Kill me, kiss me, fuck me

      Утро начинается не с кофе. Это конкретное утро Шнайдер предпочёл бы начать с пробежки, но в двадцать минут шестого их уже собрали на первом этаже кампуса, чтобы огласить что-то важное. Срочность — плохой знак.       «Стройсь!»       «Честь!»       «Вольно!»       Командир отряда вышел вперёд перед двумя шеренгами старших офицеров. Вид у него был серьёзный.       — Не буду долго тянуть, в «деле» наметится прогресс, — этих слов они ждали без малого полтора месяца. — Господа коллеги из Пентагона соизволили закончить анализы остатков октябрьского подрывника и, соответственно, установить его личность. Им оказался Акио Ямаки, японец сорока восьми лет. По данным японской полиции до двухтысячного года Ямаки состоял в секте Аум Синрикё, — докладчик взял паузу, чтобы перевернуть страницу, и продолжил, — Историческая справка для тех, кто в бункере: секта Аум Синрикё существовала в Японии с тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого по двухтысячный год, вязалась полностью на религии, отношение к политике имела крайне опосредованное; участники говорили об апокалипсисе, пропагандировали «правильное учение», проводили сомнительные ритуалы и устраивали теракты в Токийской подземке. Ничего примечательного. Пока непонятно, связано ли как-то прошлое нашего кадра с событиями двухмесячной давности, но нас опять-таки просят быть начеку, так как теперь появилась вероятность, что Акио был не один. В Токио сейчас проверяют других бывших адептов, пытаются понять, что у них там по деятельности. Пока ситуация не прояснилась, дежурства продлеваются с четырнадцати до шестнадцати часов. Те, кто с персональными заданиями, могут запросить смену караула, и к «вашему учёному» прикрепят ещё кого-нибудь, будете работать в комнате. На этом, собственно, всё. Вопросы? Жалобы? Предложения?       «Сотрудники в курсе?» — «Нет».       Стенли стоял в заднем ряду — даром, что полковник — и перебирал в закостеневших пальцах ключи от «Джипа». Интересная ситуация складывалась. На территорию сверх-засекреченного объекта пробрались сектанты, устроили взрыв, мотивы до сих пор неизвестны, а сотрудники знать ни о чём не знают. Звучит как начало плохого анекдота.       «А главы лабораторных отделов?» — «Узнают завтра в течение дня. Пока ничего им не говорите, не надо наводить панику».       Но сотрудники-то ладно, они хотя бы настороже, они хотя бы боятся и не суют свой научный нос куда ни попадя. А Уингфилд? Ох уж этот Уингфилд. У кого из них двоих отсутствовал инстинкт самосохранения — это тот ещё вопрос, но даже без ответа, Шнайдеру было ясно: после такого «объявления» оставлять Уингфилда на попечение непонятно кого он не хотел.       «Скорее всего, со дня на день мы начнём проверять этот и другие объекты на взрывчатку».       Вдруг новый офицер начнёт ему потакать? Вдруг купится на его угрозы? Вдруг одним прекрасным днём Ксено опять забьёт на технику безопасности и никто его не остановит просто потому, что все боятся ему перечить? Вдруг случится что-то, с чем новый офицер не справится просто потому, что Уингфилд — это Уингфилд? В голове крутилось столько этих «вдруг», что даже когда все разошлись, Стенли продолжил стоять на месте.       — Какие-то вопросы, полковник?       О да, у него много к себе вопросов.       — Никак нет, сэр.       Вопросы, вопросы, сплошные вопросы.

