Kill me, kiss me, fuck me

      — Я перестал понимать логику Ваших действий.       Ксено стоит с анатомическим атласом в руках и на протяжении всего разговора пустым взглядом пялится на страницу. Когда мысли возвращаются к реальности, Уингфилд пугается, что держит книгу вверх тормашками, потому что в первую секунду не понимает ни слова на развороте.       Книга на французском.       А Ксено в шаге от того, чтобы послать всё нахуй и уйти дальше работать.       Зачем он вообще сюда притащился? Отправил бы Шнайдера обратно, а сам доехал бы с Ларсоном. Да даже отправлять было необязательно. Он мог послать Шнайдера до первого медика и спокойно доработать день, но нет, он не только не сделал ничего, чтобы остаться на работе, он ещё и сам сел за руль. Зачем? Нахуя? С какой целью? Столько неопределённостей в своём поведении Ксено не помнит с начальной школы.       Пиздец.       Ситуация — пиздец, и хуже всего то, что Ксено не понимает, когда он в этом пиздеце очутился.       Когда?       Действительно, когда? Не то чтобы сейчас у него было время думать над этим вопросом, но предположения лезли в голову, не отличаясь особой убедительностью.       Когда это началось? Когда взорвал первую модель в руках Шнайдера? Когда впервые отправил за ваткой и антисептиком? Или когда начал слушать его советы «уйти пораньше» и «поесть побольше»? Каждый новый вопрос не давал ответа, а только увеличивал количество вопросов. Блядство.       Ладно, неважно. Не так важно, когда начался этот пиздец.       — Я тоже перестал понимать, — Ксено до сих пор старается изобразить спокойствие. Интересно, насколько у него это получается, — так что, пока не разберусь, воздержись впредь от подобных вопросов.       — Странно слышать от Вас подобное, — Стенли встаёт с кровати и подходит к открытому окну справа от Ксено. Походка неуверенная. Ксено ещё утром заметил: он немного хромает — вероятно, результат падения с ТПК .       Шнайдер пытается достать сигарету, но с такими руками — такими пальцами — эта попытка заведомо обречена на провал.       — Вы — и чего-то не знаете. Не пугайте меня, Док.       Ему всё шуточки. Ему всё хихоньки да хахоньки, а у Ксено сейчас взорвётся мозг.       Шнайдер поворачивается к нему и протягивает пачку — «помогите, будьте любезны». И смотрит так, что Ксено не может отказать.       Ксено.       Не может.       Отказать.       Вдумайтесь и осознайте масштаб катастрофы.       Шнайдер выдувает дым в окно и улыбается одними губами. Глаза такие холодные, такие пустые, такие никакие, что даже отражающееся в них небо не делает их живыми. О, эти глаза… Выдрать бы их под корень, залить формалином, поставить на полочку и любоваться каждый день до конца жизни. Каждый день этой ёбаной жизни.       — Уделяете мне столько внимания, — смеётся, как будто всё происходящее в порядке вещей. Ксено так увлечён разворачивающимся у него в голове торнадо, что не замечает, как в этом смехе проскальзывает что-то взволнованное, Шнайдеру несвойственное. Не один Ксено пытается нащупать пока не начерченные границы. — Ещё немного, и это перестанет быть приличным.       Ксено кривится от такой формулировки. Только приличий и норм им не хватало в этом уравнении. Попытку Шнайдера прощупать почву он не оценил. Он и не должен был, в любом случае. На то она и попытка, чтобы он ничего не заметил.       — Что ты подразумеваешь под «приличиями»? Хотя нет, стой, не хочу знать, оставь эти нелепые догадки при себе. — Продолжать эту тему — путь в никуда. — Через неделю у меня конференция в Нью-Йорке, я улетаю на четыре дня. Что хочешь делай, чтобы выздоровел к тому времени.       «Завтра у тебя выходной. И послезавтра, скорее всего, тоже. И всю эту неделю ты будешь отдыхать, и только попробуй не выздороветь, придурок.»       Насмешливая улыбка на красивых губах стала ещё чуточку шире. Эти его улыбки — такие раздражающие, что хочется стереть их раз и навсегда. Эти губы — такие яркие, что хочешь-не хочешь — притягивают взгляд. Этот Шнайдер — такой… Шнайдер. В этот конкретный момент Ксено не хватает слов его описать. Зато в этот конкретный момент Ксено наконец-то начинает понимать.       Что-то в голове щёлкнуло. Его как осенило.       Ситуация вышла из-под контроля, как только он перестал рассматривать Шнайдера как помеху на своём пути. Когда Шнайдер из бельма на глазу превратился в объект наблюдения, когда «хочу убить» перемешалось с «просто хочу» и вылилось в нечто ненормальное, под Уингфилда адаптированное, — вот тогда всё пошло по пизде. Ксено начинает понимать.       «Что хочешь делай, чтобы выздоровел к тому времени.»       — Будет сделано, сэр, — так рад говорить это, что даже не скрывает, — Какого числа надо вернуться к заданию?       «Как можно скорее».       — Шестнадцатого декабря.       — Хорошо.       Хорошо. Вот и поговорили. А теперь надо уйти. Надо сейчас же уйти, пока разговор не свернул куда-то ещё. Но Ксено продолжает стоять на месте, разглядывая проклятый атлас и не понимая ни слова. Вместо органов у него внутри — комок тканей. Инородное образование в области живота, давящее на пах и каким-то образом мешающее нормальному дыханию.       Ксено продолжает стоять, ожидая какой-то развязки. Он больше не пытается «читать». Он смотрит на Шнайдера, который не смотрит на него. Шнайдер стоит в голубой медицинской пижаме и смотрит куда-то далеко в сторону леса, едва виднеющегося за испытательным корпусом. Такой пиздецки красивый, что хочется закрыть глаза. Слишком много мыслей, Ксено, слишком много бесполезных мыслей закралось в твою, без сомнения, умную, но такую чувствительную голову.       — Расслабьтесь, Док, — его голос не такой, как обычно. Слишком тихий и хриплый, слишком болезненный. — Вы правы, меня скорее всего снимут с задания, если я не оправлюсь до того, как Вам пришлют нового снайпера или старшего офицера, — Шнайдер на секунду останавливается, чтобы убедиться, что Уингфилд не собирается его перебивать. Ксено не понимает его интонаций и настроения. Слишком многого он не понимает в свои двадцать семь. — Так что расслабьтесь. Возможно, мы разговариваем в последний раз.       Если Шнайдер хотел подбодрить, получилось отвратно.       Шнайдер правда уходит на больничный. К Ксено правда могут приставить нового человека. Он правда этого не хочет.        — И раз уж на то пошло, я, в общем-то, хотел сказать спасибо. — Ксено много чего говорят, но «спасибо» — явно не то, что он привык слышать. Тем более от людей, по его вине торчащих в медпункте. — Вы, конечно, редкостная скотина, но не такая, как о Вас говорят. Не думал, что Вам есть до меня дело. Все Ваши силы направлены на исследования, лабораторию и её сотрудников. Рад, что в этой… Хм… «Системе ценностей»? Нашлось место и для меня. Спасибо, что притащили меня сюда и дали выходные. Я ценю. Похоже, я ошибся на Ваш счёт.       Да, ты ошибся. Ксено тоже ошибся. Вы оба конкретно проебались.       — Доктор Уингфилд, — голос дежурного врача раздался из приёмной, — к Вам тут из охранки пожаловали. Встречать будете?       — Да, буду, — Ксено захлопывает книгу, в которой не прочитал ни строчки, и ставит обратно в шкаф. — К шестнадцатому жду на работе.       — До встречи, Док. Приходите, если задолбаетесь.       — Обязательно.

