Kill me, kiss me, fuck me

      Шнайдер умеет быть тихим. Он готов молчать, когда это действительно нужно. Например, когда Уингфилд устал, когда занят чем-то важным, когда ведёт себя адекватно и не порывался перебить конгресс за очередное отклонение поправки в билль о правах человека. Тогда да, тогда можно захлопнуться и угорать с происходящего молча, но блять! К четвёртому дню их путешествия в Нью-Йорк Стен понял, что растерял свою выдержку где-то между Чагаем и Говараном. Уингфилд не оставил ему и шанса быть тихим и послушным исполнителем. Ладно, шансов не было изначально с того самого момента, когда начальство потребовало постоянного присутствия телохранителя в личном пространстве охраняемого.       — Доооок.       Уингфилду надо около восьми часов сна, чтобы на следующий день все остались живы. На часах час ночи, вставать в восемь. Со школьной арифметикой доктор физических наук уже накосячил.       — Да иду я!       Уингфилд сидит на диване в номере и усердно строчит что-то на компьютере. Никаких намёков на «иду».       — «Иду» — это когда?       — Сейчас!       Проходит минута, две, пять. Как же он заебал.       Приходится оторвать задницу от кресла и заглянуть в соседнюю комнату. Как сидел на диване, так и сидит. Удивлены? Стенли — нет.       — Док, спать.       — Это важно!       — Вчера я слышал то же самое, а сегодня утром Вы довели стажёра до истерики. Идите спать, сделайте одолжение человечеству.       Уингфилд морщит нос и сам этого не замечает. Забавный, когда бесится. Он смотрит на Шнайдера, потом на свою писанину, потом снова на Шнайдера. Кажется, Уингфилд сейчас скажет: «Ну ещё пять минуточек, мам», — но чаша весов склоняется в сторону сна, и он всё-таки захлопывает ноут. Ну надо же, разумное решение.       — Это не потому что ты так сказал.       — Разумеется.       Привести себя в рабочее состояние за неделю и изображать из себя здорового атлета — это ещё полбеды. Жить в одном номере с Уингфилдом — вот это настоящее испытание для организма. Никакого режима. То отбой в восемь вечера, то в четыре часа утра, а иногда Ксено вовсе спать не собирается: сидит себе печатает, пишет, рисует. Никакой дисциплины.

***

      Их номер двухместный. Номер один, спальни две, и они всё ещё спят в разных комнатах.       Очередная встреча в конференц-зале намечена на половину десятого, у них есть полтора часа, чтобы отковыряться от кровати, напичкать себя тостами и добраться до института. Если встать пораньше, то можно успеть зайти в кафе на первом этаже и позавтракать, но это что-то из разряда фантастики: вряд ли Уингфилд раскачается.       Шнайдер встаёт первый. В кулинарии он ещё хуже, чем в переговорах, так что третий день они сидят на пригорелых тостах и огурцах. Сегодня последний день. Завтра они улетают и, судя по настроениям в Штабе, вряд ли проработают вместе больше полумесяца. Им осталось недолго. Док знает? Шнайдер не хочет спрашивать.       — Док, подъём, — Ксено не утруждает себя даже будильниками. Зачем, когда под рукой есть Шнайдер, который и разбудить — разбудит, и завтрак приготовит, и до работы отвезёт. — До-о-ок, опоздаем ведь.       Из-под одеяла высовывается рука и показывает Стенли фак. Фак обращён не столько к Стенли лично, сколько к миру вообще.       Самый верный способ поднять Уингфилда с кровати — поднять его в буквальном смысле. Взять на руки и скинуть эту тушу в холодную ванную — было бы просто чудесно, Шнайдер мечтает о таком развитии событий каждое утро, начиная со вторника. Но как будто бы это не вариант. Хорошие отношения хорошими отношениями, а касаться Ксено и уж тем более куда-то его тащить — никто не разрешал.       Стенли идёт в ванную и мочит руки. Бинты остались только выше запястья, так что нестрашно.       — Док, последнее китайское.       Игнор. Ладно. Вот вам лайфхак: если опустить одеяло и побрызгать водой с пальцев на лицо человека, он быстро проснётся. Хотя лучше для таких целей использоваться пульверизатор. Знаете, которым брызгают цветочки и гоняют котов.       — ШНАЙДЕР БЛЯДЬ.       — У Вас двадцать минут, чтобы собраться.       Ворчит, причитает, бухтит, как старый хрен. Бухтит, когда встаёт. Бухтит, когда одевается. Бухтит, когда ест и когда умывается. Перестаёт бухтеть, когда Шнайдер пихает ему в руки планшет с коротким «Работайте». Становится так тихо, аж хорошо.