***

      — Ты же в курсе, что то, чем ты занимаешься — это нездорово?       — Предполагаю.       — И что ты собираешься с этим делать?       — Продолжать в том же духе.       Доктор Беннет отрезает марлю и готовит компресс, напевая под нос порчу на весь шнайдеровский род. Стенли в это время продолжает залипать на то, что осталось от его рук — когда-то достаточно красивых и эстетичных. Жёлто-коричневая корка, отлетающая с места ожога и оставляющая под собой глубокий кровавый след, выглядит тошнотворно. Не для него, конечно, но какого-нибудь стороннего наблюдателя от такой яркой картинки могло вывернуть.       «Сегодня, дети, мы нарисуем страдание».       «Подумайте о самом ужасном, что случалось с вашим телом».       Боль на коже, под ней, в разорванных и вытопленных, как жир, остатках его рук. Это выглядит так же отвратительно, как и звучит. Сейчас Стенли едва шевелит пальцами. В ближайшее время вряд ли он сможет играть на гуслях и вязать крючком шарфики.       Беннет накладывает на красно-жёлтое месиво тёплую марлечку и пытается безболезненно промокнуть то, что не успело расплыться.       — Ещё раз повторяю: не напрягайся. — В медпункте он давно уже свой. — Знаешь, что происходит с поджелудкой от такого количества НПВП? А печень! Себя не жалеешь — пожалей печень!       Дежурный врач — Доктор Беннет — меняет Стену бинты по вторникам, средам и пятницам, но почему-то не может делать это молча.       — Ты в таком состоянии только по своей вине — так и знай. Это же надо быть таким упёртым, — цокает женщина и потуже затягивает повязку. — Чем вы в этой их технической лаборатории занимаетесь? Святой Имхотеп! А это ещё что такое?!       Стенли смотрит куда-то в окошко, пока его раздевают и матерят. Беннет снова уходит и снова возвращается, на этот раз с какими-то баночками и коробочками, и шприцами. Такими темпами Стен не успеет вовремя забрать Уингфилда.       — Если тебя держат в заложниках — моргни дважды. Я серьёзно, он ставит на тебе опыты? Ты просто не можешь отказаться, и все мы дружно не понимаем прикола? Боже, да что не так с этим вашим Хьюстоном…       Стенли вздыхает и прикрывает глаза, чтобы вообще не моргать. Его не столько напрягает работа с Хьюстоном, сколько расспросы о работе с Хьюстоном и «что с ним не так».       «Стен, а это правда, что он пытает испытателей?»       «Стен, а он пьёт кровь девственниц на завтрак?»       «Стен, а ты не в курсах, он гей или всё-таки асексуал?»       «Стен, а он правда пытается тебя убить?»       Заебали.       «Да, правда», «не видел, не в курсе», «подкати и узнаешь», «да, пытается, по мне не видно?».       Все такие любопытствующие.       «Стен, а он правда на тебе помешался?» — «Не знаю. Спроси у него».       Все такие сочувствующие.       Его бинтуют, как мумию на Хэллоуин. Из живого места на нём только лицо. Ксено на деле тот ещё эстет — поработал над всем кроме симпатичной мордашки.       — Что хочешь делай, ты должен взять выходной. Тебя хватит на пару дней, помяни моё слово. То, что ты не чувствуешь боли, не значит, что её нет. Скоро батарейка сядет и ты вырубишься от перезагрузки.       — Я понял. В общем, не так уж всё и плохо.       Стенли улыбается, но на женатую представительницу прекрасного пола его улыбки не действуют. В него летит пачка бинтов.       — Чес-слово, сама б убила!       — Для этого придётся встать в очередь.       Доктор садится за компьютер и агрессивно строчит описание приёма и пациента. Неизвестно откуда, но она в курсе, что Уингфилд читает его медкарту, так что в последних «записях о приёме» стали появляться пожелания хорошего дня и скорейшего отпуска.       — Ладно, я поняла. Не хочешь по-хорошему, будем по-плохому. Если Уингфилд не даёт тебе выходной в течение этих трёх дней, и Главный его не одобряет, я иду выше и пишу заявление о твоей профнепригодности. Усёк? Так Уингфилду и передай: хочет играться с тобой и дальше, пусть даёт отгул.