***

      «Обязательно не приду». И да, ему абсолютно плевать, если Шнайдер будет его ждать. Плевать. Абсолютно. Кристаллически поебать. Всего неделю без Шнайдера? Нет проблем. Не этого ли он хотел всё это время? Этого. Так чего жаловаться?       Точка отсчёта — девятое декабря две тысячи тринадцатого года, понедельник. С десятого по двенадцатое Ксено придётся провести дома из-за муток военных. Вариант податься к Шнайдеру — на проверку, просто замечательный. Ксено по-прежнему был бы в корпусе, пусть даже в медкабинете, и, в случае чего, всегда мог бы подключиться к внутренней сети через компьютер врача и спокойно работать. Но после такого неоднозначного общения и ещё более неоднозначной реакции на это общение со стороны собственного организма возвращаться к Шнайдеру не было никакого желания. Вернее, нет. Желание как раз-таки было, но голос разума подсказывал, что сейчас не время прислушиваться к своим хотелкам.

10 декабря.

      К Уингфилду приставили новых телохранителей — оба младшие офицеры, так как старший состав занят проведением так называемой операции по проверке территории. Знакомьтесь, справа налево, младший офицер номер один и младший офицер номер два. Фамилию ни одного из них Ксено не запомнил и запоминать не собирался. Посредственные шнайдерозаменители, выданные Уингфилду в Штабе взамен неповторимого оригинала. Вдвоём они бесили как за десятерых. Уингфилд выставил их в коридор, чтобы глаза не мозолили, но мера оказалась недостаточной. Каждые полчаса в дверь его квартиры стучали и спрашивали, всё ли в порядке. Не ответил? Что ж. Два гиперответственных младших офицера с энтузиазмом ворвутся к тебе в квартиру и плевать им будет на твоё личное пространство.       А Уингфилд ещё думал, это Шнайдер надоедливый. Всё познаётся в сравнении, да? Замечательно, он сравнил, можно возвращать Шнайдера на место.

11 декабря.

      Осталось пять дней. Не так много, как могло бы быть, но явно больше, чем Уингфилду хотелось бы.

12 декабря.

      В гости пришёл Ишигами. Его тоже выгнали с работы и отправили отдыхать три дня из-за закрытого центра подготовки. И теперь этот лоботряс сидел у Уингфилда на кухне и портил рабочую атмосферу своим присутствием. Уингфилд сидел напротив — за столом — с ноутбуком и пытался закончить чертёж. Пытался — получалось не очень.       — Говорят, Вы всё-таки загнали Шнайдера на больничную койку. Поздравляю, с этим не справился ни один тренажёр спуска.       Игнорировать хочется, но почти невозможно.       — Довели мужика! Вам не стыдно?       — Ни капли.       — Да за что Вы его так?       — Просто так, без причины. Он сам виноват. Надо было уходить, пока я был добрый.       Над утверждением, что Уингфилд когда-то был добрый, можно было бы посмеяться, но Ишигами не стал. Правильно, сохраннее будешь.       — И как Вам новые «охраннички»?       — Бесят.       — Хочешь Шнайдера?       Ксено промолчал. Отсутствие колкостей и имитации рвотных позывов Ишигами воспринял как «хочу» и заржал. Ксено спрятал лицо за бумажкой с графиками. Бьякуе бы только постебаться. И как такие странные старики растят таких маленьких гениев как Сенку? Загадка века. К счастью, Сенку не собирается идти по стопам родителя и душой компании быть не намерен. «К счастью», потому что тогда бы Уингфилду пришлось ненавидеть уже двух Ишигами, а это уж больно большая честь для семьи из двух человек.       — Ну ничего, не грустите, Док. На Шнайдере всё заживает как на собаке, скоро оправится.

13 декабря.

      «С радостью сообщаем, что проверка территории успешно завершена. Мы не обнаружили ничего подозрительного. Все сотрудники могут возвращаться к работе».

14 декабря.

