В активном поиске

      Щебет птиц разносится по улице, оповещая о наступлении утра. Многочисленные звёзды постепенно исчезают в свету одной главной, что спешит прогреть землю и избавить её от ночного холода. Утренний воздух обладает своим особым запахом, который всегда приятно вдыхать, даже если выспаться не удалось. Сидя в тени на веранде, Чанбин принимает прохладу открытыми участками кожи, но никакого внимания на них не обращается. Он погружён в свои мысли, глядит куда-то вдаль, крутит пальцами потушенную сигарету и его совершенно не беспокоит, что кожа периодически покрывается мурашками. В голове всё идёт анализ прошедших дней, за которые он умудрился испытать столько эмоций и поймать столько различных состояний, сколько за всю свою жизнь не переживал. А в его жизни, на минуточку, было много ситуаций, в которых можно было бы и панику словить и в тревогу начать бить, и смеяться, как дурак, либо же тонуть в самых нежных чувствах. Шансов получить опыт с этими эмоциями за всю жизнь было много, но последние дни побили рекорд в концентрации этого всего на двадцать четыре часа. Насколько же скучно ему жилось до встречи с Феликсом и его семьёй. Но Чанбин не жалуется, вовсе нет. Он лишь глубоко вздыхает, понимая, что ужасное позади, а теперь наступил этап не меньшей тяжести. Теперь следует дать Вонпилю заслуженное наказание, выудить признание, хоть доказательств даже больше, чем нужно, и проконтролировать, чтобы Минхо его не убил по "случайности", хотя и самому хочется на такую случайность сослаться и исполнить в реальности всё, что непутёвый альфа наработал за свою жизнь. Согнувшись, Чанбин упирается локтями в колени и прячет лицо в ладонях. Важнее наказания для Вонпиля, является восстановление его семьи. Феликс сильный, тут спорить нет смысла. Он пережил много всякого в своей жизни и сумел окрепнуть, обрести некий панцирь, что защищает по сей день от ударов судьбы. Но даже так, он знатно потрепал свои нервы, а перед близкими умело скрывает всё за привычной мягкой улыбкой. Однако глаза всегда выдают. В его глазах вчера виднелась боль и сверкало что-то близкое к отчаянию. Он держался пока бодрствовал, но стоило разуму опуститься в сон, как тело заметалось по постели, почти нарушило границы гнезда, но Чанбин умело поправлял всё, двигая ближе, чтобы знакомые запахи успокаивающе подействовали. Касаться было боязно, поэтому он старался не совершать никаких действий, способных испугать. И всё же, Феликс зацепился за Чанбина, уткнулся тому в шею и на мгновения замер в покое. Запах, успевший стать родным, заполнил лёгкие, проник в беспокойный сон и вытеснил всех демонов, позволяя Феликсу, наконец, расслабиться. Этой ночью Чанбин не смог заснуть. Связь со своим истинным, что только окрепла после метки, влияла и на состояние альфы. Он был только рад тому, что Феликс смог умиротворённо заснуть, но самого атаковали далеко не приятные чувства, а мозг совершенно не спешил отдохнуть, всё думая, да думая о том, как же быть дальше. Проходя мимо спальни Сынмина, дверь в которую оказалась приоткрыта, Чанбин не смог не заглянуть, подкрепляемый беспокойством о том, что внутри находится ещё один альфа. В темноте комнаты он смог различить картину, что болезненно сдавила и без того раненное сердце. Сопение Сынмина изредка прерывалось, сбивалось с ритма и переходило в тихий скулёж, пока лицо кривилось в боли и отвращении. Он лежал на животе, периодически утыкаясь лицом в подушку, а на спине покоилась рука Хёнджина, она приводилась в движение, когда Сынмина начинал одолевать очередной приступ кошмара. Лёгкое похлапывание и поглаживания помогали дыханию выровняться, а сну стать менее пугающим, хотя бы на какие-то жалкие секунды. Сам Хёнджин устроился рядышком на полу, уложив голову на край кровати. Лица видно не было, но очевидно, что он тоже не спал.  