***

      Разумеется, Стенли не стал ничего передавать. И разумеется, Док написала об этом в электронной медкарте, а заодно и всё, что она думает об их парочке.       — Отгул, значит, нужен, — Ксено закрыл планшет и прокрутился на стуле в сторону Стенли. — Сегодня — нет, завтра — нет, послезавтра — зависит от моего настроения завтра.       Стенли продолжил стоять через два стола от Дока и пытаться понять, что из чертежей было чертежом общего вида, а что чертежом сборочной единицы. Когда дело доходит до ракет и ракетных деталей, определиться сложно.       — А что будет завтра?       — Едем на другой объект.       — Впервые слышу.       — Сам только что узнал.       Читать как: «Сам только что решил, что хочу туда ехать».       — Выезжаем в шесть.       — Выезжаем в шесть… — вполголоса повторил Стенли и на всякий случай перевернул чертёж: вдруг он, идиот, вверх ногами его смотрит? Нет, стало только хуже. — Так, ну нахуй. Док, что есть что?       С таким видом, словно делает величайшее одолжение человечеству, Ксено оттолкнулся от своего стола и подкатил к столу Шнайдера. Стенли опустил чертежи пониже, чтобы Доку было их видно.       — Справа ОВ, слева СЕ.       — И как Вы это поняли?       — В правом нижнем углу всё написано.       Стенли пригляделся. Да, что-то похожее на клинопись действительно было в правом нижнем углу.       — Док, Вам бы над почерком поработать.       — Что ещё мне сделать? Пожертвовать миллион долларов в приют для бездомных котят?       — Или самому разбираться со своими чертежами.       Вот это у Вас запросы, полковник. Ксено аж повеселел.       — Не барское это дело. Вон там ещё пачка таких же. Занимайся, это тебе до вечера, а у меня есть дела поважнее.

***

      Следующим утром они не едут в лабораторию. Впервые за всё время, которое Стенли прислуживал Доктору Зло, они направлялись на другой объект. За окном темно, на часах нет и шести, ехать до Остина три часа. Первые минут двадцать Ксено ещё пытался привести в действие спавший мозг, но вовремя сдался, и сейчас спал на пассажирском сидении. Спящий Хьюстон даже не кажется таким мудаком. Если бы не эта ухмылка — вообще был бы ангелом.       Стенли старается вести аккуратно. Не привык, но старается. Крепче сжимает баранку повреждёнными пальцами и объезжает выбоины на дороге, сбавляет скорость на лежащих полицейских и даже не пытается подрезать придурка, до этого подрезавшего его на перекрёстке.       За окном проплывает Ла-Грейндж с его страшными двухэтажными домиками и выгоревшем на солнце асфальтом. На часах — начало восьмого. Народ выгребается на улицы, и на первом же светофоре они встают в пробку. Нетерпеливые водители на свой страх и риск решили посигналить. Ксено заворочался. Водители стали на шаг ближе к травматологии, когда Ксено разлепил глаза и, выругавшись, привёл сидение в вертикальное положение.       — Засунуть бы им эти бибикалки в задницу…       — Могу устроить.       — А потом мне устроят вынос мозга за опоздание. Отказываюсь.       Когда они выезжали, Ксено не доспал час от своего привычного графика. Сейчас он переспал на полтора, и внутренние биологические часы велели Уингфилду срочно кого-то убить и нагрузить голову чем-то тяжёлым — говорят, это поднимает настроение.       — Хотите кофе?       «Дорогая, только не злись. Хочешь, купим тебе покушать?»       — Хочу.       «Покупай. Я подумаю, злиться мне или нет».       Где тут искать кофейни, да и были ли они здесь вообще, было не очень понятно, так что Стенли остановился на проверенном варианте и, прежде чем встать в пробку на следующем перекрёстке, завернул на заправку.       «Ваш большой латте, двойной эспрессо и два сэндвича с курицей».       На завтрак Ксено привык пить молотый кофе, а не растворимый, и жевать не сэндвич с курицей, а овсянку на молоке с мёдом и свежими фруктами. Еда плебеев гурману пришлась не по вкусу.       — Отвратно. Как его заваривают? Сточной водой заливают?       — Почти, — Стенли усмехается и выруливает с заправки обратно в пробку. Управлять внедорожником ощутимо тяжелее обычного: руки не слушаются, проскальзывают на руле и оставляют на чёрной поверхности влажные следы, которые не высыхают. — Пейте, пока не остыл. Холодным он ещё отвратнее.       — Да куда ещё-то…       Причитает, но пьёт быстрее, и уже через пять минут стаканчик XXL пустой валяется на коврике под ногами.       — Не знаете, сколько по времени будет длиться Ваше супер-секретное совещание?       Уже через пять минут в левой руке Ксено держит сандвич, в правой — очередную сверх-важную бумаженцию. Завтрак завтраком, а работа по расписанию.       — Четыре часа минимум.       Стенли прикидывает в голове, как будет выглядеть этот день. Встреча, знакомство, совещание на четыре часа, потом второе совещание ещё часа на два и три часа на дорогу обратно. В лучшем случае в Хьюстон они вернутся в начале восьмого вечера.       — Сегодня без убийств, если ты об этом. У меня нет на тебя времени.       — Нет, не об этом. — «Но приятно, что Вы думаете об этом так часто». — Майор Рэйлтон шепнул на ушко, что с Вами на конференции будет Доктор Ларсон, но мы не взяли его с собой. Он успеет доехать?       — Не знаю и знать не хочу.       — Не похоже, что он вообще в курсе этой встречи.       — Он в курсе. Просто я сказал ему время на два часа позже.       — Зачем?       Слишком много вопросов, на которые Ксено зачем-то продолжает отвечать. Закатывает глаза, но продолжает.       — Зачем, зачем? — «Почему такие простые вещи вообще нужно объяснять?» — Мы приедем где-то за час до начала конференции, этот час отводится на неформальное общение. Ларсон всё равно ни с кем не знакомится, а только выносит мозг мне и мешает другим. Ты же видел, как он ведёт себя в коллективе. Абсолютно не контактен.       — С Вами он весьма разговорчив.       — Мы работаем вместе три года — только поэтому. В новых коллективах он замыкается, не понимает, как себя вести, и начинает сыпать озабоченным бредом, который убивает всё впечатление и о нём, и обо мне. Я сказал неправильное время, да, так что сегодня он проснётся, получит уведомление о «начале встречи через 10 минут» и подумает, что что-то перепутал или проспал, как обычно. Он прилетит с опозданием в худшем случае на час, и всё, что он пропустит — это неформальная встреча, на которую он пришёл бы из чистого перфекционизма.       — Вы сделали это ради него?       — Ради себя. Не хочу за него краснеть.       Стенли усмехается. Снова.       — Что?       — Вы относитесь к подопечным примерно так же, как старшие офицеры к младшим. Это по-своему… Благородно что ли.       Ксено ожидаемо закатывает глаза.       — Я не забочусь о них.       «И не следует», — Шнайдер не сказал этого вслух. Не следует заботиться о подопечных. О Ларсоне тем более.              Они на месте, и Уингфилда надо вытаскивать из машины, потому что пока Шнайдер не вытащит его оттуда за шкирку, он не отлипнет от своих бумажек ни на секунду.       — Давайте, Док, вылезайте.       — Минуточку, — следующий листок, перевернуть обратно, снова следующий — сверяет какие-то данные.       — Мы опаздываем, Док.       — Подождут.       Быстро же вынос мозга за опоздание перестал быть релевантным поводом успеть вовремя.       Следующий этап после переговоров — взять Дока под локоть и вытянуть на свежий воздух. Ксено продолжает листать свою стопку, пока Стенли захлопывает дверь машины и пока накидывает ему на плечи его же пальто. И вести его так за руку до самой переговорной.       — Я пошёл, — всё ещё не поднимает голову, — иди займись чем-нибудь, мы тут надолго. Позвоню, как закончу, — и скрылся за дверью, за которую даже Стенли было нельзя. Так-то он и остался один в пустом коридоре засекреченного объекта. Справа и слева двери по пропускам. «Иди займись чем-нибудь»? Ну да, в пределах этого коридора, где единственная не запертая дверь — это туалет, развлечений хоть отбавляй. И лавочек тут нет, и воды он с собой не взял, а температура на настенном термометре перевалила немного за двадцать шесть. Развлекайся, Стенли, развлекайся. Можешь пойти подрочить в туалетной кабинке.       