Kill me, kiss me, fuck me

      Чисто технически, избавиться от Шнайдера было проще простого. Испытательные корпуса, полигоны, технические центры — подходящих мест было предостаточно.       «Бамсь» — это тебе на голову падает гаечный ключ, и через секунду помогать уже поздно. «Ба-бах» — а это ты в эпицентре случайного возгорания на полигоне, и ты сгоришь раньше, чем успеешь подумать «пиздец». «Уиу-уиу-уиу» — это орёт сирена в центре экстренной службы, пока ты горишь заживо, и к моменту, когда медики покажутся на горизонте, ты превратишься в сожженный бифштекс.       Вариантов было множество: один краше другого, и для их осуществления не требовалось много ума. Убить — легко. Но Ксено давно не хотел «просто убивать». «Просто убивать Шнайдера» — уже скучно. Ему не нужны задачки низкого уровня сложности, ему нужны данные и выброс адреналина. Детские игры кончились в первой половине месяца. Хватит. Давайте по-взрослому. Давайте убивать так, чтобы потомкам досталась детальная методология убийства, чтобы, когда лет через сто школьники будут читать его биографию в Википедии, они видели не очередное бессмысленное пятно на репутации Доктора Зло, а точную статистику и подробные описания реакций долго умирающего организма.       «Гаечный ключ проломил череп — спасибо за внимание, расходимся» давно перестало быть актуальным вариантом.       Нет.       Так не пойдёт.       Так скучно и неинтересно. Так делали миллионы и миллиарды раз — столько, сколько существовал человек, существовало и преднамеренное убийство. Ударь ближнего своего по затылку дубинкой — и ты счастлив. Схема рабочая. Схема простая. Схема затёрта до дыр и не вызывает никакого азарта. Ксено не привык копипастить чужой копипаст. Это было ниже его достоинства — заниматься чем-то, чем занимаются заурядные люди. Его достоинство требовало перестать изгаляться. Его достоинство требовало крови и зрелищ, а не игры на смекалку, цель которой убить и не попасться. Достоинство требовало, а Ксено не мог.       Чего не мог?       Не мог позволить себе делать с иностранным солдатом всё, что вздумается, увы.       Великий Американский Закон — три слова, а сколько в них боли!       Закон. Отвратительная вещь. И самое отвратительное в ней — обязательность к исполнению.       Всё это дело добавляло изрядно керосина Ксено в чай.       Только не поймите неправильно.       Не то чтобы закон в глазах Ксено имел хоть сколько-нибудь милипиздический авторитет.       Не то чтобы Ксено чтил его и уважал.       Не то чтобы Ксено хотя бы раз в жизни читал американский закон.       И всё-таки он знал, что уголовную ответственность за убийство в двадцать первом веке почему-то так и не отменили. Причём не отменили по какой-то максимально нелепой причине под названием то ли «этика», то ли «человеческие права». В общем, по причине какой-то несущественной хрени.       Ксено плевать хотел на человеческие права. Ксено в рот ебал вашу этику и всеобщую декларацию. Однако…       Однако.       Пока он хотел работать в NASA — а он пока хотел, ему было, чем здесь заняться — надо было держать себя в узде. Потом он, конечно же, свалит из этого блядского нового света, из этой блядской системы, и займётся настоящими исследованиями. А пока он был связан по рукам и ногам невидимыми путами. Правами. Обязанностями. Неприглядной перспективой негативных общественных санкций.       В первый раз, когда доктор Уингфилд случайно убил нового сотрудника на полигоне, дело кончилось выговором и отстранением от работы. Неприятно. Парню оторвало обе руки по локоть, по пути в больницу он впал в кому и так из неё и не вышел. Это был чистой воды несчастный случай. Никаких отравлений метаном и ударов током в понедельник, вторник, среду и так далее. Просто сорвавшаяся лопасть — никто не застрахован.       И всё же по какой-то причине все шишки полетели на голову Ксено.       Да, он был ответственен за безопасность своей ясельной группы, и да, это он разрешил парню залезть с головой в турбину. Но кто ж знал, что этому дебилу действительно хватит на это мозгов? Лично Ксено себя виновным не считал. Он не отрубал парню конечности и не приказывал творить чушь. Ксено просто пытался верить в человечество и его интеллектуальные способности. Проблема человечества была в том, что оно снова и снова подводило его доверие.       