Предначертанное

      На учёбе в Гусу Лань оказывается точно так скучно, как это и предполагали два озорника из Юньмэна. Достопочтенные наставники сухи и скупы на слова и пояснения, за ответами на вопросы посылают в библиотеку, а в этом храме пыли и старого бамбука поди еще отыщи нужное. Еда — преснятина, и если бы не прихваченный из дома острый соус, выдержать ее не было бы никакой возможности. Ланьские адепты с ужасом смотрят на то, как чистейший белый рис и тофу окрашиваются в алый цвет, когда юньмэнцы щедро вливают соус в свои пиалы. Хвала Всемилостивой Гуаньинь, никто ничего не говорит — хаха, говорить во время трапезы запрещено! — и не делает. Соус у них не отбирают, но он сам по себе кончается как-то очень уж быстро. Чанцзэ умеет делать такой, но чтоб его сделать, нужно достать приправы, масло и кое-какую посуду, их ведь никто не пустит на общие кухни обители. Так что после занятий оба тихо ускользают из Юньшэна и спускаются в Гусу.              Удивительно, насколько могут быть не похожи город и монастырь при нем. Юньшэн Бучжичу, как ни крути, именно монастырем и является: в обители живут только мастера-наставники, ученики, в данный момент проходящие обучение, внутренние и внешние, глава клана и некоторые старейшины. Весь остальной клан проживает в Тяньцзинь, где-то в глухой заповедной долине, куда не ступала нога чужаков. Говорят, барьеры на долину сам основатель накладывал, и стоят они нерушимо уже четыре века. Но не о нем речь.       Гусу — шумный и яркий, суматошный, никогда не засыпающий. Он стоит на реке, а это сама по себе гарантия вечного движения и жизни. Город довольно велик, это второй город после столицы провинции по территории и населению. Но стоит отойти от него на каких-то десять ли, все меняется просто разительно, на голову опускается плотным пологом тишина, прерываемая только птичьим щебетом и шорохами леса. Потом перестаешь слышать и их — все забивает шум твоей собственной крови в ушах, особенно, к третьей тысяче ступеней.              Но бешеной же собаке и тысяча ли — не крюк. У Наследника Цзян и его дашисюна много сил и желания не только прикупить все нужное, но и немного развеяться, а это значит — посидеть в приличной харчевне, выпить вина, побродить по улицам. Так что никаких лестниц — за первым же поворотом тропы из ступеней Фэнмянь и Чанцзэ встают на мечи и наперегонки несутся вниз, подначивая друг друга.       Часть дня они проводят так, как хотелось — с выпивкой и вкусной едой, слушают часть легенды об основателе самого первого клана в цзянху — Вэнь Мао — в хорошей харчевне, где есть свой сказитель, а после идут гулять по пирсам, потому что это напоминает им дом отчасти. Шум драки и звон оружия они слышат — и звонкий девичий смех, что вторит каждому удару мечей, а когда приближаются довольно, слышат и язвительные, острые комментарии, сопровождающие смех воинственной девы, с неимоверной легкостью отбивающейся от двух разозленных заклинателей в одеждах какого-то из малых орденов или кланов — в темноте сложно разобрать. Не сговариваясь, складывают обездвиживающие печати, и противники девы застывают статуями, а сама дева снова смеется и салютует им мечом:              — Не стоило беспокоиться, молодые господа, я могла справиться с этой маленькой проблемой сама. Но все равно благодарю. Не назоветесь ли, чтоб я могла знать, чьи сердца еще не пожраны высокомерием?              Ее речь — абсолютно неформальная, свободная — столь непривычна, что сперва они теряются оба, но Чанцзэ приходит в себя первым и представляет Наследника и себя.              — Цансэ, — просто говорит дева. — Сяо Цансэ, яннюй Бессмертной Баошань.              Юноши вторично теряют дар речи. Кто же в цзянху, да и во всей Поднебесной, наверное, не знает саму Бессмертную Баошань? И уж точно все знают, что из ее горной обители сошел в земную юдоль пока только один ученик — Яньлин-даожэнь. И это не принесло ему счастья, как и всему миру совершенствующихся в те годы. Правда, так до сих пор и не известно, что же заставило даожэня столь резко сменить приоритеты и обернуться бедствием, способным убивать, не моргнув и глазом. Должно быть, это было великое потрясение, ведь о самой Баошань-саньжэнь говорили и говорят, как о Бессмертной великой добродетели и милосердия, и не могут же ее ученики быть хуже, да и Яньлин-даожэнь был сперва известен как благочестивый и исполненный добродетелями, благородный муж.       Но Яньлин-даожэнь не называл себя приемным сыном Баошань-саньжэнь. Эта же дева говорит о себе, как о приемной дочери Бессмертной! Такой исключительный случай упускать нельзя. И Цзян Фэнмянь со всем вежеством приглашает деву Сяо в обитель.       Глубоко внутри оба юноши надеются, что это отвратит от них небесную кару в виде гнева наставника Лань Юйшэна и нравоучений их зануднейшего соученика Лань Цижэня.       Избежать не удается ни одного, ни второго.