Где-то через час после начала в коридоре появился Ларсон, взмокший, как сумоист.       «Хай, Шнайдер, beau cul», — и снова вокруг ни души.       Когда только успел вляпаться в караул вне очереди?              Через три часа первое совещание закончилось, и настроение у Уингфилда осталось на удивление хорошее. Не такое разрушительное, как, скажем, позавчера утром или вчера вечером. Даже когда к нему прискакал Ларсон, не послал его на небо за спутником, а попытался поддержать разговор — невиданная щедрость.       Шнайдер шёл рядом и, пользуясь положением, подслушивал разговор двух учёных.       — Увеличив число шпангоутов, мы, конечно, предотвратим потерю скорости, но подумайте о массе!       — Отыграем за счёт сплава. Заменим ККС на ХНКС .       — Подумайте о плотностях!       — Подумайте о массе!       Нет, не этот разговор. Тот, который начался чуть позже, когда диалог стал монологом, и Ксено начал закатывать глаза даже чаще, чем делал это при стажёрах.       — Кстати, я ведь так и не рассказал, как прошли выходные! Вы с нами не поехали, а там ещё из центра управления полётом присоединились, нас человек двадцать собралось…       Удивительно, как этот человек — Андрес Ларсон — мог быть прекрасным специалистом в своей сфере и полным ничтожеством за её пределами. Поразительно пустое место.       — И я ему говорю: «Давай ко мне», — а у него тако-о-ой «Лексус»! Блин, я Вам сейчас фотку покажу.       Ещё более удивительно, что Ксено терпел его разговоры и его общество.       — Вот! Смотрите!       Ларсон находит фотографию «Лексуса». Ларсон суёт телефон Ксено под нос и показывает фотографию «Лексуса». Ларсон случайно смахивает влево, и на весь экран вместо «Лексуса» высвечивается фотка набухшего эрегированного члена в отличном качестве.       — Ой! простите! — экран тут же потух, но смущения или сожаления в голосе Ларсона не наблюдалось.       Случайно ли смахнул? И не его ли это был член?       Уингфилд закатил глаза и, кажется, попросил у господа сил.       — Шнайдер, хватит ржать.       Доктору тоже не надо было оборачиваться, чтобы чувствовать на себе усмешку телохранителя. Вот такой вот у них уровень взаимопонимания.       — Я отойду. Доктор Ларсон, подождите, пожалуйста, тут.       «Отойду» — так в приличном обществе говорят «пойду отолью». Ксено использовал эту отговорку, чтобы перевести дух. Люди так утомляют. Маленький детский побег — передышка на пару минут, чтобы потом, как ни в чём ни бывало, продолжить играть роль здоровой, а не раковой клетки социума.       Стенли идёт следом. По правилам, он может не заходить с Ксено в уборные, ванные и раздевалки, но Ксено как будто бы не против, и в последнее время приказы «жди под дверью» стали поступать реже.       Стенли останавливается у раковин, Ксено идёт дальше. У писсуаров больше никого нет, кабинки пусты, их тут двое.       Звук расстёгивающейся ширинки. Стенли жесть как хочется закурить, но повсюду натыканы датчики дыма, и сейчас он стоит как раз под одним из них.       — Док, чистое любопытство, — вместо пачки сигарет он открывает кран и выкручивает до упора вправо. — Вы же понимаете, на что намекает Ларсон?       Из крана льётся ледяная вода, но Стенли отчётливо слышит, как Ксено цокает языком.       — Нет, не понимаю. Я же идиот.       Стенли набирает воду в ладони и умывает лицо. Становится легче, но бинты на руках теперь мокрые и противные. Вот блядство. Только что Шнайдер вспомнил, что их нельзя было мочить.       — Почему не пошлёте его?       Потому что присматриваете за ним.       Потому что не хотите терять ценного сотрудника.       Потому что думаете, что в итоге Ваше руководство никто не вынесет, если не будете потакать им хотя бы вне работы.       Стенли знает ответ и очень хочет услышать что-нибудь другое, но он работает с Уингфилдом уже месяц и увидел предостаточно подобных сцен.       — Зачем? — его голос звучит уже рядом. Ксено встаёт напротив соседней раковины и тоже открывает кран. — Вдруг я не против? — говорит и невольно усмехается.       «Самому смешно, да?»       — Не похоже на то.       Стенли продолжает стоять, оперевшись локтями о край столешницы и склонив голову над раковиной. По бинтам пошли красно-жёлтые разводы.       Ксено закрывает кран и разворачивается к раковине задом. Он облокачивается бёдрами о столешницу и вытирает руки бумажными полотенцами. Почему-то продолжает смотреть куда угодно, но только не на Стенли.       — Да, он мудак и конченный извращенец, но в то же время он один из немногих толковых сотрудников. Если выслушивание этих бредней заставит его продолжить со мной работать — невелика цена.       Стенли снова не может сдержать смех. Не считает нужным.       Gefährlich.       — Что тебя так смешит?       — То, как Вы делаете вид, что Вас это не беспокоит — это забавно.       — Поясни.       Шнайдер тоже выключает воду, но не выпрямляется. С рук капает, и капли не чистые. Неплохо было бы сменить повязки, да некому, некогда и негде.       — Подкаты кончаются либо сексом, либо отшивом. Переспите с ним — это служебный роман, отошьёте — это почти наверняка увольнение, потому что быть в одном коллективе с начальником, который тебя отшил — то ещё удовольствие. Забавно, что Вы не хотите ни того, ни другого, но продолжаете ему потакать и делать вид, что не понимаете, чем это кончится.       Ксено молчит. Он смотрит на Стенли краем глаза и пытается понять, что происходит. Стенли не смотрит на него вовсе. Стенли берёт полотенца и пытается промокнуть руки. Бумага тут же становится красной.       — Вообще-то он больше хочет трахнуть тебя, а не меня, — говорит Ксено, на удивление спокойно реагируя на такое вмешательство в его личную жизнь. — Нет, вообще-то ему вообще похер, кого трахать.       Андрес Ларсон, сорок семь лет, на двадцатку старше их обоих, дважды был женат, один раз был замужем, четыре раза привлекался по разным статьям, включая домогательство.       — Не будете его осекать, он подумает, что ему всё дозволено.       Под бинтами появилось жжение. Дело дрянь. Нет, хуже. Когда на обезболивающих начинаешь чувствовать боль — это явный признак, что твой поезд идёт не по тем рельсам.       — Док, это не моё дело, но позвольте дать Вам совет. Прекращайте это дерьмо, пока не пожалели.       — Говоришь прям как Ишигами.       Стенли шипит и швыряет мячик из мокрых окровавленных полотенец в урну. Поздравьте, теперь его руки можно использовать как реквизит для фильма ужасов.       — Не психуй.       — Я спокоен.       — Да я вижу, — Ксено, не смотря в его сторону, протягивает к Стенли правую руку, — Дай сюда. Посмотрю, что у тебя там.       Шнайдер искоса смотрит на раскрытую ладонь. Подвоха не видно, если не думать о том, что Ксено сам по себе — один большой подвох.       — Давай веселее, пока не передумал.       Ксено разматывает бинты на ладони и на запястье. Вообще-то это первый раз, когда он снизошёл полюбоваться результатом своей творческой деятельности.       — Лоб, — потрогал лоб. — Поздравляю, у тебя начался воспалительный процесс.       — То есть?       — Недостаточно часто менял повязки, всё вспрело, в рану проникла инфекция, началось воспаление, и поэтому у тебя повышенная температура и вот «это».       Вот «это» — разбухающие вздутия и волдыри, которые когда лопаются, оставляют на руке кровавую кашу. Какие-то уже лопнули, какие-то только наливаются кровью, но их объединяет одно — это один большой пиздец.       — Пьёшь антигистаминные?       — Пью.       — Сколько дней?       — Три.       — Почему сразу не назначили? Боже, вот идиоты, — Ксено отпускает его руку и вытаскивает из бокса штук десять сухих полотенец, — Заматывайся, обратно поведу я.       — Не рановато ли «вести обратно»? Ещё одно совещание...       — Отменили. Пакуйся, поехали.