Парень без рук — первый труп. Первая золотая медалька, торжественно водружённая Ксено на шею.       За последующие семь лет таких было ещё четыре, но его ни разу так и не посадили. Каждый раз его просто штрафовали на круглую сумму и отстраняли от работы на неделю больше, чем в предыдущее отстранение. Последний раз он проторчал в «отпуске» пять месяцев и три недели, а значит, в этот раз будет полгода. Весьма некстати. Слишком много проектов, требующих его внимания, и слишком мало людей, способных заняться этими проектами в его отсутствие.       Шесть месяцев по сравнению с пожизненным — это ничто. Но шесть месяцев для Ксено — без работы с возможной заморозкой текущих проектов — слишком высокая цена для удовольствия свернуть Шнайдеру шею.       Надо было подумать.       Надо было подумать и придумать такое убийство, такую каторгу, чтобы смерть стоила потраченного на неё времени.       Но Ксено пока не пришло в голову ничего достойного. Оставалось только кусать локти и довольствоваться тем, что было, а было не так уж и много.       Наблюдение, наблюдение, ещё раз наблюдение.       Созерцание.       И там было, на что посмотреть.       Шнайдер держался неплохо. Для человека, которого ежедневно что-то бьёт, давит, травит и жжёт — так вообще отлично. Опустим холодный пот и затуманенный взгляд. Опустим общую бледность и заторможенность. Опустим бинты по всему телу и удручающую тишину, повисающую в лаборатории теперь каждый раз, когда в неё заходил Стенли. Опустим. Опустим этот бред и посмотрим объективно. Шнайдер был хорош. Даже больше, чем просто «хорош». Ксено снова и снова пересматривал записи в электронной медкарте. Снова и снова тушил злодейский оскал и скалился вновь.       Этого парня ничего не брало. Буквально — ничего. Он пришёл на работу через час после того, как в метре от него разорвало баллон с газом и осколок прилетел ему в череп, как ни в чём не бывало продолжил работать после вдыхания паров бензола и остался до конца смены, когда надышался диоксидом серы. Три недели в таком темпе, и Шнайдер до сих пор не рухнул замертво. Он до сих пор мог ходить, членораздельно отвечать на вопросы и острить по пути в лабораторию, пока Ксено копался в бумажках. Он до сих пор следовал приказу.       Неплохо.       Хорошо.       Похвально.       Ксено делает пометку на полях журнала наблюдений: 28.11.2013.       Новая строчка: В+. Состояние стабильное.       — Покажете потом, что Вы так старательно строчите? — с усмешкой спрашивал Стенли хотя бы раз в несколько дней. Он знал, что главный герой этих записок — это он сам. Он знал, что главному герою по задумке злобного автора суждено умереть, и в действительности не надеялся, что эти записки ему когда-то покажут. К тому моменту, когда они будут закончены, он будет мёртв.       — Смотри на дорогу, а не на меня, — каждый раз одной и той же фразой отрезал Ксено и делал новую заметку.       Жалобы вышестоящему руководству прекратились уже через полмесяца после начала их «hit and run». Ксено нашёл себе прекрасную лабораторную свинку и не имел ни малейшего намерения отпускать её живой.       Прости, Шнайдер, теперь тебя спасёт только твоё собственное благоразумие.       Но у тебя его нет, верно?       — Сбавь скорость. То, что сейчас семь утра, не значит, что ты можешь превышать сорок миль в час, — «я убью тебя сам, и только попробуй умереть раньше».       До этого момента доктору Уингфилду не приходилось иметь дело с такими упёртыми и такими преданными. С такими сумасшедшими мазохистами. У солдата не должно быть чувства самосохранения, но обычно у них находится хотя бы чувство собственного достоинства. У Шнайдера не было ни того, ни другого. В нём вообще ни черта не было, и это «ни черта» — самое прекрасное, на что Ксено мог напороться в этой клоаке.       Ксено был в восторге.       