***

      Конференция проводится в нью-йоркском политехническом институте. Светлые помещения, с потолка тут и там что-то свисает, повсюду куча студентов и слов, которые Шнайдер не понимает даже приблизительно. Доктор Уингфилд идёт впереди и разговаривает с кем-то из коллег на своём научном, понятном только избранным, языке. Перерыв сорок минут. Хьюстон выступит в начале следующей секции, а потом они сядут в машину и по девяносто пятой трассе из Нью-Йорка в Вашингтон поедут на военную базу в Трентон. Хотел бы Шнайдер знать, зачем им военная база в Трентоне и сколько они там пробудут, но ни одно из объяснений Уингфилда он так и не понял. Всё сводилось то ли к оборудованию, то ли к ракетному топливу, и что-то надо было проверить — это всё, что он уловил.       — Доктор Уингфилд! Видел план Вашего выступления, выглядит многообещающе.       — О, Доктор Уингфилд! Как раз Вас искал!       — Доктор Уингфилд, хотелось бы узнать Ваше мнение по поводу выступления Доктора Роджерса. Что думаете?       Стенли с трудом запоминает лица. А неплохо было бы ещё и имена запоминать. Мозг пухнет, а он даже не виновник этого балагана. Ксено любит быть в центре внимания, но только не четвёртый день подряд: уже начинает скалиться и отвечать сарказмами, значит, надо его уводить. Обеденный перерыв это или допрос с пристрастием?       Хорошо, что Уингфилд снизошёл до того, чтобы поделиться с простым смертным своим мобильным.       Кто: Stanley Snyder, Кому: Dr. Xeno:       «Желаете передохнуть?»       Кто: Dr. Xeno, Кому: Stanley Snyder:       «Зависит от ударения»       Кто: Stanley Snyder, Кому: Dr. Xeno:       «Видимо, не желаете»       Кто: Dr. Xeno, Кому: Stanley Snyder:       «Видимо, пиздуй сюда»       Стенли улыбается. Обойдя кучку коллег-учёных, с максимально серьёзным видом наклоняется и вполголоса говорит Уингфилду:       — Вам стоит научиться просить о помощи в более вежливой форме. Например, можно освоить слово «пожалуйста».       Уингфилд с не менее серьёзным видом кивает и обращается к коллегам:       — Прошу простить, срочно требуется моё присутствие.       Когда заворачивают за угол, Ксено пихает Стенли локтем под рёбра. Тому ни горячо, ни холодно.       — Борзеешь не по дням, а по часам.       Это не Шнайдер борзеет, это Уингфилд больше позволяет и даже не замечает. Когда заметит? — интересно было бы знать. И заметит ли вообще? А то Шнайдер уедет через полмесяца на новое задание, а Уингфилд так ничего и не поймёт. Проснётся посреди ночи лет через пять, хлопнет себя по лбу и скажет «Так вот, что это было!», а Шнайдера уже и в живых-то не будет. Картина маслом. Сюжет романтической комедии с элементами драмы.       Но пока без драмы. Пока они с Уингфилдом сидят в кафе в двух кварталах от института, и господин учёный ест свой обед. Ничего не предвещает беды.       — Перед Трентоном заедем ещё в Эдисон и Принстон, надо кое с кем встретиться, — информирует Ксено, опять ставя перед фактом.       — Тогда по девяносто пятой не получится.       По девяносто пятой из Нью Йорка в Трентон езды всего час, а по двадцать седьмой — полтора. Если заезжать ещё в Эдисон и Принстон, на месте они будут в лучшем случае через три, а то и все четыре. К утру дай бог вернутся в сити, чтобы успеть на самолёт.       — Не хотите в другой раз «кое с кем встретиться»?       Стенли сидит, откинувшись спиной на спинку дивана. Ксено поднимает глаза от тарелки с супом и смотрит на него исподлобья. Смешной такой. На хомяка похож.       — Самолет в девять утра. Здесь закончим в четыре, там будем часов в семь, часов до двенадцати Вы будете работать, вернёмся в начале второго, — вслух рассуждает Шнайдер. — Нужна Вам эта нервотрёпка?       Ксено снова опускает взгляд в тарелку и продолжает заниматься супом. Суп интереснее Стенли, конечно.       — Вы не выспитесь. Опять будете ходить злой и пугать прохожих.       Снова поднимает красноречивый взгляд — «Я, блять, тебя сейчас напугаю».       — Закажи себе что-нибудь и не мешай есть пустыми разговорами. — Уингфилд стал реже его посылать. И на бестолковые задания, и на хуй. Открытые посылы сменились завуалированными. — На, меню.       Стенли берёт в руки картонку без намерения что-то заказывать. Ксено притащил их в немецкую кафешку, хотя сам больше любит восточную кухню. Почти наверняка сделал это из-за компании Стенли.       — Вы же знаете, я не ем на службе.       — А ты знаешь, что я ненавижу зелёный чай.       Сдержать смешок опять выше его сил. Стенли поднимает руку, и к ним подбегает официантка.       — Чай по-фризски, пожалуйста. Две чашки.       — И тебя я тоже ненавижу.       — И поэтому Вы сидите со мной в кафешке за столиком для двоих в полутора тысячах миль от лаборатории NASA и уплетаете айнтопф вместо мисосиру.       Правой рукой Ксено зачерпывает суп, левой — показывает фак. Отличное межполушарное взаимодействие.       — Ваш чай, господа.       Стеклянный чайник с прозрачными стенками встаёт на середину стола.       — Вам налить, Док?       — Зачем спрашиваешь, если уже наливаешь?

