, если ему достанется даже больше? Если Кадзуха и станет свободнее без того проклятого проекта, его ведь могут затащить ещё во что-нибудь. Как часто они будут видеться тогда? Что будет, когда пройдёт год или два? Всё ведь непременно изменится. Продержатся ли эти отношения восемь лет вообще? Он ненавидит каждую подобную мысль. А последнюю ненавидит втройне. И чувство это накапливается внутри гремучей смесью. Он винит Эи с её вопросами о времени. Он винит Синьору с её переживаниями о будущем. Он винит Тарталью с его тупыми шутками. Он винит бесконечные листы на рабочем столе, напоминающие о ебанной занятости. Должен ли он наслаждаться, пока может? Скарамучча не знает. Но, когда Кадзуха выходит из ванной, просто шлёт всё к чертям. — Насколько ты голоден? — спрашивает он, хватаясь за шиворот немного влажной футболки. Чаша, в которой копились мерзкие мысли, треснула и окатила его волной. Только вместо яда руки жгло желание прикоснуться. — Потому что «спасибо» уже недостаточно. Он мог следить за тем, чтобы его парень не забывал отдыхать. Мог позаботиться о еде и даже немного прибраться, коли будет настроение. Но он никогда не говорил, что был хорошим партнёром. В конечном итоге он оставался эгоистом. — Пожалуй, может подождать, — в красных глазах он видит отражение ощущаемого на кончиках пальцев жара. К счастью, его собственный партнёр был достаточно хорошим, чтобы отплатить за двоих. Его этот небольшой эгоизм вполне устраивал. И только доставленная еда действительно подождёт. — Тогда отблагодари меня, — то, с какой силой он тянет на себя ткань, отражается в характерном слабом треске. Должно быть, растянул. Но никого из них это не заботит. Губы, в которые он впивается, отвечают с тем же рвением. Поцелуй совсем не медленный и вовсе не тянется, словно мёд. Он льется огненной рекой. Хаотичный, глубокий и обжигающий. И дыхание не оседает тяжелым напряжением. Его для этого просто не хватает. Оно срывается, комками застревает в горле и обжигает лёгкие. Бесконтрольно теряется, утопая в растекающихся по всему телу обжигающих водах. А стоит сделать жадный вдох, и жидкое пламя в груди выходит из-за берегов. Почти болезненно. Упираясь бедром о тот самый рабочий стол, он стягивает с Кадзухи теперь уже растянутую футболку и безуспешно давит улыбку. Очерчивает пальцами безупречные линии любимого лица и чувствует, как в голову бьёт вскипячённое на чистейшем огне безумие. Кажущиеся горячими даже сквозь ткань пальцы разбираются с ширинкой и размашистыми движениями спускают штаны. Но когда опуститься вниз собирается уже Кадзуха, Скарамучча его останавливает, надавив на оголённые плечи. — Не так. Под растерянно застывшим на миг взглядом он усаживается на стол, самостоятельно освобождаясь от оставшейся одежды. Облизывает и без того уже влажные губы и самодовольно усмехается. Кадзуха сглатывает и открывает рот, словно собираясь развеять наваждение и притормозить уже запущенный процесс. Но, разумеется, этого так и не делает. Скарамучча подло втягивает его в поцелуй до того, как разумная мысль успевает развиться. — Отблагодари меня как следует. Или мне нужно сказать это вслух, чтобы ты поторопился? Проснувшиеся было заботы Каэдехары о разбросанных по столу листах засыпают обратно без труда. Он весьма догадливо шагает к тумбочке, наклоняется к нижнему ящику и тянется за содержимым. Оба они знают чем это содержимое является, но он проявляет ответную подлость. — Но я не совсем понимаю, о чём ты. Можешь объяснить? Скарамучча старательно его пинает, вызывая поспешную капитуляцию. — Хорошо, хорошо, я понял. Остатки смеха растворяются в очередном поцелуе, стоит ему вновь оказаться у стола. Угасший на несколько секунд жар постепенно распаляется с новой силой, словно крохотные искры вспыхивают на углях. Рассыпаясь с новым росчерком, они оживают. И маленькие огоньки, разожжённые каждой искрой, собираются в пламя ярче прежнего. Сжавшаяся на его талии горячая ладонь, вязкие капли смазки, неосторожно упавшие на бедро, и тесно прижатое меж разведённых ног тело. Жадные поцелуи на грани грубости и расцветающие нежнейшими цветами на коже следы. Прикосновения. Искр так много, что они заполняют всё вокруг. Смешиваются с воздухом, забираясь в легкие. И когда мокрые губы смыкаются на его члене, вдох обжигает. Жжётся и выдох, получившийся совсем рваным. Искры потрескивают со скольжением и вспышками отдаются в животе на каждый манёвр языка. Кажется, что от них плавятся даже угли. Когда крохотные искорки становятся полноценным пламенем, он ругается сквозь зубы и резко тянет за светлые волосы. Вынуждая остановиться и взглянуть в глаза. От открывшегося зрелища жажда липкими кляксами расползается в