      — Сэр, позвольте узнать, куда Вы направляетесь? — спросил шнайдерозаменитель номер один.       — Сэр, пожалуйста, не пытайтесь от нас снова убежать, — сказал шнайдерозаменитель номер два.       — Да-да, никаких побегов.       Ксено только вышел из лаборатории, а это уже превратилось в клоунаду. И так целый день. Круглые сутки. «Куда направляетесь?», «С какой целью?», «Доктор Уингфилд, прежде чем заходить в опасную зону, позвольте напомнить Вам о технике безопасности».       За.е.ба.ли.       Второй день на работе — просто кошмар. Два младших офицера, слоняющиеся за ним тут и там — ни в какое сравнение с почти невидимым и неслышимым Шнайдером.       «Дайте другого снайпера, обещаю пользоваться аккуратно в соответствии с инструкцией».       «Сожалеем, но в настоящий момент эти двое — лучшее, что мы можем Вам предоставить. Пожалуйста, потерпите, полковник Кох вернётся в штаб через месяц».       О, через месяц ему никакие другие полковники будут не нужны. Больше никаких экспериментов, просто дайте ему работать в тишине и спокойствии.       — Доктор Уингфилд, разрешите напомнить, что полигон является зоной повышенной опасности! Избегайте длительного пребывания на открытой местности и как можно скорее…       Это ужасно.       Это отвратительно.       Всё настолько плохо, что Ксено не может думать ни о чём кроме возвращения Шнайдера.

15 декабря.

      Утро начинается не с кофе. Утро начинает с чтения вечернего осмотра за 14 декабря.

***

      Три дня непреднамеренных выходных, затем два дня на работе и снова выходной. Это была самая долгая неделя за всю карьеру доктора Уингфилда. В нормальное время работа была решением всех его проблем. Приходишь, начинаешь работать — всё, проблем нет, кроме работы ничего не существует. Но на этой неделе эта схема не сработала. На этой неделе само время стало его проблемой. Ни в будний, ни в выходной. Как бы себя ни нагружал и чем бы ни занимался, в голову лезли сторонние мысли, а в глаза — младшие офицеры. Сторонние мысли быстро скатывались в плоскость Шнайдера, и ни о какой продуктивности речи больше не шло. Время не помогало. Сцена в машине, когда Шнайдер везёт его утром от дома до лаборатории. Одна, вторая, третья. Сцена, как Шнайдер заваривает ему кофе — быстро и вкусно. Одна, вторая, третья. Сцена взрыва. Сцена, залитая кровью. Сцена в уборной и сцена в медпункте. Сцена, в которой Шнайдер стоит с окровавленными руками. Сцена, в которой Шнайдера раздевают медсёстры и коричневые бинты слетают на пол. Сцена, в которой Шнайдер курит на улице между корпусами. Другая, где он курит, откинувшись бедрами на капот джипа. Третья, где он курит в окно медпункта и делает вид, что происходящее — в порядке вещей.       У Ксено находилось бесчисленное множество моментов, непонятно зачем запечатлённых на плёнку памяти. Полтора месяца — разве этого достаточно, чтобы накопить столько воспоминаний? Полтора месяца — это шесть недель, в их случае, даже семь. Семь недель — это сорок девять дней. Каждый день минимум по двенадцать часов смены — это пятьсот восемьдесят восемь часов или тридцать пять тысяч двести восемьдесят минут на то, чтобы привыкнуть к этому человеку. Ксено справился. Ксено привык настолько, что не мог полноценно прожить без его присутствия хотя бы неделю.