Говорить об опытах на людях, живя в стране либеральной демократии — это как дрочить на постер с любимым актёром. Дотянуться собственными руками до того, кто готов эти опыты терпеть — это завалить любимого актёра лопатками на стол и вставить ему столько раз, сколько захочешь.       «Взбудоражен» — отличное слово. «Возбуждён» — ещё лучше, но до него пока не дошли.       7:40. В этот час Шнайдер уже сидит на обычном месте в своём углу между шкафом и дверью. Пока никто не пришёл. Пока есть время разглядеть получше и сделать более точные записи. Ксено называл это наблюдением и фиксацией данных. Стенли называл это очередным фетишем Ксено: сначала калечит, потом любуется результатом — вот такой вот фетиш, и изо дня в день одна и та же процедура.       Смотрит.       Записывает.       Смотрит.       Дописывает замеры давления и пульса на «момент поступления», сверяясь с медкартой, и опять смотрит.       На лицо (во всех смыслах) последствия химического отравления: покраснение в области глаз и носа, сероватый цвет кожи, мешки под глазами — не бессонница, а отёк; учащённое дыхание и временами сухой кашель уже из другой оперы, но неважно. Шнайдер опять наглотался таблеток от всего на свете и делал вид, что всё окей. И хуже всего, что у него получалось. Он как на курорте. У него шесть часов сна и ни одной пули в теле. У него всё хорошо. Он улыбается одними губами и из-под ресниц смотрит на Ксено. Наглец. Никакого шанса полюбоваться страданиями.       За страданиями не сюда, вы ошиблись жертвой.       Заметка: АГК       Будь на то воля Ксено, он бы запихнул Шнайдера в камеру наблюдений и фиксировал каждый удар его сердца. Каждый пропущенный удар. Каждую тахикардию и аритмию, потому что сердце не обманешь. Сердце знает, когда ты мучаешься в агонии, и ни за какой фальшивой улыбочкой ты это не скроешь. Ксено снял бы ЭКГ и повесил на стеночку. Сморите-смотрите-смотрите. Ему было больно. Это сделал я.       Заметка: Éphedra       Шнайдер — отличный образец. Единственный образец, который жалко убивать сразу. Лучше делать это медленно и с расстановкой, чтобы получить больше материала для анализа. Лучше всего выбрать один химикат: газ или раствор, и многократно повторять одно и то же воздействие. Как долго продержится организм? Выработает ли иммунитет? Как долго продержится Шнайдер?       — Шнайдер, кофе.       Когда Стенли открывает глаза, становятся отчётливо видны покрасневшие белки. Внутренний угол — много полопанных капилляров. Это из-за вчерашнего дыма. Даже самый мелкий технический пожар не идёт на пользу слизистым.       — С молоком или без?       — Без.       У Шнайдера нет определённой походки, только неопределённая поступь. Он ходит по-разному в зависимости от ситуации, в зависимости от ситуации он меняет шаг на более тихий или более громкий, шаркающий или чеканящий.       В лаборатории его практически не слышно, хотя на нём огромные армейские сапоги.       Интересно, какой шаг он выбирает дома? Ходит ли он так же тихо? И есть ли у него вообще дом? Если нет, лаборатория всегда может им стать. Отсек в корпусе «11А» — для опытов над животными — отлично ему подойдёт.       — Файл «44-09-22» в папке «Z-11» на шестой полке, первый лист. Шнайдер, ягодичные мышцы не для того качаются, чтобы.. — Чтобы что? — шевели ими быстрее.       Пока конгресс не прогнулся под его предложение по развитию американской науки, но Ксено нравилось думать, как его подопытная свинка будет биться в предсмертной агонии внутри стеклянного бокса. Нравилось представлять, как организм медленно разрушается от радиации или смертельного токсина. Нравилось придумывать, как он будет растягивать жизнь в умирающем теле на подольше, чтобы подольше наслаждаться происходящим. Ему нравилось думать. Думать о Шнайдере и его долгой, мучительной каторге.       Сокровенные думы. Возвышенные мечтания. Далёкие цели.       Ох уж этот конгресс. С Бернгардом Рустом договориться было бы проще.       Ксено бесила скованность движений. Почему нельзя просто взять, приковать человека наручниками к трубе и спокойно экспериментировать? Зачем что-то придумывать? Зачем шифроваться? Какие-то запретные отношения получаются, а ему только и надо — спокойно провести парочку опытов на живом теле. К тому же тело вовсе даже не против.

