Kill me, kiss me, fuck me

      Стен в одной водолазке. Чёрная трикотажная ткань, из которой делают дорогие чулки и колготки, облегает его туловище и руки. Ткань приятно лежит на коже и выглядит пиздецки сексуально, но практически не греет. Ксено знает. Он обожал такие водолазки в институте.       Когда Шнайдер предлагает сесть вместе, это кажется разумным: тепло будет циркулировать между телами и они дольше продержатся. Ксено не возражает. Он встаёт напротив снайпера, без слов раздвигает его ноги в стороны и также молча садится между ними. Спиной к его груди. Кажется, на пару секунд Шнайдер перестаёт дышать. Ксено хотел бы насладиться произведёнными эффектом, но как-то не до этого. У него стынут руки и ноги, пальцы замерзают быстрее всего. Пару минут назад ему казалось, что вот-вот замёрзнут внутренности, но теперь стало легче. Так действительно намного теплее. Вряд ли под «сесть вместе» Стенли имел в виду именно это, но Ксено сейчас глубоко поебать. Ему вообще поебать, а сейчас — так особенно.       Дыхание Шнайдера такое горячее. На контрасте с ледяным воздухом вокруг, оно почти обжигает. Рядом со Шнайдером самому хочется дышать. Хочется откинуться ему на плечо и просидеть в тишине пару вечностей. Ксено так и делает. Ксено хранит тишину. Маленький траур по их уходящей жизни. Чем больше он думает, как отсюда выбраться, тем очевиднее становится ответ — никак. Он уже всё передумал. От взлома двери до воспламенения контейнеров (в некоторых из них хранятся образцы топлива), но всё бесполезно. В первом случае у них нет подходящих инструментов, во втором они либо сгорят, либо задохнутся дымом раньше, чем выберутся отсюда. Датчиков дыма нет, сплав не поддаётся быстрому плавлению, это будет долгая смерть от холода, променянная на быструю, но мучительную в огне. Эти варианты и множество других — ничего не работает.       Дыхание Шнайдера горячее. Он дышит прямо в шею, и Ксено думает об этом дыхании на своей коже в одном ряду с томительной смертью. Чем дольше они будут сохранять сознание, тем тяжелее будет становится каждая последующая минута.       Вдох-выдох, вдох-выдох.       Пройдёт несколько часов, и на место горячему дыханию придёт холодный стоячий воздух. Их лёгкие больше не будут гонять кислород и углекислый газ, их тела примёрзнут друг к другу, и опоздавшие спасатели будут поливать трупы тёплой водой, чтобы отлепить их друг от друга.       Вдох-выдох, вдох-выдох.       Они дышат, они живы. Пока живы.       Вдох-выдох, вдох-выдох.       Стенли дышит, а Ксено чувствует его дыхание. Они пока живы. И его дыхание, такое горячее. Слишком горячее.       — У тебя температура?       Ксено, не думая, поднимает руку и касается его лба. Глупый жест. Руки уже не ощущают температуру.       — Да, похоже на то, — говорит так пренебрежительно, что Уингфилд хочет ему врезать.       Ксено опускает руку на место. Температура, значит. Надо было заметить раньше. Горячее дыхание и горячая кожа. Неспроста рядом с ним стало настолько легче. Разница слишком ощутима. Ксено так быстро согрелся только потому, что температура тела Шнайдера изначально была на несколько градусов выше.       — Это из-за ожогов?       — Наверное.       Воспалительные процессы сопровождаются температурой, в этом нет ничего удивительного. Конечно же Стенли не выздоровел за неделю, и конечно же с такими ожогами у него будет температура. Ксено, ты идиот.       — Всё было нормально последние несколько дней, только сегодня поднялась, — наверняка последствие сорокаминутного стояния на улице или завалившегося за воротник снега.       — До скольки обычно поднимается?       — До тридцати восьми.       — Паршиво.       Ксено замолкает. Со стороны можно было подумать, что он сожалел. Но, конечно, так может подумать только человек, знающий его меньше одной минуты. И всю эту минуту доктор Уилдфилд, желательно, должен быть в коме.       Тридцать восемь — это озноб и потливость. Шнайдера вроде не трясёт, но пот — это проблема.       — О чём думаешь?       