***

      Ксено собрал чемоданы с вечера и поставил будильник на восемь утра. Шестнадцатое декабря — день конференции. Он хотел полететь в воскресение, но названное в медпункте шестнадцатое число удерживало его на месте. Придёт ли Шнайдер? Успеет ли оправиться к нужному времени? Ксено пытался убедить себя, что это неважно, и в крайнем случае с ним всегда могут поехать шнайдерозаменители номер один и номер два, но… Ладно, он хотя бы пытался в самоубеждение.       Всю ночь до конференции Ксено провёл за расчётами и речью. Он нервничал и первые попытки заснуть провалились. Дело было, ясное дело, не в речи и не в расчётах, и спать он лёг только в начале четвёртого.       Ксено надеялся проснуться в восемь. А если не в восемь, то хотя бы от будильника. А если не от будильника, то хотя бы не от грохота в своей прихожей.       Из положительных моментов: первым, что Ксено увидел по пробуждению — лицо Шнайдера. Значит, на конференцию он поедет не с младшим составом.       Из отрицательных моментов: Ксено проснулся на час раньше запланированного и, похоже, Шнайдер вынес ему дверь. Второе не так страшно как первое, но сегодня Уингфилд готов простить всё.       — Ты ахуел? — было первым, что услышал Шнайдер, войдя в комнату. Так как после этой фразы на полковника не был направлен кольт, это можно считать тёплым приветствием.       — И Вам доброе утро, Док.       Шнайдер — сама невинность — стоял в дверном проёме и аки агнец смотрел на сидящего под одеялом Уингфилда.       — Я стучал трижды, Вы не открыли. Подумал, что-то случилось.       «Что-то случилось»? Что например? Он подавился кофе? Словил инсульт в двадцать семь? Утопился в ванной? Ясно, полковник подсмотрел технику «доведи Доктора Уингфилда до белого каления» у своих подчинённых. Ты должен был бороться со злом, а не примыкать к нему, Шнайдер!       — Для таких случаев на первом этаже сидит охранник с ключ-картами, — коротко проинформировал Уингфилд. По какой-то причине он даже не злился. Даже прибить этого балбеса не хотелось. Ну, разве что самую малость.       — Его нет на месте.       — Тогда есть опция «позвонить мне на мобильный».       Шнайдер вздохнул. Что это? Волнуется что ли?       — Простите, не сообразил.       Ну хоть извиняться искренне умеет. От шнайдерозаменителей такого не дождёшься. «Простите, сэр». «Это вынужденная мера, сэр». Отвратительно.       — «Простите»? И это всё? — но как-то отыграться за упущенный сон всё-таки надо. — Ещё какие-то аргументы в пользу оправдательного приговора будут?       — Ну… — Шнайдер и не думал воспринимать этот угрожающий тон как что-то по-настоящему опасное. — Я думал, Вы спите в пижаме с розовыми зайчиками, а Вы спите вообще без пижамы. Могу сказать, что Вы превзошли мои ожидания.       Вот же ж говнюк.       Ксено закрыл лицо обеими руками и потёр веки. Это было экстравагантное начало дня, но… Как будто бы это даже лучше, чем всё, что было на этой неделе.       — Конференция в четыре часа дня, к девяти тебе надо отвезти меня в аэропорт. А теперь пошёл вон и повесил дверь обратно на петли.       — А Вы?       — А я досплю оставшиеся пятьдесят три минуты своего законного сна.       Шнайдер молча кивнул и ушёл заниматься дверью. Ксено продолжил сидеть в кровати и понимать, что сказать проще, чем сделать. После такого бодрого пробуждения уснуть уже вряд ли получится.