***

      Когда в этот раз Шнайдер оказался в медпункте, его не встречали обычными шутками. В помещении царила гробовая тишина. Не та, которую в гробу ты видал, а та, которая в гроб загоняет. Причина молчания врача, медсестры и самого Шнайдера была проста и звали её Доктором Уингфилдом.       — Чего застыли? У него воспаление. Обрабатывайте, бинтуйте, накачивайте хлоропиламином или что у вас там имеется. Давайте, в темпе вальса. Я здесь врач или кто?       Ксено сел на стул, на который обычно усаживали пациентов, и, скрестив руки на груди, со спины наблюдал за махинациями медсестры и врача по раздеванию его телохранителя. Человеку с кровавой жижицей вместо рук не так-то просто раздеться. Аккуратно, не торопясь, не повредить, не задеть, не ухудшить. Профессионализм даже под взглядом Ксено — хорошая выдержка, что тут сказать, не зря взяли в NASA.       Минут через пятнадцать тазик с тёплой кровавой водой вынесли из процедурной.       — С такими руками тебя точно снимут с задания, — констатировал Ксено, рассматривая полку со врачебными книгами. Будто происходящее ему было неинтересно. Зачем пришли тогда, уважаемый?       — Не снимут, пока не найдут замену.       — Это пара дней.       — Это около недели.       — И целую неделю меня будет «охранять» недееспособный военный? Ты курок-то сможешь спустить? Это просто смешно.       — И кто виноват в моей недееспособности? Вам напомнить? — его голос звучал спокойно. Мертвецки спокойно, как и всегда, но Стенли осёкся, как только закончил вопрос. Со стороны, может, и незаметно, но он-то понял.       Что это только что было? Он начал выходить из себя? О чёрт, да что с ним происходит…       — Надо было просто уйти и не доводить до крайности. Я тебя предупреждал. Это твой прокол.       — Все говорят, что это «мой прокол». И тем не менее, что вы все от меня хотите? Я военный, моё дело — исполнять приказ. За всё время службы я не бросил ни одного задания, неважно, насколько тяжёлым оно было. С чего бы мне бросать Вас, доктор Уингфилд?       «Бросать Вас» прозвучало не так, как следовало. Прозвучало как: «Хорошие доктора не бросают безнадёжных пациентов».       Ксено так и продолжил залипать на шкаф с книжками, только смотрел уже не на книги, а куда-то сквозь.       — Завтра у тебя выходной. И послезавтра, скорее всего, тоже.       Ксено опустил обе руки в карманы и тут же достал вновь, как будто не находил им места. Со стороны было похоже, что он нервничает. Что было на самом деле у него в голове, знать не захочет сам Дьявол.       Ксено выдержал паузу и даже задержал, но всё-таки не ушёл и продолжил:       — Во время совещания мне позвонили из главного штаба. Говорят, завтра начнётся проверка территории на предмет взрывчатки, и ближайшие дня три нас всё равно не пустят работать. Твоё сопровождение мне не потребуется.       — Все три дня собрались сидеть дома? Крыша не поедет? — сделаем вид, что там ещё есть, чему ехать.       — Либо дома, либо здесь — без разницы.       — Здесь?       — Если не хочу возиться с новым охранником, достаточно быть в твоём поле видимости.       — Погодите, Док. Я что-то не уловил. Вы всё это время делали всё возможное, чтобы заполучить нового телохранителя, а сейчас хотите сутками торчать в медпункте, лишь бы Вам не приписали нового человека. Я перестал понимать логику Ваших действий.       Ксено встаёт, открывает правой рукой дверцу стеклянного шкафа и достаёт банальный анатомический атлас. Делает вид, что ему интересна книжка с картинками — «Это смешно».       — Я тоже перестал понимать, так что, пока не разберусь, воздержись впредь от подобных вопросов.