О том, что ты сдохнешь от переохлаждения раньше, чем планировалось, если продолжишь в том же духе.       — Ксено, о чём думаешь? — он повторяет вопрос с ударением на имя, и дует горячим воздухом Ксено за ухо. Тот от неожиданности вздрагивает, шипит, но не оборачивается: тогда их лица окажутся слишком близко.       — Думаю, сколько твоё тело будет остывать, чтобы об него ещё можно было погреться.       — Хорошее дело. И на сколько меня хватит?       — Минут на десять.       Стенли смеётся, а вот Ксено вообще не до смеха. Он только что понял, что может провести последние минуты своей жизни в тесном соседстве с трупом.       — Буду приносить пользу обществу целых десять минут после смерти — это на десять минут больше, чем при жизни. Да ты просто волшебник по переработке биологических отходов.       — Ага, гений, волшебник, некромант и инквизитор, — огрызается, но без огонька. От холода серое вещество стынет, и процессор начинает барахлить.       Ксено слышит, как в ушах колотится сердце, и в то же время чувствует, как спокойно оно бьётся у Стенли. Стенли не страшно. Он слишком часто был на грани, чтобы бояться в последний раз. Если смотреть под этим углом, то они оказались в совершенно разных ситуациях — учёный и военный. Стенли, для которого смерть от холода — очередной опыт, который он либо переживёт, либо нет, и Ксено, для которого этот опыт первый и, вероятно, последний.       Около двадцати минут они просидели молча, вслушиваясь в звуки за металлической дверью. За эти двадцать минут Ксено трижды прикладывал пропуск к датчику, и — о чудо — ничего не изменилось. Они по-прежнему заперты и до сих пор не знают, что происходит снаружи. Попытки выбраться только прибавляют отчаяния. Но главы «свалиться в отчаяние» нет в книге юного бойскаута. Не можете выбраться? Думайте, как продержаться подольше. Этим-то Ксено и занимается.       — А сейчас о чём задумался? — Стенли аномально спокоен. Это не пугает, но и не успокаивает. От этого просто как-то не по себе.       — О разнице температур. У тебя температура где-то под тридцать восемь, в камере сейчас минус восемнадцать: перепад пятьдесят шесть градусов.       — И что тебе дают эти цифры?       «Ничего, — был бы честный ответ, — кроме того, что ты умрёшь, если продолжишь сидеть здесь в таком виде».       «Это страшные цифры. Они пугают», — это тоже было бы правдой.       Но, знаете, у Ксено принцип: не говорить правду. Или по крайней мере не вкладывать в неё те эмоции, которые он испытывает.       — Забирай куртку обратно.       — Ты слабее, тебе нужнее.       — Я сегодня съел два пончика. Будем считать, жировая прослойка у меня имеется.       Ксено расстёгивает молнию и почти снимает рукав. Он делает это быстро, но Стен перехватывает его руки и опускает обратно.       — Alles ist in Ordnung.       — Vorläufig.       Стен усмехается ему в ухо. Его тёплое дыхание доводит Ксено до мурашек. Опять.       — В таких условиях твой организм ёбнется: в кровь выбросится много пирогенов, тело разогреется до температуры «Rare» и ты просто сдохнешь! Забирай блядскую куртку!       — Нет.       — Да ты...       — Да, я что? Хотел же меня «убить» — получите, распишитесь. Я не буду ничего надевать.       Ксено старается не захлебнуться возмущением.       — Придурок, думаешь, я тут шутки шучу?! — поразительно, как легко он вышел из себя. — Надевай! — Ксено срывает куртку с плеч и, обернувшись всего на пару секунд, отдаёт Стенли. — Не наденешь — я отсяду.       «И сдохну, потому что без тебя я не вывезу. Ты же этого не хочешь? Так что давай, надевай».       Стенли молчит. Ксено затылком чувствует его тяжёлый взгляд. Через полминуты ощущает, как он выворачивается, чтобы засунуть руку в рукав. Готово. На сердце стало немного спокойнее.       Руки Стенли сцеплены в замок у него на животе, затылок Ксено снова у Стенли на плече. Сидеть бы вот так на диване в номере отеля и смотреть дурацкую документалку по National Geographic, а не вот это вот всё.       