***

      — Доктор Уингфилд, что-то случилось? Выглядите миролюбивее обычного.       Доктор Уингфилд поднимает голову на весёлый голос и лоб в лоб встречается взглядом с садящимся напротив почти-космонавтом. Вот же ж прицепился, как банный лист. Бьякуе повезло, что Ксено взял только кашу на завтрак, а то бы в него полетел нож.       — Заткнись, Ишигами, и без тебя АД как в азоновом слое.       — Вам бы кардиологу показаться.       А ещё психологу, наркологу и урологу. Ага, обязательно. Бежит вприпрыжку.       — Что-то случилось?       — Нет.       — Что за мина тогда?       Мины — это то, по чему ты ходишь, задавая вопросы доктору Уингфилду. А у него не мина, а лицо — серое и помятое, и тебе лучше сделать вид, что ты этого не заметил, если Сенку всё ещё нужен нянь на летние каникулы.       — Если с чем-то нужна помощь, ты говори, я ведь подкину идею.       Почему-то Бьякуя продолжал делать вид, что они друзья. Ну хорошо. Ему же хуже. Ксено выдерживает необходимую паузу и, убедившись, что Ишигами взял в рот и по меньшей мере подавится, если будет громко ржать, задал вопрос:       — Как бы ты избавился от личной охраны?       — А зачем тебе?       — Зачем, зачем. На нервы действует.       — Смотря что за охранник.       На самом деле, Ишигами было глубочайшее поебать, что там за охранник и что происходит в душе у его друга-садиста-учёного. Детишки в Африке и проблема глобального потепления взволновали бы его куда больше, но Ксено же не о них завёл речь, а значит, это не так важно. Вот захочет Ксено потрепаться об ангелочке-сыночке Ишигами-младшем — вот тогда будет другой разговор, вот тогда они разговорятся, ну а пока Ишигами просто развлекал себя в перерыве между тренировками и вторым завтраком. Хомячил салат за обе щеки — как альтернативу попкорну при просмотре комедии. С Ксено всегда так — смеёшься, давишься салатом, плачешь и снова смеёшься, если пунктом ранее ты плакал не из-за вилки в заднице.       «Смотря что за охранник».       — Стенли Шнайдер. Тебе это имя что-то говорит?       Ишигами поднимает голову и в первое мгновение по нему трудно что-то понять. Он смотрит на Ксено глазами-блюдцами и заливается смехом. Салат попадает не в то горло, он давится, кашляет. Так тебе и надо, травоядное.       — Блин, ахаха, ну, пхпх, что тебе сказать? Возможно, если ты переедешь его катком, пару дней он полежит в госпитале с синяками.       — Я серьёзно.       — А кто тут шутит? Этот парень неубиваем! — Ксено услышал в голосе восхищение, да ещё и такое, что захотелось выйти и проблеваться. — Пару лет назад его приглашали поучаствовать в испытаниях нового оборудования. Он выдерживал тесты, которые валили мы, а те, которые проходили, проходил лучше процентов на сорок. Ты представляешь, что это за монстр? Без специальной подготовки, без тренировок и предварительных испытаний он торчал в центрифуге на ста оборотах в минуту. Я семьдесят дай бог выдержу, ты представляешь? Мощность перегрузки была под тридцать, меня тошнило от одного вида.       Пока Ишигами зачитывает панегирик Шнайдеру, Ксено следит за самим Шнайдером на противоположном конце столовой. Стенли не ест, только пьёт воду из бутылки и строит глазки доктору Маккуэл, сидящей через столик от него. Ксено вообще ни разу не видел, чтобы Стенли потреблял что-то кроме воды. Чем этот ненормальный питается? Воздухом? Святым духом? Освоил фотосинтез? В последнем случае при такой отвратной погоде он уже должен был загнуться и рассыпаться в труху, так что вариант отметается. Предпоследними вряд ли бы смог питаться из-за врождённой несовместимости «святого» и «Стенли». Значит, воздух. Закачать комнату углекислым газом, пока спит…       — <…> когда у нас проходили тренировки в воде, их звали ну как на учения: полноценная подготовка и для нас, и для них <…>       Временами Стен отрывает взгляд от доктора Маккуэл и смотрит в сторону Ксено: проверяет, не свалил ли подопечный в закат.       В такие моменты, когда этот человек смотрит на него вот так, прямо, Ксено становится не по себе. Ему, Ксено, становится не по себе. Понимаете? Понимаете, насколько далеко этот цирк загремел с гастролями?       — Короче, я желаю Вам удачи в творческих начинаниях, Хьюстон.       Прости Нельсон, эти взгляды пробирают до костей.       — Ты, как всегда, не полезнее аквариумной улитки.       Прости О’Мира, но Ксено чувствует себя патологоанатомом, которого препарирует труп.       — А раньше я был эвгленой зелёной: расту по службе!       — Когда ж ты на пенсию свалишь…       Бьякуя широко улыбается и в этот момент — момент глупейшей на свете улыбки — решает выкинуть что-нибудь ещё более глупое. Он поворачивается всем корпусом и своим громогласным голосом выдаёт:       — Эй! — Ксено не успевает понять, что происходит, как этот взрослый дядька уже машет рукой его надзирателю, — Шнайдер, иди к нам! Что ты как неприкаянный у стенки сидишь!       У стенки обычно стоят. Стоят на расстрел. Ксено хочет, чтобы Ишигами поставили у стенки. Он хочет в тишине доесть завтрак и очень не хочет, чтобы Бьякуя устроил из прекрасного завтрака прекрасный цирк.       — Я тебя прикончу, — шипит Ксено, но не делает ничего, чтобы предотвратить спектакль.       Угрожающе шипеть — это всё, что Вы можете, Доктор Уингфилд?       Шнайдер слышит выкрик чудика-космонавта. Шнайдер смотрит на Ксено, пытаясь понять, одобряет ли он идею «идти к ним» или лучше притвориться глухим на оба уха. Давай, хозяин, отдавай приказ. Позови к ноге или пошли нахуй.       Но Ксено не видит этого немого вопроса. Ксено смотрит на Бьякую и вспоминает проклятия — даже те, которых в жизни не знал. Ксено пытается разрезать кашу ложкой, а Бьякую взглядом.       В момент, когда Бьякуя уже был близок к казни через отравление словесным ядом, справа от доктора отодвигается стул, и Ксено закатывает глаза. В его случае, это даже не презрение, это что-то на совершенно другом уровне. На уровне ненависти ко всему человечеству, сконцентрировавшейся на одном человеке.       Живи, Бьякуя, но знай, здесь ты третий лишний.       — Добрый день, сэр, — здоровается Шнайдер, и Ишигами через стол протягивает ему руку для приветствия.       — Давненько не виделись. Как жизнь?       — Пока жив.       Бьякуя смеётся. Смеётся не так естественно, как минуту назад, потому что успел рассмотреть Стенли поближе. Зрелище впечатляющее и удручающее, уродливое. И нечего строить такое лицо, Бьякуя, не твой подопытный, не тебе о нём печься.       — Несладко тебе с Ксено приходится, да? — Бьякуя кивает на учёного. Бьякуя сочувственно улыбается и, похоже, решает играть в доброго дядю-хорошего полицейского. — Это он тебя так?       Шнайдер больше не пытается что-то скрыть под рукавами и воротом. Ещё пару дней назад пытался, но сейчас это уже бесполезно. От него несёт гарью, и это гарь не от походного костра.       — Ну и ну. Доктор Уингфилд, Вы бы понежнее.       — Просишь о невозможном.       Шнайдер вообще ничего не просит, за него всегда кто-то поручается и просит Ксено прекратить издевательства от его имени. Почему-то никто не спрашивает, хочет ли Шнайдер прекращения.       — Ну ты хотя бы убей сразу. Что ты растягиваешь? — мистер хороший полицейский явно не понимает, как играть эту роль.       Теперь уже Ксено смеётся. Дети после такого смеха плачут и долго не могут заснуть.       — Тебе на тренировке по голове прилетело? Слышишь, какую херню ты несёшь?       Если этот старый хрен заведёт шарманку про права на жизнь и свободу выбора, Ксено сделает что-то плохое.       — Даже если это вопрос смерти, попробуй хотя бы выслушать. У него есть право выбора!       Например, выльет кашу на его идеально белую куртку. Полностью оправданный акт вандализма. Лучше, конечно, было бы выдрать из Бьякуи кости и перемолоть в порошок, но под рукой не было ни подходящей пилы, ни блендера, ни стерильного костюма.       И пока Ксено думал над новым убийством, Бьякуя переключается с самого Ксено на объект его нездорового воздыхания. Зараза.       — Но меня вот, что интересует. Стен, если бы ты хотел умереть, то как?       Стен опять ищет взгляд доктора и опять его не находит. Приходится отвечать.       — Не сказал бы, что хочу умереть как-то определённо, — Стенли откидывается спиной на спинку маленького пластикового стульчика, у которого, кажется, скоро подогнутся ножки от такого давления. Главное, чтобы не потёк. — Доку виднее.       — А что, если Доктор Уингфилд хочет знать твоё мнение?       Шнайдер даже не поворачивается в его сторону. Утверждение такое же абсурдное, как если бы сказали, что доктор Уингфилд здоров и психически уравновешен.       — Ой, да кому ты пиздишь, — а вот Ксено почему-то показалось обязательным оправдать свою злодейскую натуру. Вычернить её, чтобы ни пятнышка света на ней не осталось. — Я сделаю это так, как сам захочу, и поебать мне, что он там думает, — Ксено окончательно бросает ложку в овсянку. — Я не рассматриваю для него безболезненную смерть, так что вопрос не имеет смысла.       Бьякуя тормозит. Или делает вид, что тормозит, чтобы Ксено не успел перегреться между его репликами.       — Не, ну подожди. Даже если ты не собираешься прислушиваться к его пожеланиям, давай хотя бы просто выслушаем. Тебе разве не интересно, что человек, стоящий на пороге смерти, о ней думает?       — Нисколько.       Ксено бесится, Бьякуя улыбается, ситуация начинает выходить из-под контроля.       Давайте без спичек. Давайте откроем окна и проветрим.       Стенли с тихим стуком ставит бутылку воды на стол и поднимает металлический взгляд к потолку. Девушки по всему миру мечтают, чтобы на них кто-нибудь смотрел так же, как Стенли на потолок. Желательно, чтобы смотрел сам Стенли.       — Вопрос и правда бессмысленный, — голосом мёртвого философа — просто и без прикрас — говорит снайпер, — В данный момент моя смерть принадлежит доктору, а не мне. Моё мнение не имеет никакого значения.       «У меня вообще нет мнения».       — Ну нет. Но мы же не про самоубийство тут говорим, а про твои пожелания, — не унимается Бьякуя, — ты же солдат, наверняка не раз думал «вот так я точно не хочу умирать» и, наоборот, «вот бы умереть так-то и так-то, а не здесь и сейчас».       А вот в такой формулировке вопрос действительно показался интересным. Ксено подмывало поднять голову и посмотреть вправо. Он хотел увидеть, какое лицо сейчас у его телохранителя, но он чувствовал, что Стенли уже слегка наклонил голову и ждёт его реакции. Поворачиваться и сталкиваться с ним взглядом казалось опасным.       — Давай, говори, как ты там хочешь умереть, и мы закроем эту тему.       Так признают капитуляцию, а потом стреляют в спину. Так говорят «Скажи своё мнение, чтобы я сделал всё с точностью да наоборот».       — Вообще-то я никогда не думал «не хочу так умирать». И «не хочу умирать» тоже не думал.       «И вообще солдату думать не полагается».       — Но, раз уж об этом речь, последние шесть лет я был на Ближнем Востоке. Солнце, раскалённый песок — было бы неплохо разорваться на мине где-нибудь под Казой или Асмадом.       — Умереть от жажды и перегрева?       — Вариант. Лучше перегреться, чем замёрзнуть заживо.       Ксено готов был поспорить, привести доказательства, что первое куда болезненнее и мучительнее второго, но вместо этого он достал из внутреннего кармана халата тонкий блокнот и сделал пометку.       — То есть заморозка жидким азотом для тебя страшнее горения заживо? — абсолютно серьёзно спрашивает Ксено и отчётливо слышит смешок над правым ухом.       — Ешьте кашу, док, и не думайте о развлечениях за едой.       Бьякуя снова ржёт в голос.       Ну всё, доигрался, скотина.       В Бьякую летит тарелка с недоеденной кашей, и смех обрывается.       Вообще всё обрывается. В столовой становится неожиданно тихо.       Справа тяжело вздыхают, и Ксено слышит, как стул вазякает по плитке металлической ножкой.       — Раз Вы наелись-       — Раз я наелся, мы возвращаемся в лабораторию. А ты, — это он Бьякуе, — подумай над своим поведением.       Справа снова вздыхают. Да что ж ты развздыхался, Шнайдер? Что-то не нравится? Ну так проваливай, тебя всё ещё — пока что — не приковали наручниками к трубе в подвале.