Kill me, kiss me, fuck me

      После того, как замороженные тела находят в закрытом помещении на складе «№6» засекреченного военного объекта в Трентоне, их первым делом необходимо отсоединить.       Непростая задача.       Оба тела плотно прижаты друг к другу, их руки переплетены между собой. Прошло несколько суток с тех пор, как кровь в их жилах превратилась в лёд. Ледяные статуи. Не такие красивые, как на выставках. Они не прозрачные и вместо голубой подсветки здесь горит адская красная лампочка под потолком. Их кожа — синяя-синяя, как испорченный мармелад, на их лицах ни радости, ни грусти.       Трупы аккуратно отдирают от пола и выносят из камеры, кладут на строительную полиэтиленовую пленку, чтобы не разводить грязь, и едва заливают водой температурой не выше пятнадцати градусов по Цельсию. Выше нельзя. Те, кто размораживал курицу в микроволновке, знают, о чём речь.       На разморозку уходит час или немного больше. Когда тела отсоединены, их раскладывают по пакетам и в машине скорой помощи отвозят во второй корпус медблока — туда, где находится морг. Медицинское освидетельствование и опознание занимают ещё минут сорок. Того, в худшем случае, через два часа после обнаружения, оба трупа оказываются в морге. Там их оставляют оттаивать — часов пять при повышенной температуре или двенадцать при комнатной — а потом проводят вскрытие.       Сегодня на дежурстве всего один врач, поэтому приходится выбирать, каким телом заняться первым. Врач смотрит медкарты обоих. Учёный и военный. Сутки назад — живые легенды. Сейчас — мёртвые герои будущих сказок.       Выбор врача падает на военного.       Врач говорит в диктофон:

«Мужчина. Двадцать семь лет. Рост: пять футов, одиннадцать дюймов. Вес: сто пятьдесят девять фунтов».

      Он говорит:

«Многочисленные рубцевания по всему телу. Предположительно — осколочные ранения».

      Говорит:

«Масштабное поражение наружнего и внутреннего слоёв кожи пястей, запястий, предплечий и — частично — левого плеча. Предположительно — результат фосфорного воздействия».

      Он говорит ещё с полсотни таких же предложений таким же голосом, как и первое: «Мужчина. Двадцать семь лет…»

«…в testiculus наблюдается скопление семенной жидкости…»

      Свежесть жидкости предстоит выяснить чуть позже.

«…внешние признаки сексуального насилия отсутствуют…»

      Обязательная процедура. Список пунктов, который обязательно надо проговорить вслух.

«Приступаю к процедуре аутопсии».

      Далее грудная и брюшная полости рассекаются брюшистым скальпелем с удлиненным лезвием. Прокол делается в небольшой ямке между ключицами. Серединный разрез — от этой ямки и до лобковой кости. Лезвие легко идёт по только что размороженной ткани. Второй разрез повторяет первый, он рассекает мышцы и открывает доступ к органам. Крови немного, внутренности прохладные, не до конца размороженные. Мясо для праздничного ужина ощущается также. Вы достаёте мясо за несколько часов до прихода гостей, и оно не успевает оттаять. Вы берёте его в руки и греете под струёй тёплой воды, чтобы его было легче разрезать на куски. От воды оно становится склизким и мерзким, его приходится вытирать сухим полотенцем. Бросаете кусок на разделочную доску и выбираете большой нож с самым острым лезвием в вашем кухонном арсенале. Как бы порезать? На рагу? Или сделать бефстроганов? Режете мясо аккуратными полосочками, закидываете на сковородку вместе со сливочным маслом. Немного соли, немного тимьяна и розмарина. Вы не знаете, что вы готовите, но это будет что-то вкусное. По кухне расползается запах приправ для мяса. В морге холодно и пахнет формалином. Ужин будет через два часа. В руке дипломированного патологоанатома — брюшистый скальпель с удлиненным лезвием. Руки в двух парах белых перчаток выворачивают наружу складки кожи, начинается извлечение передних рёбер.       Мужчина, двадцать семь лет, лежит на разделочной доске с вывернутой наружу грудной клеткой. Он больше не дышит. И его сердце не забьётся чаще, если вдруг другой мужчина двадцати семи лет решит ни с того ни с сего поцеловать его в губы. Его тело холодное. Его сердце больше не бьётся. Не забьётся ни при каких обстоятельствах: ни медленнее, ни быстрее. Его сердце немного холоднее температуры в помещении. А это морг. Тут всегда холодно.       Красота при низких температурах — настоящая красота.       На него, на его тело, можно смотреть вечность. У них она есть, эта вечность. Ну и пусть, что мертвы, не беда. Посмотрите на него, на этого мужчину с изъятыми рёбрами. Посмотрите, как он красив даже после смерти! С сине-фиолетовой кожей, с красными пятнами на руках и на шее, со стеклянными глазами и пустой грудью он по-прежнему остаётся невообразимо красив.       Не надо вынимать органы, не делайте чучело. Запечатайте так. Залейте формальдегидом и поставьте прозрачный контейнер в главном зале какого-нибудь модного дома. Ведь это красиво. Его — пусть и мёртвого — красота достойна увековечения. Залить, заморозить, иссушить, прибить к стене или поставить в рамочку под толстое музейное стекло.       Красота!       Скажи же, а, мужчина двадцати семи лет, лежащий в соседней комнате и ожидающий вскрытия? Красиво же, правда? Такую красоту ты предпочитаешь? Этого ты добивался?       Красиво, да. И нет, не этого. Но это уже не имеет значения.       Как всё-таки хорошо, что после смерти уже ничего не имеет значения. Даже красота. Особенно красота. И никакого чувства вины, разумеется. Ни того, ни другого не должно существовать, когда ты сам уже не существуешь.       Тебе ведь не жаль, что всё так получилось? Не жаль, правда же?       Тогда почему ты об этом думаешь?       Какая разница. Что было, то прошло, а впереди не будет уже ничего. Голая пустота. И ты тоже голый. Голое тело, голый кусок мяса, лежащий на столе в медблоке «№2» вблизи склада «№6» засекреченного военного объекта в Трентоне. Сейчас в соседней комнате закончат и тебя перенесут на разделочную доску. Кусок мяса, который надо помыть под тёплой водой.       Хотя тебе и так тепло.       Даже жарко.       От тебя пахнет спиртом, и у тебя болит голова.       Ты открываешь глаза.