Наблюдал за состоянием Сынмина и оберегал. Чанбин не стал мешать атмосфере, тихонько прикрыл за собой дверь и продолжил путь на веранду. Ему срочно нужно было проветриться и обдумать много разных моментов, при этом не влияя на Феликса своими эмоциями и чувствами. Он долго размышлял сначала о своём истинном, а после и о Сынмине, которого эта ситуация задела не в меньшей степени. Юная душа могла сильно травмироваться, но факт того, что он подпускает к себе Хёнджина значит, что всё не так плохо. Есть за что зацепиться и совместными усилиями, терпением и с достаточным временем, они смогут вытащить Сынмина из пучины страха. Понадобится, естественно, помощь Хёнджина и, хоть тот явно не против, но он такой же ребёнок, что попал в крайне ужасную ситуацию в том подвале. Вся эта история не оставила ни одного человека без осадка. На каждом отпечатался след произошедшего ужаса и Чанбин не может сдержать гневного ругательства себе под нос. Почему это должно было настигнуть его семью? Почему именно этих бедных людей, что пережили и без того немало? Почему он не был рядом? Он сидел в четырёх стенах, в безопасности, и он никогда ещё не чувствовал себя настолько беспомощным. — Блядство, — очередное ругательство сопровождается падением смятой сигареты на пол. Чанбин зол. Зол на самого себя. Альфа, не сумевший защитить свою семью. Нет, он не имеет права после такого вообще называть себя альфой. Просто ничтожество. — Хён... — хрипловатый, но не утерявший свою мягкость голос врывается в ворох мыслей, а тёплая ладошка опускается на спину. Сердце почти ухает в пятки, когда Чанбин поднимает взгляд. Вымотанный Феликс стоит рядышком, переминается своими босыми ногами на месте и трёт глаза, стараясь убрать с них пелену. — Солнышко, ты чего проснулся? — ласково спросил Чанбин, утягивая этого сонного котёнка на свои колени. Тот сразу к груди жмётся и почти клубочком сворачивается, позволяя ладоням Чанбина накрыть ступни и погреть их. — Без тебя плохо спится, — ответ честный, безумно трогательный, но отзывается очередной трещиной на сердце. Плохой альфа. Оставил своего истинного наедине с демонами. Какой же ты негодяй, Чанбин. — Тяжёлая ночка выдалась, — подмечает, получая согласное мычание в ответ. Грудь под ухом приятно вибрирует. Потоптавшись ножками на бедре, Феликс выпрямляет спину, чтобы уложить голову на широкое плечо и едва коснуться носиком шеи. Несмотря на гнетущие эмоции, запах Чанбина всё ещё приятен и действует успокоительно, помогая восстановить в душе и в голове мирную тишину. Хотелось бы, чтобы и самому Чанбину стало легче. Феликс осознаёт, что тот волнуется за них с Сынмином, но он даже и подумать не мог, что это волнение доведёт альфу до того, что он будет сидеть ранним утром один на веранде с потухшей сигаретой. — Не знал, что ты куришь, — начинает издалека. — Редко, — не врёт. Это дело не приносит удовольствия, но помогает ослабить клубок из всех мыслей, идей, переживаний и тревог в голове. К сигаретам Чанбин прибегал только в моменты полнейшего отчаяния, когда скорость не справлялась. Чёрный байк сейчас стоял в гараже, давно остывший и наверняка уже запылившийся. В связи с последними событиями Чанбин даже не думал надолго оставлять семью без присмотра. — Прости, наверное, от меня сейчас несёт табаком. — Вовсе нет. Ты пахнешь домом, — и словно для доказательства, Феликс носом ведёт по шее и протяжно мычит. — Хён, — зовёт осторожно. — Поделись. Не старайся скрыть, что тебя что-то беспокоит. — Не буду, солнышко, но и тебе забивать голову моими переживаниями не стоит, — заботливо огладив плечико, произнёс Чанбин. Но по тому, как Феликс тут же выпрямился, чтобы оказаться лицом к лицу с ним, стало понятно, что просто отвертеться не получится. Грозный взгляд лишь поставил точку в этом убеждении. — Я просто волнуюсь о вас... о всех, вот и всё. — Но всё ведь хорошо... — Ничего хорошего, — жёстко обрубает Чанбин, сразу же осознавая сказанное. Он откидывает голову