Они молчат минут пятнадцать. Нет, семнадцать. Да, Ксено считает. Монотонное занятие — не лучшее, чтобы оставаться в сознании. Когда веки тяжелеют, снова приходится говорить. Говорить надо. Говорить жизненно необходимо в буквальном смысле.       — Стен, а ты не думал на мне отыграться? — кажется, это первый раз, когда Ксено обращается к нему по имени. — Мы в закрытом пространстве, здесь нет камер. Сверни мне шею, раздень, забери одежду — ты выживешь, — другого случая задать этот вопрос всё равно уже не представится.       Судя по глубине вдоха и короткому выдоху, Стенли хотел посмеяться, но в последний момент понял, что это была не шутка, и комедия у них тут по Гоголю, а не по Ибсену.       — Богатое воображение, Док, — Стен разжимает замочек из рук и хлопает его по плечу. Растирает прикосновение — пытается согреть, но только вызывает больше мурашек. От каждого его прикосновения хочется вздрогнуть. Почему он не может просто положить руку на одно место и больше не убирать? — Если ты здесь умрёшь, я не выполню приказ, и меня отправят под трибунал. В лучшем случае меня ждёт пара лет за решёткой.       Ксено подался вперёд, хотел обернуться, но Стенли успел уткнуться лбом ему в плечо чуть раньше. Лоб горячий, о него можно греть руки.       — Хочешь план по выживанию?       — Ну давай, порази меня.       — Нам на курсах по выживанию объясняли, как быстро согреть человека с переохлаждением, — голос Стена ровный, спокойный, тихий и, кажется, тоже горячий. — Человек не может согреться сам, источник тепла должен быть снаружи. Обычно это сухая одежда, тёплая ванна, медикаменты, обогреватели или другой человек, — интересный пункт. — Во время второй мировой в Германии проводились исследования: ну, что лучше согревает. Оказалось, что лучше всего согревают шлюхи. Температура тела поднимается сразу на полтора-два градуса, нормализуется кровоток и всё в таком духе.       Ну всё, поплыл парень с перегревом.       — Это ты сейчас к чему? — а ты как будто не знаешь, к чему он клонит.       — Ну, раз уж мне всё равно умирать, за шлюху сойду: если надо, обращайся.       И как на такое реагировать? Ксено никак не хочет. У Ксено сейчас уши цвета гексацианоферрата калия, а сердце только что сделало такой кульбит, что лучший в мире кардиохирург уже не поставит его на место.       Шнайдер, ты что, блять, творишь? Хочешь до инсульта старика довести? Ему двадцать семь! Он уже не в том возрасте!       — Вот сдохнешь — тогда и подумаю об этом варианте, а пока, блять, не будем о грустном. — Просто скажите, что голос у него не сел от возбуждения, просто скажите, и он будет счастлив.       — Фу, док.       — Трахаться на полу морозильника — вот это «фу».       — То есть всё остальное тебя устраивает?       — Ты себя в зеркало видел? Что там может не устроить? Заткнуть рот — так вообще сказка.       Секунда. Вторая. Ксено с запозданием понимает, что только что сказанул. Oh shit.       — Вот мы и узнали о твоих грязных фантазиях.       — Не тебе говорить о грязи и фантазиях.       Если бы сейчас Ксено предложили обернуться назад в обмен на все деньги мира, в кошельке у него не прибавилось бы ни бакса. Он хочет дать себе пощёчину, хотя бы просто похлопать себя по щекам и прийти в чувство, но даже этого ему не дано. Ладони Шнайдера продолжают лежать поверх его пальцев. И как давно они держатся за руки? Когда и как Ксено это пропустил?       Надо сменить тему. Надо срочно сменить тему, пока разговоры о сексе во благо не превратились просто в разговоры о сексе.       — Почему ты не ушёл?       — О чём речь?       Да, Уингфилд, ты сама беспалевность.       — Почему не попросил тебя заменить или не попросил разделить дежурство на две смены с кем-нибудь?       — А, опять ты об этом, — судя по голосу, предыдущая тема Шнайдеру нравилась больше. — Ну, я бы сдох от скуки, если бы меня отправили охранять склады, а с тобой было весело. Плюс, дело принципа: я не бросаю заданий, я уже говорил.       Говорил. А теперь скажи ещё раз, но чуть более убедительно, чтобы вам было, о чём разговаривать в последние часы жизни.       — В каком месте травмоопасное сотрудничество — это «весело»?       — Да много в чём. Я думал, учёные, вы только с формулами возиться умеете, а ты столько всего придумал. Тридцать четыре покушения за месяц — это по покушению на каждый день и ещё парочку бонусом. И это при том, что ты ни разу не повторился и ни разу не довёл дело до конца. Впечатляет. Каждый день шёл на работу, пытаясь угадать, что ты выкинешь в этот раз.       — Я вылил на тебя фосфор.       — С кем не бывает.       — Ты горел заживо.       — А сейчас замерзаю — разнообразие полезно.       — Я скинул на тебя поршневые цилиндры.       — Всего пару килограмм, я отделался синяками.       — И взорвал селитровый раствор в метре от тебя.       — Было бы хуже, если бы ты дал мне его в руки. И всё-таки ты этого не сделал, а значит, alles ok.       И как это называется? Дурость? Мазохизм? Сумасшествие? Поэтому-то со Стенли и опасно. Ксено не чувствует рядом с ним себя таким уж ублюдком. Что бы Ксено ни вытворял, что бы ни выкидывал, отношение Шнайдера к нему не изменится. Шнайдер не будет ненавидеть его, даже если он развяжет ядерную войну. Даже если Ксено убьёт Шнайдера, он не будет его ненавидеть даже на том свете. Отсутствие осуждения намного хуже любой общественной санкции. Санкция — это реакция, отсутствие реакции — это очень, очень плохо.       Всё равно что сказать маньяку: «Я буду любить тебя таким, какой ты есть». Это же ужасно! И как маньяку любить тебя в ответ?!              Надо думать. Не терять связь с реальностью, представлять в голове яркие образы, считать, заставлять мозг работать. Думать. Хочется думать о чём-то тёплом. О горячей ванне, например. О свежезаваренном кофе. О руках Шнайдера у себя под рубашкой.       Шнайдер зачастил со вдохами. Частые и поверхностные, похожие на отдышку. Не такое дыхание должно быть у человека, который сидит и морозит задницу на полу морозильника. По ощущениям, его температура не упала, а только выросла, как Ксено и предполагал.       Стенли херово, и чем выше будет подниматься температура — чем больше будет разница температур с внешней средой — тем херовее ему будет становиться. Ксено это только на руку: о Стенли можно греться, и чем выше у него температура, тем теплее. И всё-таки нельзя позволить Стенли умереть. Надо что-то придумать, и чем быстрее, тем лучше.       — Док, чёт мне нехорошо…       Его лоб на плече Ксено — как раскалённая докрасна вафельница, жар чувствуется даже через куртку. Одной рукой Ксено теребит молнию на куртке, другой держит Стенли за руку. В ушах немного звенит, сердце бьётся о грудную клетку, словно собирается её выломить.       Страшно.       Пиздец страшно. Надо что-то придумать, но что? Как отрегулировать температуру? Как дать организму понять, что он не умирает и можно возвращаться к заводским настройкам? Ксено думает об этом уже битый час.       Пока что идея с потрахаться на полу — самая убедительная. В этом есть зерно здравого смысла. Встряхнуть тело, перевернуть внутренности с ног на голову — гормоны отлично справляются с такими задачами.       Страшно, что он не успеет вовремя. Страшнее всего, что Стенли может умереть из-за его нерешительности.       Ксено не собирается трахаться. Не в морозилке, не без презерватива, не без смазки, не со Стенли, не в таком состоянии. Надо искать альтернативы. В условиях ограниченности ресурсов и времени их не так уж и много.       — Ты притих, — Стенли настолько паршиво, что это можно понять по его голосу. Хриплый голос пациента с раком лёгких. — Мне стоит бояться?       Как будто ты знаешь, что такое страх.       — Нет.       Нет. Он сделает всё, чтобы тебя спасти. Не смей отключаться, не смей терять сознание, не смей умирать.       — Думаю, я знаю, как сбить температуру, но, если что, идею подал ты. Я снимаю с себя всю ответственность.       — Хах, хорошо. Делай, что считаешь нужным.       Зелёный свет получен. Чего сидишь, Ксено, кого ждёшь?       Полминуты — чтобы собраться с мыслями. Секунда — чтобы решиться.       Ксено резко разворачивается и цепляется пальцами за ворот спецназовской униформы.       Рывок на себя.       