Предначертанное

      Цзян Фэнмянь не идет против воли старших. Он почтительный сын своего отца.       Юй Цзыюань — в ее шестнадцать уже носящая очень говорящее хао «Пурпурная Паучиха» — на первой встрече кажется ему просто высокомерной и заносчивой девчонкой. Пусть ему и не хочется налаживать с нею дружеские отношения, он ведет себя мягко, избегая конфликта, который она, кажется, поставила себе целью разжечь. Фэнмянь уходит от ссоры, как скользкий угорь уходит меж ячеек сети. Красивое личико Юй-гунян портит стервозное выражение.              — Молодой госпоже было бы уместнее улыбаться, — говорит Фэнмянь в самом конце встречи, провожая Юй Цзыюань вдоль пирса, чтобы передать ее с рук на руки родителям. Их слуги почтительно следуют поодаль. — От гнева появляются морщины.              Он знает, что она будет в бешенстве, потому что не сможет ответить, не сейчас, когда на них смотрит столько глаз. Сопровождавших служанок она за людей не считает. Как не считает кем-то достойным внимания и Вэй Чанцзэ, который сопровождал его. Фэнмянь не может не улыбнуться в ответ на яростный выдох. На тонкой девичьей руке вспыхивает искрами массивное, совсем не девичье кольцо. Юй-гунян прокручивает тяжелый серебряный, с крупным сиреневым камнем, ободок, и это, кажется, ее успокаивает. По крайней мере, к собравшимся у края пристани взрослым она подходит, нацепив на лицо фальшивую улыбку, а ярость в глазах скрывает наиграно-скромно потупленный взор.       Фэнмянь смотрит на отца, видит неприкрытое удовольствие в его взгляде, и слова отказа застревают в его горле в который раз.       Он не пойдет против воли старших.              Помолвку, к его ужасу, заключают всего лишь месяц спустя. Еще через три выбирают самую благоприятную дату заключения брака. Кто бы мог сомневаться, что она лишь на три дня отстоит от той, в которую будет проведена его, Фэнмяня, Гуаньли. Ему не собираются давать ни единой возможности увильнуть от навязанного брака. Он выгоден для Юй, но также он выгоден для Цзян. Металлы и духовное оружие, строительный камень и лес для лодок по половинной цене для Цзян, рис, лотосовые корни и прочие продукты, рыба, речной жемчуг, все, что производят в Цзянся из утиного мяса, жира, яиц и пуха — для Юй. Это очень выгодный торговый договор. Жаль только, что к нему почему-то прилагается свобода двух взаимно невзлюбивших друг друга людей.       

***

      Сяо Цансэ, кажется, очень нравится Юньмэн. Она возвращается в край озер, рек и болот, как перелетная птица, как белоснежный журавль, спускающийся в своих странствиях на землю, чтобы передохнуть.       Чанцзэ очень хочется верить, что не только Юньмэн и его лотосы влекут сюда луноликую саньжэнь. Но набирается смелости спросить прямо он лишь спустя полтора года — и десять Ночных охот, что проводит с ней. До того дня, когда он получит право выбирать собственный путь, осталось не так уж и много. И если она скажет «да» — Чанцзэ начнет готовиться. Он трезво смотрит на жизнь и понимает, что просто так его никто не отпустит. Он — наследник выморочного имущества, которое — будем честны — глава Цзян уже считает своим. Даже если по достижению совершеннолетия земли Вэй, остатки поместья и некоторые торговые и арендаторские соглашения и будут переданы под руку Вэй Чанцзэ, это останется лишь формальностью на бумаге. Вэй были и остаются вассалами Цзян, не важно, что из всего клана уцелел лишь он один. А учитывая то, что обучение ему дали в Ляньхуа-У, и это было далеко не рядовое и не дешевое обучение, даже став главой клана, Чанцзэ попадет в кабальный долг, и выплачивать его будет весьма непросто. Цзян Бэньхо ничего не пускает на самотек, каждый цянь трат на юного Вэй записан и подсчитан. Чанцзэ не видел этих долговых обязательств и потому не может сказать, насколько они справедливы и правдивы, но он... не готов обольщаться. Больше десяти лет он прожил рядом с этими людьми и знает деловую хватку главы Цзян.       Земли, что принадлежали клану Вэй, достаточно плодородны и удачно расположены, чтобы стоить дорого. Они стоят свободы одного неблагодарного мальчишки, не так ли?              — Цансэ, — негромкий голос Чанцзэ вплетается в потрескивание дров в костре и оглушительные трели жаб, цикад и соловьев. Говорить спокойно стоит ему немалого труда. — Я скоро получу право носить зан и выбирать свой путь. Но я уже давно не вижу для себя иного, чем тот, что шел бы рядом с твоим. Мне хотелось бы стать твоим спутником на тропе совершенствования...              Ему так мучительно трудно смотреть в ее лицо, хотя они даже не встречаются взглядами: Цансэ смотрит в угли костра, медленно ворошит их прутиком. Но он не отводит взгляда, дожидаясь ее слов.              — Почему, Вэй Чанцзэ? — наконец, спрашивает она, поднимает голову и смотрит в упор. Ее глаза словно два острых ножа, готовые взрезать его душу, чтобы обнажить правду.              — Я люблю тебя.              — Я не готова становиться Вэй-фужэнь.              — А Вэй-цю?              — Но ты ведь наследуешь клан? — она не отводит глаз, и Чанцзэ отвечает честно:              — Нет. Если я уйду из ордена, я потеряю все права на земли и клан. У меня останется лишь меч и мои умения, Сяо Цансэ. Это все, что я смогу предложить тебе.              — А-Цзэ, — она усмехается, — ты ведь совсем не знаешь меня.              — Я знаю тебя достаточно, чтобы желать узнавать и дальше. Всю мою жизнь. Желаешь ли ты, Сяо Цансэ?              Тишина меж ними заполнена звуками, но Чанцзэ не слышит ничего, кроме неистового биения крови в своих жилах, напряженный, как готовый к выстрелу лук, в ожидании ответа, который станет его путеводной звездой на ближайший год. И из его спины будто выдергивают острую спицу, когда он слышит:              — Да.