Раскалённые лопатки

«Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы ноктюрн сыграть

могли бы на флейте водосточных труб?»

В это верилось с трудом, но я переродилась. Не то чтобы я не верила в данную возможность, просто она была не доказана. Да, в мире находились дети, которые помнили свою прошлую жизнь, а факты, на которые те указывали, были железобетонно точными. Да и буддизм в конце концов предполагал перерождение или реинкарнацию. Возможность, при которой воспоминания души подчищаются и та начинает новую жизнь с чистого листа. Но то, что сделала Морена со мной не подходило ни под одну категорию. Помнить свою прошлую жизнь было мучительно. Не иметь возможность спать спокойно, потому что ты помнишь, что за гранью остались близкие тебе люди, которым ты обещал вскоре вернуться, было ужасно. Я же обещала маме, что буду аккуратна и быстро вернусь домой. Я сказала сестре, что заберу её доставку. Я попросила папу привезти гранат на праздник. Я сказала племянникам, что подготовила для них просто шикарный сюрприз. Я же…столько всего не сделала. Вот так и приходит госпожа Смерть, да? Именно тогда, когда ты её меньше всего ожидаешь, когда совсем не ждёшь и торопишься жить. От этой несправедливости я ночами разрывала горло в рыданиях, потому что не могла успокоиться. Сердце тоже разрывалось от боли, которую телу было тяжело вынести. Совсем страшно стало, когда я поняла, что забываю их голоса. Что не могу ухватиться ни на их зов, ни на мольбы. В голове была сплошная пустота. Я не верила. Неужели вот так я их и забуду? Так сотрутся сначала голоса, потом лица, а в конце и вовсе воспоминания? Я так боялась их потерять, что не могла спокойно сидеть. Старалась производить в голове ассоциации, но постепенно и это забывалось. Тогда я до невозможности злилась и по комнате летало всё, что я могла поднять в свои руки. Как-то я переоценила свои силы, рассчитанные на детское тельце и подняла тяжёлую пуховую подушку, чтобы выкинуть её, но вместо этого упала сама, так ещё и подушка приземлилась сверху. — Ну что же ты будешь делать, Оленька. — нежно шептала светловолосая женщина, которая была мамой этого тела. — Чего ты так разрываешься? Тогда я отталкивала её, щипала нежную кожу, из-за чего на ней оставались красные пятна, яростно дёргала за волосы — лишь бы отстала. Она тихо плакала, но никогда не ругала, а лишь тихо просила успокоиться. Естественно, этого я не делала. Потом я решила, что так дешёво себя не отдам, и начала вести себя ещё отвратительнее. Страдала опять-таки та женщина. — Ты плохая, плохая, плохая! — зло кричала я, размазывая слёзы по щекам. А в голове крутилось «почему, почему, почему». После было затишье. Тогда я совсем перестала говорить, отказывалась есть и могла целыми днями только лежать, смотря то на потолок, то в окно. Эта женщина совсем тогда разволновалась, вызывала врачей (тут они были лекарями), но те лишь молчали и не могли дать точный диагноз. Боялись сказать княжне, мол, ваша дочь душевно больна. А что я могла возразить? Она тогда много пела, а я в это время много плакала. Она прижимала меня к себе, клала подбородок на мою макушку и просто гладила по спине. Она никогда ничего не спрашивала, не кричала, а всегда оставалась рядом. — Я знаю, как тебе страшно одной в темноте. По щекам обжигает огонь потерь. Где-то там шумит океан. Веришь? Ему тоже страшно. Растекаясь пеной в руках, Мы продолжим жить дальше. Когда она начинала петь своим свирельно-нежным голосом, то я не находила в себе силы перебивать её. Потому что она пела про то, о чём я кричала. — Ты промокла, Безнадёжная. Слишком мёртвая, Да, я тоже. Слышишь звуки, Так взрываются Наши звёзды От усталости. Тот мужчина всегда сторожил наш сон в такие моменты. Когда я почти засыпала, то чувствовала, как он укрывает нас. Наверно, это были редкие минуты тишины, пока я снова не просыпалась от кошмаров, которые никогда не могла