Грубый и бесцеремонный поцелуй отлично разгоняет кровь. Грубый и глубокий поцелуй поднимает давление. Грубый и долгий поцелуй — это маленький гормональный взрыв. Хорошая встряска, которая — возможно — сможет привести в норму засбоивший организм. Не факт, что получится, но это лучше, чем не делать вообще ничего.       Три минуты с перерывами на вдох каждые двадцать секунд. Достойная шоковая терапия. Учись, Гайдар. Завидуй, Бенжамин Франклин.       Рука Стена — на его ремне.       — Даже не думай, — шипит в миллиметрах от губ и целует уже улыбку.       — Почему «не думай»? — звучит как обычно, но чуть более беспомощно. Блять, возбуждает. — Почему, Док?       Почему-почему! Во-первых, из-за секса температура может подняться ещё выше. Во-вторых, секс на ледяном полу — априори плохая идея, если вы ещё хотите пользоваться членом в будущем.       — Просто заткнись и целуй. Ещё две минуты.       Число с потолка. Просто целуй. Целуй, не отвлекайся. Это ведь легко, когда вы заперты в помещении три на два. Еще легче, когда от поцелуев по телу разливается жар, а за бортом минус восемнадцать по Цельсию. Ещё легче, когда у тебя стояк, а Ксено вцепился тебе в волосы и хер отпустит, пока вы здесь не закончите.       — Блять, — блять, Ксено сейчас откинется. Поджилки трясутся. — Ахуенно.       Зато теперь не так холодно, пальцы отмёрзли, и кровь по венам побежала быстрее. Как ни парадоксально, мозг опять начал думать.       — Лучше, чем я думал, — Стенли смеётся. Дыхание почти не изменилось, поразительный объём лёгких.       — Хах, так ты всё-таки думал об этом?       Шнайдер смеётся и пожимает плечами. Отрицать очевидное бесполезно, говорить очевидное вслух — смешно.       Ксено тоже улыбается. Совсем немного и недолго, но на пару минут эмоционально становится легче. В таком-то возрасте и так чувствовать себя после поцелуя, ну и ну. Но есть это ощущение небольшой победы, маленького завоевания. Решил задачу, над которой давно бился. Сделал то, что давно хотел. Знал бы, что так будет, они бы не сидели сейчас в морозилке, а пили вино в гостиничном номере с большими планами на грядущую ночь.       Целоваться — так ахуенно, и так хуёво возвращаться к реальности.       Уровень тестостерона в крови падает и становится ещё хуже, чем было, потому что понимание, что они, скорее всего, отсюда не выберутся, бьёт особенно сильно в такие моменты.       После поцелуев не хочется умирать.              Страшно, да. За Стенли и за себя. Вроде бы это нормально — бояться смерти. Тем более такой. Но нормальность — слабое утешение в отчаянной ситуации.       «Это нормально — бояться пыток».       «Это нормально — бояться быть закопанным заживо».       «Это нормально — бояться выйти из-под анестезии».       «Раз остальные боятся, у меня тоже есть на это право».       Есть, конечно же есть. Ты живёшь в свободной Америке, так о чём речь? Бойся, сколько влезет! Расплачься, как маленькая девочка, расскажи, как тебе хочется увидеть завтра. Уткнись Стенли в плечо и поведай, как ты думал о нём каждый день, пока он был на больничном. Скажи, как хочешь, чтобы он жил. Скажи, как хочешь уехать из Штатов в Южную Америку, купить домик на берегу моря и обустроить собственную пыточную в подвале. Тебе много надо ему рассказать, и у вас не так много для этого времени. Тебе страшно? Вперёд, расскажи ему обо всём, станет легче.       Ах, как жаль, ты даже с этим не справишься, бесчувственная ты мразь.       Ладно, в пизду самоутешения и самобичевания. Уже ничего не исправить. Да, хуёво вот так умереть. Хуёво — замёрзнуть заживо и не сделать всё, что планировал. А Ксено ведь много чего планировал. Потрахаться со Шнайдером, например, было бы очень даже неплохо. Желательно на кровати. Нет, можно и не на кровати, а просто не здесь. Как жаль осознавать, что ты хочешь кого-то, а этот кто-то вот-вот откинется у тебя за спиной.              