голове, перекрывая неровные строки мыслей. Зная, что сгорит, он нетерпеливо подливает масла в огонь. — Просто трахни меня уже, — командует он решительно и Кадзуха давится. Зная, что уши и шею охватывает горячая краснота, не отводит взгляда. Отпускает зажатые меж пальцев волосы и упирается ладонями о стол, вызывающе усмехаясь. — Господи, — обжигающие удовольствием губы и пальцы исчезают, но пришедшая пустота совсем не расстраивает. Торопливый шуршащий звук отдаётся в ушах громче, чем есть на самом деле. И терпения его едва хватает на всю эту возню. Скарамучча притягивает его ближе одной рукой и зубами касается открытой кожи. Оставляет саднящие яркие метки, заставляя Кадзуху прерывисто сипеть: — Ты дьявол. — Ну ты уж определись, — смех его растворяется в ином звуке, сорвавшемся с губ. Обхватывая его плотнее, он скрещивает ноги у Кадзухи за спиной. Впивается одной рукой в стол, чтобы не упасть, а другой обхватывает чужие плечи, цепкой хваткой пальцев наверняка порождая будущие синяки. Поддается тазом вперёд, задавая быстрый ритм. И ритм этот скоро сбивается, ведомый вновь разожжённой и разбушевавшейся огненной рекой. Поцелуи смазываются, поглощая тяжёлое дыхание, едва оно возобновится. Необъяснимый и никак не насыщаемый вкус жадности смешивается со слабым металлическим привкусом от невольно прокушенной до крови губы. Оставленные им же следы образуют уже неведомые ему рисунки, а руки на его теле теряют любой заложенный маршрут. Столь желанные прикосновения везде. Но и тогда он прижимается плотнее, требуя ещё. Потому что их никогда не будет достаточно. От размашистых толчков рука, удерживающая весь вес, сползает и спина клонится вниз. Почти лежа на столе он вкладывает в хватку больше силы, слыша жалобный скрип дерева словно в отдалении. Чувствует, как сминается под пальцами бумага. В какой-то момент опорная рука всё же вздрагивает, раздаётся слабый рвущийся звук и они проседают ниже. Спина неприятно ударяется о стол, но он лишь притягивает Кадзуху за шею теперь уже двумя руками. Теряя из виду всё, что его парнем не является. В голодном касании губ теряется оставшийся за пределами комнаты мир. В удовольствии теряются мысли. И в друг друге теряются они. Когда Скарамучча вновь находит себя в реальности, он находит себя счастливым и довольным. Пока замедленные и ленивые мысли не собираются в нечто цельное вновь. Тогда он находит обрывки исписанной бумаги, окольцовывающие его пальцы, и резко принимает сидячее положение. Морщится, критическим взглядом окидывая увеличившийся беспорядок. Удачным образом почти все листы всё же не пострадали, ограничившись парочкой помятостей. Только один или два безжалостно подраны. — Блять, прости, — смотря на выдранные куски, так и оставшиеся на уничтоживших их пальцах, ему хочется ударить себя по лицу, — Это было что-то важное? Какой же он мудак. Мог бы хоть немного подумать, но нет. И чего он пытался добиться? Доказать кому-то, что пресловутая занятость, принявшая вполне физическую форму, может идти к чёрту? Будто обиженный ребёнок из вредности говорил работе «я важнее»? Идиотизм. И идиот, которому от эмоций застилает глаза. Он просто испортил то, над чем Кадзуха трудился. Кадзуха мягко берёт его за разглядываемую с ненавистью руку. Легко убирает затесавшиеся между пальцами обрывки и осторожно перекатывает со стороны в сторону последний. На одном из пальцев вырванный кусок не просто зацепился. Бумажное кольцо удивительным образом составляло почти ровный круг. Будто его таким сделали намеренно, а не случайно вырвали. — Просто эссе, не волнуйся. Я могу его переписать. Скарамучча надеется, что он имеет в виду «переписать с сохранившегося электронного файла», а не «переписать всё заново». Но волнение его и правда несколько оседает. Кадзуха, кажется, находит нелепо получившееся колечко забавным. Вместо того, чтобы снять его, он даже чуть поправляет форму подушечками пальцев. Банально играется с его пальцами, как ещё больший ребёнок. — Я тут подумал, — говорит он негромко, поглаживая бумажный ободок большим пальцем, и Скарамучча не сдерживается: — Попридержи коней. Я, конечно, потрясающий, но для замужества тебе рановато, — фыркает он шутливо. Кадзуха смеётся и оставляет наконец своё уничтоженное эссе в покое. — Думаю, решись я внезапно на подобное, до дня свадьбы и не дожил бы. Мать меня убьет. — А, мафиозница? — Да не связана она с криминалом, клянусь! И она тоже наверняка приложит руку, но нет. — Пиратка? Выбросит тебя на корм рыбам? — Ты невозможен, — Кадзуха притворно щипает его за бок и Скарамучча наконец слезает со стола, — Но мне нравится. Ты действительно потрясающий. Не то чтобы стоять и так было особо легко, но от внезапности