запомнить. Песня начиналась по новой. — Я знаю, как тебе страшно одной в темноте, Я знаю, как тебе страшно одной в темноте. На этих строках я всегда громко всхлипывала, она тоже. — Где-то там шумел океан, Разливались его волны. Он не верил нашим слезам, Он наполнен любовью. И я снова засыпала. Не знаю сколько так продолжалось. Время для меня тогда растянулось, но я точно помню, как тогда взглянула на неё. Бед обид, злости и слёз. Она была очень красивой, даже когда только просыпалась. С растрепанной светлой, почти блондинистой, длинной косой, из которой выбивались короткие вьющиеся пряди. С миндалевидными глазами, цвет которых был ужасно похож на мамины из прошлой жизни, в обрамлении длинных тёмно-коричневых ресниц, над которыми были идентичные друг другу дугообразные брови. На её овальном лице были раскинуты редкие родинки, которые складывались в пречудное созвездие. Я протянула руку, прижавшись ладошкой к её щеке. Она нервно выдохнула, неверяще распахнув глаза, ресницы которых волнительно подрагивали. Я долго её разглядывала, пытаясь понять — почему была так жестока с человеком, который продолжал меня любить? — Прости меня, мам. — прошептала я, а после тихо заплакала, прижавшись к её шее. «Дочка, дочка, дочка» шептала она в мою макушку, словно не верила. Признаться, я тоже.Единственное, что я тогда успела отметить, так это то, что зима закончилась. Уже третья с моего рождения. Я наконец-то смогла на всё смотреть не через призму своей искажённой злости смешанной с неверием. Хотя неверие появилось позже, когда я поняла, что попала в какой-то фэнтези мир из русских сказок. Я помню, что чуть не захлебнулась от восторга, когда мама показала свои крылья. — Мам, ты что, ангел? — сложив руки, вопрошала я. — Нет, конечно. — мелодично рассмеялась она, вскинув руки ко мне. Я не задумываясь побежала к ней в объятия. — Я княжна-лебедь. — А я? — вскинула я бровь. — А ты царевна-лебедь. — ответила она, поцеловав меня в лоб. Моего отца звали Гвидон. Прямо-таки как в той сказке о царе Салтана и сыне его славном… Пушкин и тут отметился. Мы жили на землях, соседствующих со Штормградом и каким-то крупным мегаполисом. Честно сказать, мне это мало, что объяснило. Я-то думала, что мы живём в каком-то восемнадцатом веке фэнтези мира с оттенком русреала. А тут реальная современность, смешанная с магией. Просто мы жили несколько…старомодно. В принципе, как и остальные обособленные магические территории. В современном мире мой отец был крупным бизнесменом в сфере драгоценностей. Я, когда это услышала, только хохотнула, потому что вспомнила белку с изумрудными орешками из сказки. Мама же была владельцем крупной фармацевтической компании, сотрудничающей с друидами. Правда, почему мы жили в замке я понять не могла. Пока не додумалась спросить у матери. — Мы ждём твоего магического семилетия. — ответила она, вышивая что-то. — А у этого числа есть какое-то значение? — любопытно склонила я голову к плечу. — Конечно. — кивнула она, не отрываясь от своего занятия. — Это священное число. Считается самым волшебным и счастливым числом, поскольку ассоциируется со Светом, Жизнью, Солнцем. Означает окончание твоей младенческой поры, после которой можно приступить к твоему магическому обучению. — А сейчас почему нельзя? — нахмурив брови, спросила я. — Милая, твое ядро ещё слишком хрупкое для таких манипуляций. — возразила мама, смахнув мешающий локон. — В конце концов, тебе всего четыре. Ну, на это мне было нечего возразить. Поэтому я пока изучала магическую и обычную теории. Например, какие ингредиенты нужны были для зелий, под каким углом резать их, каким ножом, на какой доске и даже в каком котле. В общем, математика меня знатно достала и тут. Чары ограничивались лишь правильной формулировкой, поэтому меня заставляли заучивать какие-то слишком потешные скороговорки. Я — вертикультяп. Могу вертикультяпнуться, могу вывертикультяпнуться. Кажется, что