Становится всё холоднее. Последние два часа температура всё та же — минус восемнадцать по Цельсию, но время идёт, они остывают, и минус восемнадцать превращаются в минус восемьдесят. Возбуждение скоро проходит, и они остывают до прежних температур, даже ниже. Руки Шнайдера чуть теплее его собственных. Стенли сжимает его пальцы, пытается согреть и только сам остывает быстрее. Ноги уже болят. Скоро начнёт болеть всё тело, а потом они потеряют сознание и больше не придут в себя.       — Док, надо говорить.       Он знает. Но о чём говорить, когда всю жизнь ты стремился к звёздам, а теперь твой мир схлопнулся на одной комнате? О чём говорить, когда человек, которого ты пытался убить целый месяц, сейчас единственный, кого ты хотел бы спасти?       — Говори. У меня мозг не работает.       Стенли прижимает его ещё ближе к себе. Ближе уже некуда, и это не помогает.       — Страшно, да?       — Хах. Как ты догадался? — чистейший сарказм.       Но Шнайдер отвечает серьёзно:       — Часто дышишь и пульс высокий, хотя при такой температуре всё должно падать.       Вот оно как. Даже едва работающее тело его выдаёт.       — Не хочешь на бис? — Ксено говорит это так просто, словно они женаты лет десять и поцелуи у них в порядке вещей.       — Можно.       В этот раз Стенли наклоняется сам. Надо только слегка повернуть голову и подставить губы. Это по-прежнему приятно, становится немного теплее, но эффект уже не тот. Приятно — и только.       — Сколько времени прошло?       Ксено проверяет планшет, на пару секунд в помещении появляется свет.       — Два часа двадцать минут.       «Три часа максимум.»       Ксено переплетает его пальцы со своими. Интересно посмотреть на лица спасателей, которые будут отдирать их друг от друга.       — Если вместе закрыть глаза, мы вырубимся примерно одновременно.       «Вырубимся и не проснёмся».       «И умерли они в один день».       — Нет. Надо терпеть.       Удачное слово он подобрал — «терпеть». Именно терпеть. Сжимать руки уже давно больно, ниже колена ничего не ощущается, а бёдра жжёт, словно облитые кипятком. Терпеть. Это настоящее «терпеть». Это больно, и Стенли способен это вынести. Чего Ксено уже не может сказать о себе.       — Хочешь мучиться до последнего? — он хочет жить, но сейчас это больнее, чем когда-либо.       — До последнего есть шанс выкарабкаться, пусть и небольшой.       — От нас ничего не зависит.       — Неправда. Можно оставаться в сознании и терпеть боль, но иметь шанс выйти отсюда, а можно потерять сознание и безболезненно умереть, и лишиться этого шанса. Всё зависит от личного выбора.       В этом есть смысл. Наверное. В какой-то момент, в какую-то минуту думать стало трудно. Ксено понимает, что плохо соображает, только сейчас. Мысли ворочаются так медленно, так отвратительно, что хочется не думать вообще. Хочется закрыть глаза, и чтобы это всё уже просто закончилось. Прекратилось. Оборвалось. Да, чтобы кадр оборвался, фильм кончился, зрители разошлись, и парочка придурков из техотдела вернулась по домам, чтобы им больше не пришлось смотреть фильм, который в этом зале интересен всем, кроме их двоих. Они не покупали билеты. Они случайно оказались на этой случайной кинокартине, и всё это — просто случайность.       Смех пробирает, когда думаешь, что происходящее — воля случая. Оторвать бы Фортуне руки, чтобы она раз и навсегда забыла крутить своё дурацкое колесо.       — Не отключайся.       Нет ответа.       — Эй, Ксено!       Стенли встряхивает его навесу. В глазах темнеет, затем белеет, затем всё становится красным. Это лампочка под потолком. Голова раскалывается, глаза болят, руки болят, всё болит.       — Не вырубайся! Слышишь?!       Слышит, слышит, не надо орать.       — Блять, Уингфилд, не пугай.       А чего ты пугаешься? Волнуешься? Да, волнуешься, Ксено в курсе. И, к несчастью, это волнение продиктовано не только воинским долгом. Стояк полчаса назад — сильное тому доказательство.       Ксено разворачивается в пол-оборота. Поцелуй. Уже третий, если не считать десятки таких же, сделанных в первый заход.       Поцелуй. Короткий, не чувственный. Поцелуй ради поцелуя.       Глаза слипаются, тело не слушается. Он устал. Как же он, блять, устал.       — Док…       Ксено приподнимается, встаёт на колени и тянется Шнайдеру ко лбу. Руки бесполезны, он едва может согнуть пальцы. Руки ничего не чувствуют, а губы хотя бы тёплые.       Он убирает правой рукой со лба белую прядь и губами касается лба Стенли.       — Ты ледяной.       — Действительно, чего это я. Погодка ж такая прекрасная.       — Хватит шутить. Недавно ты был горячий, сейчас холоднее меня. У тебя температура падает быстрее. Скоро накатит тяжесть во всём теле и ты откинешься.       Шнайдер усмехается. Ксено всё ещё стоит на коленях лицом к нему, его лицо подсвечено красной лампочкой, и на этом лице горькая улыбка. Тяжесть уже накатила, он держится из последних сил.       Разговоры? Хорошо. Если это поможет удержать его в сознании, Ксено готов говорить о чём угодно. Он завалит Стенли вопросами, если это поможет ему думать. Он ответит на любой вопрос, если дольше продержится сам.       — Почему армия?       — Так получилось. Все же в детстве играли в солдатиков: я заигрался чуть дольше.       Ксено никогда не играл в солдатиков. Он играл с пилами и теплогенераторами, ломал отцовские горелки и совал вилки в розетки.       — Почему ты не ешь на работе?       — Последний опыт телохранителем кончился попыткой убийства через отравление.       — Травили клиента?       — Меня.       Если они выберутся отсюда, Ксено будет настаивать, чтобы Стенли больше не работал телохранителем. Снайпер? Пожалуйста. Но не смей принадлежать никому, кроме него. Он сам сделает с тобой всё самое ужасное, на что способен человек. Не стоит прибегать к помощи посторонних.       — Почему тебя бесит Ларсон?       Улыбка. Это вопрос ради вопроса.       — Ты знаешь ответ.       Знает. Конечно. Он тебя бесит. Ты ревнуешь. Ты ревнуешь, поэтому он тебя бесит.       У Ксено немеют колени. Всё, что ниже колен, уже онемело, что выше — потеряло чувствительность, но ещё шевелится. Он снова опускается на пол. Сидеть больно, стоять тоже. Больно пиздец.       — На сколько свиданий ходишь, прежде чем переспать?       Смешки Шнайдера всё реже, голос всё тише. Ксено, сам не заметив, тоже начал говорить тише.       — Я не хожу на свидания.       — Какое совпадение.       Стенли улыбается. Улыбка вымученная. Ему тоже больно, и Ксено даже приблизительно не представляет, насколько хуёво. Температура с тридцати восьми резко падает на десять градусов. Ожоги вот-вот сменятся обморожением. Гипоталамус, наверное, в шоке.       — Любимый цвет?       — Это опрос для девочек-младшеклассниц, чтобы определить, какой парень им подходит?       — Отвечай.       — Хорошо, белый.       Его глаза полуприкрыты. Каждый раз, когда моргает, кажется, что больше он их не откроет. Каждый раз у Ксено на долю секунды замирает сердце.       — Столица Пакистана?       — Исламабад.       — В каком году вступила в действие вторая поправка ?       — Пятнадцатого декабря тысяча семьсот девяносто первого года.       — Штат, в котором легализирована проституция?       — Невада.       Шнайдер прикрывает глаза. Кажется, что только прикрывает, но проходит секунда, потом пять, потом тридцать. Глаза остаются закрыты.       Ксено из последних сил приподнимается, хлопает его по щеке. Затем по другой, бьёт сильнее, тормошит за плечи, толкает, кричит. Тратит энергию в условиях ее острой нехватки.       Глупость — это повторять одни и те же действия в надежде на другой результат.       Глупость — это тратить энергию, когда каждый джоуль стоит сколько-то минут твоей жизни.       Ксено оседает на пол. Стенли пока тёплый. Относительный тёплый и относительно живой — пока. Пока он просто без сознания. Пройдёт минут десять, и в камере останется один человек и один труп.       Два часа сорок минут.       Ему самому осталось недолго. Если сейчас закрыть глаза и расслабиться, если не надеяться и не ждать чуда, то всё закончится быстро. Если нет, кто знает, сколько ещё он так просидит? Будет ли человек рядом с ним жив или уже мёртв?       Ксено опрокидывает голову виском на плечо Стенли. Пока дышит. Пока жив.