Предначертанное

      Если в первые недели наставники и глава Лань радуются тому, что Сяо Цансэ без особых колебаний соглашается остаться в Юньшэн Бучжичу, то чем больше проходит времени, тем яснее они понимают, что эта дева — не лучшее приобретение для праведного ордена.       Сяо Цансэ не стесняется спорить с наставниками, и, что самое досадное, во многом оказывается права. А если нет — легко принимает свою неправоту и приносит искренние извинения. А еще она громко смеется, не сдерживает свой летящий шаг, откровенно говорит о несправедливости и приносит из Гусу вино. Вот только наказать ее, как принято в ордене, не выходит ни у кого: лишь при упоминании ферул дева Сяо сурово хмурится, ее рука ложится на рукоять Дацао:              — Лань-шифу, я — саньжэнь и гость ордена, а не ваш ученик или адепт. Да и вино я пила не на территории вашей обители. И они, — дева Сяо кивает на двух юньмэнцев, Наследника Цзинь и двух учеников Лань, — тоже. Разве мы что-то нарушили?              Их не наказывают. Но после этого инцидента учеников Лань возле Сяо Цансэ более не видят. Точнее, нет, один все же маячит — раздражающе, словно слепень: Лань Цижэнь, старший ученик. Но он не старше девы Сяо, которой, на самом деле, почти девятнадцать, хотя на вид не дать больше шестнадцати. Юньмэнцы, к слову, так и думали, что она их ровесница. Лань Цижэня невыразимо злит, когда Цансэ с ласковой усмешкой называет его «Жэнь-ди». Ему семнадцать, и в тщетной надежде казаться более взрослым, нежели есть, он пытается отрастить усы и бородку.              — Жэнь-ди, если ты продолжишь, будешь похож на молоденького козлика, — хохочет Цансэ.              Лань Цижэнь оскорбляется и шипит что-то о непочтительных девах, вздоре и бесстыдстве. Цансэ пропускает его слова мимо ушей.       

***

      Ночная охота — одна из первых, на которые их отправляют без присмотра старших адептов. Ну, то есть, в качестве такового должны выступать Лань Цижэнь и Сяо Цансэ, но эти двое снова громко цапаются, точнее, бухтит и возмущается Лань, дева Сяо усмехается, задорно шевеля бровями в ответ на каждый пассаж, потом просто машет рукой и говорит, что идет с девами, а «маленький зануда» пусть присматривает за юношами.       В итоге «маленький зануда» проедает им печень уже третий сяоши. Нудит о своих драгоценных замшелых правилах и все время пытается лезть под руку. Из-за него все и случается, когда они натыкаются-таки на ту стаю яо, которых и искали по следам и сообщениям очевидцев (ну, кто выжил).       На ночной охоте нельзя отвлекаться. А уж спорить о тактике и стратегии, когда на тебя летит гигантский дохлый кабан, готовый пропороть своими клыками и стоптать объятыми зеленым огнем скверны копытами — и вовсе последнее дело. И все это знают. И так же все знают, что на кабана — хоть живого, хоть искаженного — нужно идти с копьем, а не с мечом, тем более, не с такой щепочкой, как у ланьца — у него тонкий, очень изящный клинок, больше подходящий, кажется, для колющих ударов, но все же не копье. И только непроходимый дурак — или упертый в свою Стену Правил Лань — в такой момент станет полагаться на меч.              — Фэнмянь, талисманы!              Чанцзэ следовало бы догадаться, что ланьский дурак возмутится тем, что они вмешаются. Но никакой опыт не помог бы ему догадаться, что этот дурак собьет талисманы волной ци от своего меча и примется браниться. А-Мянь отшвыривает его в сторону как раз вовремя, чтобы спасти ему жизнь. Но не успевает сам увернуться от клыка, и лиловые одежды чернеют в ночи от крови. Достается и самому Чанцзэ, оглушающий удар отбрасывает его в ствол дерева, и мир накрывает душным серым пологом. А после резко и высоко звучит флейта-ди, ревет — уже обреченно и потому с особенной яростью — кабан-яо, звенит тетива — кто-то из дев, что ушли с Цансэ, точно предпочитает лук мечу... И все заканчивается.              Как стыдно: их переносят в Юньшэн на носилках, потому что ни Фэнмянь, ни сам Чанцзэ идти не способны. Дева Сяо с каждым мяо все сердитее говорит с Лань Цижэнем, расспрашивая его о произошедшем. В конце концов просто уже кричит:              — Какие еще правила, когда любая Ночная охота — это бой, бой с нечистью без правил! Или ты собирался зачитать яо ваше «Наставление о благочестии», которым уже меня замучил?!              Цижэнь отгавкивается, отплевывается, роя себе могилу. Чанцзэ смотрит сквозь ресницы: на лице девы Сяо отражается принятое решение.              Две недели спустя всех в обители поднимает на ноги дикий крик, в котором невозможно узнать человеческий голос. Но однако это он, и лишь сяоши спустя наставники выясняют, кто кричал и что стряслось. Конечно же, то, что пытаются сохранить в тайне, уже через кэ становится известно всей обители, даже несмотря на правило, запрещающее обсуждать людей за их спинами.       Лань Цижэнь — с гладким юным лицом без следа бородки и усов — возвращается к занятиям лишь через неделю.              — Лет на пятнадцать хватит, — смешливо говорит Цансэ, поглядывая на него. — А там уже пусть растит. Если что-то сможет вырастить. Матушкины заклятья и эликсиры — самые действенные в мире.              Чанцзэ и Фэнмяня сгибает пополам от понимания и смеха. Лань Цижэнь прожигает их насквозь злым и обиженным взглядом. Сяо Цансэ стоит рядом, словно она тут ни при чем. Ее никто не поймал за руку, да и сейчас ее слышат только юньмэнцы, но они знают: Лань Цижэнь в курсе, и кто, и за что, и что безбородым ему ходить теперь весьма долго.       Не то чтобы это волновало Сяо Цансэ.