***

      Шнайдер идёт рядом и впервые за минувшую неделю Ксено может спокойно подумать. В голове нет лишних мыслей. Не надо самому искать нужный терминал и сдавать багаж, не надо разглядывать ряды в поисках мест и улыбаться стюардессам. Просто сиди себе красиво, думай спокойно, а Шнайдер со всем разберётся. У него вообще много встроенных функций. Например, он хорошо заваривает кофе, включает хорошую музыку в машине и таскает чемоданы. Очень удобно.       Что в нём неудобно — так это разговоры.       — Взяли именной билет, хотя не были уверены, что я выйду вовремя. Вы умеете делать милые жесты.       Он стал говорить не по делу, а ведь Уингфилд ещё в первую встречу сказал не открывать рот без надобности.       — Я бы в любом случае вытащил тебя из кровати. Твои младшие офицеры вынесли мне мозг.       — Они не «мои», — прозвучало довольно холодно, хотя и без враждебности, — Барриос и Адамс закончили элитную военную академию, оценки отличные, но опыта боевых действий нет. Предполагаю, они были бы хорошими телохранителями в частном секьюрити агентстве-       — Но как военные они тебе не по душе. Ясно. Во мнениях мы сходимся.       «Уважаемые пассажиры, Вы находитесь на борту номер…»       Со Стенли очень удобно. И даже эти короткие разговоры по-своему хороши. Они не длятся долго, особо не бесят, и, пока говоришь, мозг успевает перезагрузиться.       Со Стенли… Неплохо.       Со Стенли…       Давно он начал называть Шнайдера по имени? Пока только в мыслях, но сам факт...       — Доброе утро, господа. Желаете чай, кофе, фруктовый сок?       — Ко...       — Два зелёных чая, пожалуйста.       Стюардесса лучезарно улыбается и наливает кипяток в бумажные стаканчики. Один стаканчик Стенли, второй Ксено. Стюардесса уходит к следующему ряду.       — Я ненавижу зелёный чай, — «и ты об этом знаешь, скотина».       Шнайдер улыбается в свой стаканчик и, видимо, не считает нужным оправдываться.       — Поспите, Док. Вам ещё целый день на ногах, успеете кофе напиться.

***

      Через четыре часа они были на месте и погода в Нью-Йорке была отвратительная. Если зимы в Техасе сухие и прохладные, то в Нью-Йорке они мокрые и холодные.       — Док, не убегайте, — Стенли шагает быстрее, чтобы зонтик накрывал Ксено, но такими темпами у чемодана оторвутся колёсики. — У нас ещё три часа.       — Всего три часа!       И опять этот смех. Тихий, что можно усомниться в его реальности, и настолько привычный, что можно усомниться в здравости своего рассудка. Смех. Привычный. Доктор Уингфилд, да Вы подсели.       Со стороны они, пожалуй, выглядят нелепо. До тех пор пока они не останавливаются перед таксопарком, чтобы Стенли закурил. Дождь хлещет по ногам, а по телу бегут мурашки, но Ксено не дискомфортно и не странно. Всё правильно. Всё так, как и должно быть. Они здесь, в Нью-Йорке, вокруг сотни и тысячи людей, а они стоят под дождём, и сигаретный дым скапливается под куполом зонтика. Ребятня, только что вышедшая из кадетского корпуса, не давит Ксено на извилины, а Шнайдер… Шнайдер просто стоит и курит, и это правильно.       Они садятся в такси. В руках Стенли зонтик, с которого капает, снаружи просто капает и вряд ли перестанет ещё два месяца.       Ксено откидывается на спинку сидения и прикрывает глаза. Четыре часа сна делают своё дело.       — Надо было поспать в самолёте, — напоминает Шнайдер. Он говорил, да, Ксено помнит. — Могли бы хоть иногда меня слушать.       Ксено не понимает, Шнайдер говорит это в шутку или правда претендует на то, чтобы его слушал сам Ксено Уингфилд.       — Не беси.       — Постараюсь, — можно не открывать глаза. Ксено и так знает, что он опять улыбается этой полу-улыбкой полу-живого, — Но это элементарная забота, Док. Вам было бы неплохо привыкнуть.       «Забота». Он так спокойно использует это слово. А Ксено, чтобы сформулировать, как это называется, потребовалась неделя самокопаний.       — Не собираюсь я ни к чему привыкать.       — Почему?       — Ты не в том статусе, чтобы лезть ко мне с такими вопросами.       Шнайдер кивает и до прибытия в отель не произносит больше ни слова. И когда они раскладываются в номере — слов нет. И по пути к конференцзалу — всё тихо и спокойно. Тихо. Спокойно. Идеально. Эта поездка — то, что нужно, чтобы привести мысли в порядок. Впервые за эту адскую неделю в голове стерильная чистота, и Уингфилд наконец-то может работать. Мысли текут стабильным потоком, ни одна не выбивается из общего волокна. Никаких заторов и коллизий. Тихо. Спокойно. Эффективно.       Чёрта с два Шнайдер ещё раз получит больничный.