он успешно спотыкается о воздух. Вовремя опирается о стол, с которого только соскочил, и обходится без позорных падений. Чувствует, как нагреваются уши в преддверии того, что Кадзуха собирается сказать после неожиданно искренних комплиментов в ответ на шутку. Но выжидающе смотрит на него, побуждая продолжать. — Настолько потрясающий, что я совсем не могу подобрать подходящих эпитетов. Неудачный из меня писатель. Но, может, через несколько лет я научусь. Может, через несколько месяцев проснусь с озарением. Тогда я бы хотел сказать это тебе, не дожидаясь свободного дня. Наверное, я преувеличиваю или тороплю события, но… Что ты думаешь о том, чтобы жить вместе? Скарамучча не позволяет ему неловко топтаться на месте, начать перечислять синонимы вместо эпитетов или уж тем более отступить. Он просто целует его. Медленно и мягко, стараясь не задеть оставленную чуть ранее ранку на губе. Его лицо, наверное, даже краснее прежнего. Вместо неистового жара грудь распирает нежное и такое большое, что кажется всепоглощающим, тепло. Он был не единственным, кого до глупости волновали мелочи. Не только он думал о том, как они могут сказаться в перспективе. Разными путями и, быть может, даже по разным причинам они осмысливали одни и те же вещи. Время, разделяемое друг с другом, и неизбежные перемены. Их будущее. Отстранившись, он безуспешно прячет улыбку за ворчанием: — Придурок. Еда уже остыла. Порой вещи и впрямь гораздо проще, чем кажутся. Достаточно лишь осмелиться прямо на них взглянуть. И бывает, что одного маленького шага вперёд оказывается достаточно.

***

Время промчится мимо стремительным бегом и вскоре наступят зимние каникулы. И Скарамучча не сможет поверить тому, насколько восхитительными они будут. Он побывает на лучшем и на худшем свидании в истории одновременно. Он впервые за два с лишним года нормально поговорит с сестрой. Он что-то потеряет и что-то найдёт. Он сцелует вкус ярмарочного глинтвейна с любимых губ. И он будет счастлив. Перед рождеством они получат приглашение на ужин от родителей Кадзухи и Скарамучча будет морально страдать каждый оставшийся до встречи день, будто собирается на гильотину. Потому что оставленное им первое впечатление явно оставляло желать лучшего. А потом, когда судный день всё же наступит, страдать будет Кадзуха. Потому что Бэй Доу обожает рассказывать постыдные истории и ненавидит узнавать новости последней. Вечер будет смущающим, сумбурным и закончится двумя новыми именами («мать-пиратка» и «мать-мафиозница») в его списке контактов. Он станет лучшим семейным ужином в его жизни. Они встретят Новый год в непривычно большой, очень шумной и совершенно сумасшедшей компании. Тарталья с Кэйей своруют где-то ёлку, а Венти залезет на неё звездой, подпевая ребятам (друзьям Люмин) из студсовета, закатившим свой праздничный концерт имени Тэйлор Свифт. Коломбина почти организует культ абсента, а Ху Тао прочитает анекдот про мёрвого деда Мороза вместо тоста. Итэр внезапно зайдёт в окно под бой курантов. Кадзуха добровольно вызовется запускать неизвестно откуда взявшийся фейерверк подозрительного вида. И Скарамучча назовёт каждого из них идиотом поголовно, допивая своё шампанское на лучшем месте для наблюдения за фейерверками. Ровно третьего января он всё же выслушает все эпитеты и синонимы, которые Кадзуха счёл недостаточными. И вместо бумажного кольца в тот день на нём будет новая тонкая цепочка. Он начнёт второй семестр с напутствий от заёбанного жизнью и медицинским старосты. Вспомнит о наличии определённой репутации и упрямо докажет насколько хорош он может быть в изучении того, что ему нравится. Заведёт едва ли не кровного врага в лице ненавистного профессора. Заново откроет в себя отвращение к будильникам. И почувствует себя действительно свободным. Однажды они поссорятся из-за сущего пустяка. Раздвинутой занавески или разбитой кружки. Они пойдут на компромисс, как взрослые, и купят новые занавески цветом посветлей. Они сделают глупость, как дети, и обратят осколками вообще всю оставшуюся посуду. Они посмеются, они забудут, они будут принимать решения. И ни одна ссора не продлится подолгу. Будут разные дни. Хорошие, плохие. Одни до абсурда насыщенные и хаотичные, другие — ленивые и спокойные. Иногда он будет плавиться в ненависти к миру, иногда утопать во вмещающей в себя, кажется, весь мир любви. И сквозь все эти дни время продолжит течь дальше. Однако никакое время не изменит то, что ты не позволишь ему изменить. Скарамучча продолжит целовать всё те же губы поутру. Кадзуха продолжит сжимать всё те же руки в своих ладонях. Они будут двигаться вровень со временем, ничуть не беспокоясь о нём. И порой всё будет довольно просто.