***

      В салоне дубак. Под вечер температура резко упала вниз, пошёл снег, а ветер задувал за шиворот так, что и до шейного миозита недалеко. Кто-то получает миозит, лёжа в окопе, а кто-то — потому что стоял с зонтиком на улице и ждал, пока доктор-засранец вдоволь наговорится с коллегой.       — А ты, похоже, не шутил, говоря про смерть от холода.        Вот, блять, вспомнил! Ясно, это месть за утренний пульверизатор.       Уингфилд тыкает всевозможные кнопочки на панели и настраивает температуру. Стенли не разбирается: машина была взята напрокат, и все надписи тут на китайском.       — Так лучше?       В лицо подул тёплый воздух.       — Да, спасибо.       Благодарит так, словно это ему одному тут холодно, а Уингфилд сделал это не только ради подогрева своей задницы. Ладно, может, и не только, но после сорока минут торчания на улице в такую погоду Стенли не собирается думать о положительных качествах Уингфилда. Сорок минут! Брехни ни о чём! А если Уингфилд заболеет?!

***

      К моменту прибытия в пункт назначения погода только ухудшилась. По радио вещали об аномальной холодной зиме, Ксено зачитывал из новостей колонки о несчастных случаях на дороге ввиду снегопада. Крайне жизнеутверждающая атмосфера.       Трентонская военная база растянулась на шестнадцать километров в диаметре: куча корпусов и блок-постов, уровень безопасности прямо пропорционален близости к Вашингтону. Но подземной парковки для гражданских здесь, увы, не нашлось. Да и вообще закрытой парковки. Машину пришлось отгонять на дальнюю парковку, и в здание они зашли мокрые, по макушку в снеге: в снеге, налепленном на задницу и снеге, прилипшем к спине.       — Ненавижу. Северные. Штаты, — выделяя каждое слово, шипит Уингфилд, отряхивая руки и плечи.       — Повернитесь-ка.       Пара резких движений от лопаток до копчика — и спина чистая. Снег и песок отряхиваются одинаково. Иногда, отряхивая кому-то спину, можно в шутку шлёпнуть по заднице и накинуть пидорских шуток, но Стенли ещё хочет дожить до завтра.       — Спасибо, — Ксено закатывает рукав плаща и мельком смотрит на часы, — Так, сейчас к Фишеру, потом в сто седьмую лабораторию, потом на склад, снимем данные с образцов и обратно. Это часа три.       Как Шнайдер и думал. Опять они не выспятся.       — Понял.