***

      Так вот, как выглядит Ад.       Нет, он его не видит, этот «Ад», но ощущения ещё те. Перед глазами расплываются пятна. Чёрные, фиолетовые. Трупные пятна. В ушах на одной ноте повис комариный писк. Его тормошат, куда-то перетаскивают. Звуки в голове похожи на крики. Или не в голове, а снаружи, но в черепе так мало места, что мозг сейчас вытечет через уши. Белый шум. Красный шум. Комариный писк. Его руки растирают чем-то жгучим, чем-то горячим. Пахнет спиртом.       За чёрными и фиолетовыми пятнами проступает свет. Поезд приехал. Тоннель закончился. Пора спускаться с небес на землю.       — …флд… фи! … Д! … тон! Д…р …нгфилд! Док… тр!       Что-то холодное течёт по шее. Мозг всё-таки вытек. Мозг растирают по плечам чем-то жёстким, похожим на грубое полотенце, и он становится горячим, как кипящая ртуть.       — Нашатырь! — это слово он слышит удивительно хорошо.       Под нос пихают открытый пузырёк с запахом аммиака, глаза начинают выдавливаться из глазниц. Уингфилд зажимает нос рукой, кашляет, жмурится, открывает глаза, мир снова становится чётким. Чётким настолько, что удаётся разглядеть только хаос. Голову сдавливает со всех сторон. Так ощущается центрифуга.       — Доктор Уингфилд, как вы меня слышите? Как видите? Можете прочитать имя на моём бейджике?       Женщина… бейджик…       — Меня сейчас стошнит.       — Не стошнит.       На языке чувствуется горький вкус крови с содержимым его желудка. Ясно, уже стошнило. Значит, ему остаётся только приходить в себя. Всматриваться в бейджик на левой груди. Или на правой? С какой стороны право, с какой лево, и что вообще такое «право» и «лево»?       Его сейчас правда стошнит. Желчью.       — Вас зовут Лиза Крэ- что-то там. Отвратительная фамилия.       — Крэшильеллер.       Женщина в костюме спасателя с отвратительной фамилией светит фонариком ему в лицо. Кто-то, растиравший его раскалёнными полотенцами, закутывает его в плед.       — Вы понимаете, где находитесь, доктор Уингфилд?       — Нет.       Сотню мгновений назад он думал, что находится в морге.       — Помните, как попали сюда?       Этот вопрос противоречит его ответу на предыдущий.       — Нет.       — Помните, с кем попали сюда?       Этот вопрос противоречит обоим его ответам на оба предыдущих вопроса.       — Нет.       — Имя Стенли Шнайдер Вам о чём-нибудь говорит?       Это имя мужчины двадцати семи лет, которого препарировали первым. Он помнит.       — Да, говорит.       Он вспомнил.       — Доктор Уингфилд?!       О, чёрт подери, он всё вспомнил.       — Доктор Уингфилд, пожалуйста, не пытайтесь вставать!       Вспомнил часы в камере смерти. Вспомнил, что Стенли, возможно, уже мёртв.       — Доктор Уингфилд!       Он упал, потому что попытался подняться, не чувствуя ног. Где его ноги? Визуально — на месте. Где его ноги?       Почему он не чувствует ног?       — Прошу, не переживайте так. Вы в порядке, и это самое главное.       «Это самое главное»? Звучит как издевательство. Да, издевательство. И нет, не главное. Вы не понимаете. Это — не главное.       — Во сколько вы вытащили нас?       Фельдшер смотрит на часы.       — Двадцать минут назад.       — Это во сколько?       — В два часа сорок минут по восточному времени.       Думать больно. Боль физическая, но легко игнорируемая. Всё тело — боль. Когда болит всё, на что-то конкретное уже не обращаешь внимания.       — Суммарное время в камере: три часа одиннадцать минут. Стенли потерял сознание сорок минут назад. Первые полтора часа у него держалась повышенная температура, предположительно, в результате воспаления мягкий тканей. Пульс до потери сознания в среднем был девяносто, после — в районе пятидесяти ударов в минуту. Дыхание ослаблено, кожные покровы на руках-       — Доктор Уингфилд, — тяжёлые руки в белых перчатках ложатся ему на плечи. Возможно они не такие уж и тяжёлые, но для Уингфилда сейчас тяжела даже собственная голова на плечах. Отрубите её, пожалуйста. — Прошу, успокойтесь, — сказано с нажимом. — Мы делаем всё, что в наших силах. Вам не стоит сейчас волноваться.       Волноваться? Он не волнуется. Он абсолютно спокоен. Спокоен, да. Мертвецки спокоен. Он должен был лежать в морге, а не сидеть тут. Он спокоен. Спокоен. Спокоен.       — А Стенли, — язык заворочался сам, без указаний вытекающего мозга, — он жив вообще?       Врач отвечает не сразу. Она смотрит куда-то над Уингфилдом, кому-то кивает и что-то спрашивает взглядом. Он ничего этого не понимает. Он слышит ответ:       — Мы дадим Вам знать, как только полковник Шнайдер придёт в себя, однако пока Вы не можете с ним встретиться.