ею я даже успела достать собственных родителей. Но она была такая смешная, прямо на случай важных переговоров. С замиранием сердца я ждала трансфигурации, но обломилась на этом моменте. Здесь мне был не Гарри Поттер, поэтому это было просто — превращение. Где их креативность? Но опустим это. Превращение ограничивалось лишь фантазией и четко представленным конечным результатом. Этакие законы Гэмпа тут тоже были, но переименованные на законы Ограничения Волшебного мира. Жаль, я уже мечтала, как буду создавать еду из воздуха. На многое пришлось в скором времени закатать губу. А физкультура разочаровала, поскольку везде была обычной и до ужаса необходимой. Как бы я не ныла, но была согласна с тем, что детскому тельцу изучение гимнастики даётся намного легче, чем взрослому. Голова моя от знаний не сильно уж и разрывалась, потому что знания, полученные ещё в прошлом мире, сильно помогали. Да и изучать мне всё новое нравилось, главное — завлечь. Что отец быстро просёк, а я и не сопротивлялась. Большая часть магического мира была язычниками — вот, что стало для меня сущим удивлением. А на христиан очень даже косо поглядывали. Изъясняясь словами отца — «А что тебя даст твой бог, кроме обещаний?». Боги же были источником наших сил, а потому им поклонялись и приносили всяческие подношения. Под покровительством одного Бога могло быть несколько родов, но многие предпочитали лишь один, чтобы равномерно распределять свои силы. Как по секрету рассказал мой учитель по истории, когда-то давно под началом Сварога было аж пять родов, но кто-то там толи не поделил что-то, толи позавидовал, а потому всё это вылилось в длительную междоусобицу, пока Сварог не вмешался. С тех пор каждый берёт либо не более двух, либо магов-одиночек. Но к магическим существам это практически не относилось, поскольку те были на удивление дружелюбны. А как же, дети Живы ведь. Род Лебедевых находился под покровительством богини Лады. Что неудивительно, ведь её символичной птицей была белая лебедь. — Но именно 23 марта наступает особое время для того, чтобы люди могли призвать Ладу. А вместе с нею приходит в дом — счастье, радость, свет любви и упорядочивание всего вокруг. «Богиня Ладо — принеси усладу!» — так говаривали раньше. — говорила мама, поглаживая меня по голове. — В этот день все женщины и девушки славянских народов приносили Ладе требы, радовались Ей, благодарили, да чаяния свои несли. Подходили к светлой берёзке — древу, что Богиня очень любит, обнимали её, сначала прислушивались, о чем она своей листвой шепчет, затем нежно говорили ей свои чаяния. Представляли, будто к Самой Богине обратились! Как-то поздно я вспомнила, что у отца материнская фамилия, а потому заинтересовалась этим вопросом. — Пап, а у тебя какая фамилия была раньше? — спросила я, облокотившись об стол, за которым работал отец. — Ты уже до богов-покровителей дошла? — спросил он, переводя взгляд серых глаз на меня. — Ветров. Покровителем моего рода является Стрибог. Я задумчиво кивнула, а после спросила про символичное животное. — Да сойдет любая птица. — пожал он плечами. — А в качестве священного предмета — перо. — Это поэтому ты носишь мамино перо? — спросила я, указав на него. Отец хотел кивнуть, но его прервала мама, заглянувшая в кабинет. — Поверь, милая, лучше пусть это будет моё, чем то, что он носил раньше. — фыркнула она, подойдя к нам. — А что он носил раньше? — спросила я, наблюдая за тем, как в уголках глаз отца появляются едва заметные морщинки от улыбки. — Коршуново. — ответил он, пригубляя чай, принесенный мамой. Я чуть не засмеялась, но вовремя подавила свой смех, чтобы не казаться слишком осведомлённой. Вот какие выверты иногда предполагала судьба. Так равномерно текло время. Я училась, училась и ещё раз училась, параллельно познавала мир в пределах замка и проводила время с родителями. Так незаметно и подкралось моё семилетие.