***

      Фишер — это час, лаборатория — это полтора часа, склад — это минут тридцать. Планировалось так.       От Фишера Ксено вышел всего через двадцать минут, в лаборатории управился за час. Похоже, он всё-таки внял уразумениям Стенли, что пора восстанавливать режим, и вознамерился вернуться в номер пораньше.       И вот сейчас они по пути на склад.       Склад — это соседнее здание от основного объекта, соединённое с ним наземным туннелем. Склад большой, в три этажа, с пола до потолка заставленные контейнерами и шкафами. Здесь хранятся и биологические образцы, и экспериментальные хроники, и метеорологические записи — всё скопом. На каждом этаже разный уровень доступа, на третий этаж — выше всего, по своему пропуску Стенли уже не прошёл бы.       Ксено щёлкает выключателем на входе на третий этаж, и под потолком загорается холодный белый свет. Док уверенно шагает куда-то в одному ему известном направлении. Шагает недолго. Третий этаж всё-таки не отличается большими размерами.       — И что это?       Стенли смотрит на металлическую дверь, пока Ксено вводит код на сенсорном экране.       — Морозильник.       Вход внутрь по паролю, выход — по пропуску. Свет внутри загорается автоматически, как только открывается дверь. Помещение небольшое: от стенки до стенки, может быть, метра три — три с половиной. Вдоль стенок — полки, на полках — контейнеры. Ксено подходит к противоположной от входа стене и садится на корточки, принимается читать надписи на белых ящиках с зелёными и синими этикетками       — Заходи, давай. И дверь закрой: температура начинает повышаться.       Стенли не по себе. Во-первых, закрытое пространство, во-вторых, техника, с которой он не знаком, в-третьих, это ёбаная морозилка — такая же, в которые кидают груз двести.       — Это безопасно?       — Абсолютно. Пока не случится землятресение или, ну не знаю, ядерный удар, волноваться не о чем.       Стенли проходит внутрь. Дверь закрывается следом с громким щелчком. Он садится на корточки рядом с Доком.       — Помочь?       — Давай. Нужен контейнер ноль девять-двенадцать-шестьдесят два. Номер вот здесь. Ищи на нижних двух полках.       Стенли не спрашивает, что в контейнере. Не слишком-то ему хочется это знать. Он просто ищет и минут через пять просто находит. Пока Док записывает данные на планшет, Стенли понимает, что не так уж тут и холодно для морозилки. На стене висит термометр. Всего минус пять?       — Какие-то высокие тут температуры.       — Автоматически повышаются, пока в камере присутствуют люди, но могут снова упасть при скачке напряжения или переходе на запасной генератор.       — Звучит как сценарий для фильма ужасов.       Ксено усмехается и убирает стилус во внутренний карман плаща.       — Раз это место тебя так пугает, пора на выход.       Он ногой задвигает ящик с образцами на место и достаёт пропуск. Прикладывает к магнитной пластине и…       …и ничего не происходит.       — Чего?..       Ксено прикладывает пропуск вновь.       — Замёрз что ли? Первый раз такое.       Ещё раз — не срабатывает.       — Что-то случилось? — Шнайдер не слышит, что он там бубнит себе под нос, но видит, что что-то пошло не по плану.       — Не знаю.       Ксено повторяет попытку. Да что ж такое?!       — «Сезам откройся» — попробуйте, вдруг сработает.       — Очень смешно, Шнайдер. Попробуй ты.       У Шнайдера недостаточный уровень доступа. Это вроде бы понятно, но можно хотя бы попытаться — вдруг получится.       Шнайдер прикладывает свой пропуск. Не получится.       — Ты слышал эвакуационную сирену? — этот вопрос первым приходит в голову.       — Нет.       Док осматривает помещение на предмет технических панелей вроде «вызов оператора» или «связь со службой поддержки», но на стенах ничего нет. Только заблокированная пластмасска, на которой горит красная лампочка — в остальном пусто.       Паники пока нет. Пока есть надежда, что всё решится быстро и безболезненно.       — Я позвоню Фишеру.       — Позвоните.       Ксено ищет контакт, а Стенли зачем-то тоже достаёт телефон. «Connection error» в левом верхнем углу экрана вселяет беспокойство, и оно только усиливается, когда Стенли поднимает голову и видит, как жидкость в термометре начинает медленно, но верно ползти вниз.       — Хьюстон, у нас проблемы.       Хьюстон, в третий раз пытающий набрать номер, поднимает голову и прослеживает за взглядом Стенли.       — Блять! Мы в дерьме!       Да, Стенли так и подумал.       Минус десять.       Становится ощутимо холодно.       — Мы можем как-то остановить понижение температуры?       — Нет, это делается только снаружи.       — И до скольки она опустится?       — До минус двадцати восьми.       Стенли уже хотел высказаться, что он думает о сложившейся ситуации, но в эту самую секунду в помещении погас свет и под потолком загорелась красная лампочка.       Снаружи что-то зашуршало. Из-за двери донёсся механический голос системы оповещения:       «Внимание! Говорит центр безопасности объекта! В связи с угрозой повторного взрыва, просьба всех сотрудников покинуть помещения! Повторяю! В связи с угрозой повторного взрыва, просьба всех сотрудников покинуть помещения!»       Внутри всё холодеет. Прежнего набора эпитетов резко становится недостаточно.       — Что за пиздец…       — Похоже, тут тоже что-то взорвалось, — нервно усмехается Док, — и это был не рядовой взрыв.       — Мы ничего не слышали.       — Неважно. Если взрыв был в служебном помещении и взрыв затронул датчики, другие помещения с высоким уровнем доступа автоматически блокируются системой. Мы сейчас как раз в одном из таких.       — И сколько у нас времени до того, как мы замёрзнем тут заживо?       Лица Ксено не видно, и Стенли начинает волноваться ещё сильнее. Ему не по себе, когда он не видит, какой у Уингфилда взгляд в этот момент, а по голосу ничего не понятно.       — Пока температура упадёт до двадцати восьми градусов мы уже давно потеряем сознание и возможно откинемся… От двух до четырёх градусов в час… Четыре часа, в теории, можем продержаться, но вряд ли продержимся дольше трёх. Три часа — максимум.       — И что будем делать? Попробуем выломать дверь?       — Бесполезно. Это легированная сталь, из неё сверхпрочные сейфы делают.       Ноги быстро стынут, Стенли отчётливо чувствует, как отнимаются пальцы. Каково доку, у которого кожный покров тоньше, чем у только что вылупившегося цыплёнка?       Ксено стоит всё на том же месте прямо под красной лампочкой, нахмурив брови и закусив губу. Выглядит более нервным, чем обычно.       — Есть идеи?       Док отвечает не сразу, а через пару секунд.       — Нет, ни одной. Тут нет ни датчиков, ни камер, а дверь без специального оборудования не выломать. Мы заперты. Нас вытащат в лучшем случае завтра во время проверки складских помещений.       — На входе были камеры. Нас могли видеть?       — Кто вообще смотрит записи с камер? — Ксено потирает переносицу, отходит к стене и опускается на пол. — Мы застряли.