и накрывает глаза рукой, чтобы немного их размять, под веками словно тысяча иголок, вонзающихся в глазные яблоки. В сон не тянет, но всё же, целая ночь бодрствования даёт о себе знать. — Прости, — который раз звучит. Но Чанбин готов ещё много-много раз извиниться и этого всего в любом случае не хватит, чтобы оправдать его. Феликс смотрит на него и качает головой, тянется своими ручками, чтобы обхватить лицо любимого и, отодвинув чужую руку, аккуратно прижаться к его лбу. Ненадолго, просто, чтобы ощутить друг друга. Хотя Чанбину бы очень хотелось таким образом забрать все тревоги, а может и неприятные воспоминания из светлой головы. — Только не закрывайся от меня, — практически умоляет Феликс. Ему уже хватило этого. С головой хватило недопониманий и недосказанностей. Столько лет он видел закрытую дверь, в которую, увы, не особо пытался стучать, будучи полностью уверенным, что это не имеет смысла. А смысл был всегда. Стоило просто открыть глаза, рот и душу. — Пожалуйста, не думай в одиночку. Потому что ты не одинок, хён. Бинни-хён, — зовёт нежно, отчего в груди тянет. Взгляды, направленные друг на друга, словно пытаются проникнуть глубже через тьму зрачков, проникнуть на самое дно и найти истину. То, что сейчас происходит – явь, но ощущается чем-то иным. — Расскажи мне обо всём и мы вместе найдём ответы. Мы же истинные, мы связанная пара... и мы должны быть открыты друг с другом. Очевидные вещи сейчас звучат слишком правильно и уместно. Они вынимают из глубин души нужные чувства, что перекрывают лишние. Слова отрезвляют и словно наводят порядок в голове, пока грудь заливает лишь тепло и нежность по отношению к одному человечку. Его Феликс, его пара, его омега. Он здесь, рядышком, сидит крохотный и светится. Да, он однозначно светится, как самое настоящее солнце. Только вот свет этот полон силы, вкупе с лаской, тепло и холод гармонируют между собой, создавая идеальный баланс. И теперь в мыслях, кажется, есть просвет. Наконец, тучи отступают, на их место приходит ясная погода. — Да уж, что-то я совсем рассклеился, — невесело усмехается Чанбин. Пока Феликс обнимает его за шею, он руками обвивает подрагивающее от утренней прохлады тельце и прижимает к себе. — О, Альфа...— проговаривает Феликс, словно понимая, что зерно беспокойства сеется именно в сущности. Он не понаслышке знает о кризисе альф. Минхо сталкивался с этим однажды, когда Джисону ничего не помогало, он избегал сеансов с психологом, не принимал лекарства и отказывался от своего курса. Джисон однажды сдался, он не принимал помощь и мог разозлиться из-за этого, а потом рыдать часами, что не хотел, что он наоборот хочет бороться, что хочет всеми способами добиться успеха. И именно эти качели резко обрушились на ещё юного Минхо, он растерялся. Мысли о том, что ты не справляешься со своей ролью в жизни пары, о том, что не можешь обеспечить ему должную защиту и осчастливить – ранит. Если омеге плохо, то альфу это разрушает изнутри. Чувство потерянности застигает врасплох и на какие-то мгновения альфа словно сбивается до заводских настроек, в силах только наблюдать с пустотой в глазах. Феликс в то время был слишком занят Сынмином, он разрывался, не зная кому помочь и совершенно забывая о помощи самому себе. То время... они все вспоминают с мурашками по коже. Как Минхо справился со своим кризисом? Естественно, с помощью Джисона. Когда один из пары находится в таком кошмаром состоянии, второму приходится взять себя в руки и часто такое происходит даже неосознанно. Просто в природе у омег заложена забота и тяга к балансу. Вот и сейчас Феликс чувствует, что что-то не так именно с альфой, а сложить слова Чанбина и стресс, что он пережил, не занимает много времени и сил. К счастью, он, кажется, ещё не глубоко зарылся в этот кризис, поэтому обычное присутствие Феликса рядышком, его запах и тёплые слова вполне справляются. — Сейчас я чувствую