***

      Ксено сидит в углу, который ближе всего к выходу. Якобы там теплее. Сидит, прижав колени к груди, и считает в уме секунды. На руках часы, в карманах неработающие телефоны и один планшет — им есть, где смотреть время, но Ксено продолжает считать.       — Сколько?       — Семнадцать минут.       Стенли всё это время сидит напротив, спина упирается в шкаф с белыми ящиками. Он привык к экстремальным условиям. Вся его жизнь — одно экстремальное условие. И всё-таки у него уже начали отниматься кончики пальцев. Каково Доку — этому хлюпику в белом халате — Стен с трудом может себе представить.       — Док, я могу снять куртку.       — И тогда с красивым трупом буду досиживать я. Спасибо, не надо.       Он назвал его красивым. Считай, сделал комплимент.       — Док.       — Тридцать две минуты сорок секунд.       — Доктор Уингфилд.       — Тридцать две минуты сорок семь, сорок восемь, сорок… — шепчет под нос.       — Ксено.       Ноль реакции.       — Поболтать не хочешь?       К ебаням субординацию. До выговора можно и не дожить.       — Захлопнись. Больше говорим — больше тепла выходит из тела.       — Зато остаёмся в сознании. Вырубишься — умрёшь быстрее.       Смерть во сне. Неплохой конец на самом-то деле. Но Стен был бы не против, если бы хотя бы один из них выкарабкался. Желательно, чтобы это был Док. От его мозгов человечеству пользы будет поболе, чем от снайпера с никотиновой зависимостью.       Стен поднимается с места и в два шага пересекает комнату. Колени болят от холода. Он падает на пол рядом с доктором и снимает с себя куртку. Он и без неё неплохо справится, а вот Док уже на пределе.       — Дебил, убери это.       — Кто из нас дебил — это ещё вопрос, — Стенли впервые позволяет себе такой выпад. Были и раньше, но дебилом он дока точно не называл. — Надевай, пока не окочурился.       Док почти не брыкается, надеть на него куртку — проще простого. Ну вот, уже лучше. Теперь Док как минимум в двух куртках, кофте и рубашке. Стен в одной водолазке, но он уж как-нибудь выкарабкается.