себя в безопасности, — говорит Феликс, потираясь носиком о висок Чанбина и не забывая оставить на том лёгкое касание губ. А втянув чайно-фруктовый аромат, он расплывается в блаженной улыбке и выделяет чуть больше собственного запаха. — Альфа отлично справился, — тон голоса становится ниже и тише, проникая под кожу. На себе ощущается крепкая хватка и Чанбин уже сам о подставленную шейку трётся, оставляя на ней невесомые поцелуи. — Ты тоже, солнышко, — вдруг звучит, чего Феликс не совсем ожидал. А после он губу закусывает и старается сдержать голос, когда горячие губы оказываются прямо на метке, из-за чего по телу пускаются приятные импульсы. — До сих пор ты был таким сильным, но теперь расслабься. Будь собой, Ликси, — Чанбин поднимает голову, заглядывает в коричные глаза напротив. И он видит дождь на дне тех глаз. Дождь, который изо всех сил сдерживает Феликс, вновь прячась за маской невозмутимости. Чанбин целует прямо в веснушки, в очаровательный носик и в губки , смотрит со всей нежностью. — Я ведь говорил уже. Говорил. Феликсу позволено быть слабым. Он не должен больше строить из себя грозовую тучку, не должен прятать всю свою мягкость. Он может искривить свою привычную улыбку, может нахмурить бровки домиком и может позволить дождю выйти наружу. И он позволяет. Утыкается в сгиб шеи и всхлипывает. Роли словно поменялись. Феликс был готов помочь своему альфе, но тот вновь взял всё в свои руки, крепко-крепко обнял, нашептал всяких нежностей на ушко и усыпал множеством поцелуев. Его альфа вернулся, не успев уйти. А всё потому, что оба разбиты, оба скрывали и оба нужны были друг другу с этими словами. В это утро они сломали ещё один барьер между ними, укрепив связь и рассчистив немножечко места в загруженных головах. Но утро не спешило кончаться. Лишь плавно жизнь перетекла на кухню, где Феликс бок о бок с Чанбином готовил завтрак. Они дали друг другу немного времени, чтобы всё обдумать и разложить мысли по полочкам в голове, насколько это будет возможно. А пока делились касаниями и теплом. Хотя тепло – ещё мало сказано. Всё время, пока Феликс вычитывал рецепт для утренней выпечки, а потом смешивал ингредиенты, Чанбин прижимался сзади своим горячим телом. Руки гладили мягкий живот, на память пальцы проводили по растяжкам, скрытым под кофточкой и это как всегда лишало Феликса всяких мыслей. А потом и воздуха, стоило рукам скользнуть прямиком к коже. Чанбин не может этого объяснить, но ему просто нравится ощущать так Феликса, каждый миллиметр его бархатной кожи, каждую неровность, что уж точно не является недостатком, а лишь ещё одной очаровательной частью его любимого человека. Атмосфера витала лёгкая, а настроение у двоих явно поднялось после того разговора на веранде, правда у Феликса были теперь красноватые глаза и нос, но он явно чувствовал себя более воздушно, словно огромный ком вмиг рассосался и исчез. Но всё же у них оставались некоторые недосказанные моменты. — Готов теперь поговорить о переживаниях? — подталкивает Феликс, когда чай заварен, а тесто на панкейки уже подходит к концу. Чанбин опирается бёдрами о подоконник, сверля взглядом клубящийся дым над чашкой с напитком. — Меня волновало, что ты скрываешь свою боль, — на это Феликс тут же реагирует и поворачивается. — Но это мы уже решили, правда? — улыбается обезоруживающе и Чанбин зеркалит, кивая. Это они обсудили, выплакали и теперь известно, что следующее беспокойство они делят одно на двоих. — Мы оба волнуемся за Сынмина. Чанбин понимает, что у Феликса это чувство явно больше, ведь он родитель и взволнованность о сыне совершенно не удивительна. А вот Феликсу на секунду становится приятно, что его пара также обеспокоена состоянием ребёнка, хоть и не родного. — Я бы мог связаться со своим психологом, к которому ходил после... Во время беременности. Без психолога вряд ли обойдётся, Сынмину точно нужен тот с кем он сможет проработать произошедшее – они оба это понимают. Чанбин кивает, доверяя этот вопрос Феликсу, а тот делает пометку в своём телефоне, чтобы чуть позже ещё уточнить у сына, согласен ли он на эту идею. — Ещё стоит, наверное, позвонить в школу и предупредить, что какое-то время он не сможет посещать уроки, — говорит Чанбин, заставляя задуматься обоих. В школе слишком много триггеров. Не успел Сынмин оправиться от травмы после соревнований, так теперь к ней прибавилась вторая. Вряд ли он сможет спокойно учиться в обществе альф и не менее опасных бет. По крайней мере, на первое время, его от такого стресса стоит уберечь. На тарелку выкладывается последняя партия панкейков, а из холодильника достаётся сироп к ним. Завтрак готов, нужно только разбудить детей и позвать ко столу, но тут оба взрослых замирают, глядя друг на друга. А стоит ли..? Вчера Сынмину явно было некомфортно в обществе Чанбина, а Хёнджин не спал всю ночь и наверняка сейчас только-только смог прикрыть глаза. — Вообще-то, сегодня рабочий день, — вспоминает Феликс, глядя на календарь. Должен ли он разбудить Хёнджина, чтобы тот пошёл в школу? Насколько известно, у него идеальная репутация среди учителей, ни одного пропуска без уважительной причины... — Да и наша игра- — О каком рабочем дне речь, — недовольно отзывается Чанбин, скрещивая руки. — Игра никуда не денется, а Хёнджин с такими ссадинами по всему лицу только больше вопросов и проблем получит в школе. Есть всё-таки свои плюсы встречаться с директором компании, который может попросту сказать "игра подождёт", несмотря на то, что сроки горят и пару месяцев назад он сам паниковал насчёт того, что они ничерта не успевают. Феликс усмехается этой мысли, протягивая руку к чужому бицепсу. Пальчики сжались на мышцах, стараясь размять те и расслабить. Чанбин вновь начинает улетать в свои мысли, что понятно по резкому напряжению в теле. Несмотря на слова о незапланированном выходном, Феликс думает о том, что всё же поработает над переводом, просто сделает это из дома. Ему не привыкать. А вот вопрос со школой всё ещё кружит в голове. Только ответ на него даже не успевает найтись. Хёнджин мелькает в проходе и, поняв, что взрослые на кухне, делает пару шагов назад, чтобы поприветствовать их в новом дне. — Доброе утро, Хёнджини, — первым отзывается Феликс, солнечно улыбаясь. Выходит так ярко и искренне, по нему и не скажешь, что он пережил нечто ужасное. Впрочем, по нему и раньше нельзя было сказать, что он несчастен. Если бы Хёнджин не знал правды, то вероятно и не подумал бы, что этому человеку было тяжело хоть в какой-то период своей жизни. Настолько профессионально он скрывает всё за этой солнечностью и доброжелательностью. Единственное, что отрезвляет и указывает на то, что это лишь маска – является хмурый Чанбин. От того аура тёмная исходит и взгляд в самую душу лезет. — Доброе утро, — приветствует и он. — Садись завтракать. Сынмин спит? — Да, но он только к утру смог спокойно заснуть, поэтому лучше сейчас его не будить, — говорит Хёнджин, так и не переступив порог кухни. Мешкается, не зная, что делать. Ему в школу надо, но, если честно, идти не хочется и вовсе не для себя. Он волнуется насчёт Сынмина, который может проснуться без него и подумать на что-то плохое. Его омеге сейчас поддержка нужна, а он сам не сможет ни на одном уроке сосредоточиться даже. — Если о школе задумался, то раздумывайся давай. Оставайся и сегодня, мы же не выгоняем, — произносит Чанбин с лёгкой улыбкой на губах. — Да, Хёнджини, всё в порядке, — вдруг рядом возникает Феликс, подталкивая прямо на кухню. Хёнджину остаётся только растерянно шагать за стол, старательно игнорируя ухмылку Чанбина. Если ему он мог ещё отказать, то вот против Феликса пойти не получится. — Позавтракай спокойно, потом нужно будет обработать ранки, а со школой мы вопрос решим. — Но как..? — У Минхо много связей, — подмигнув, он уходит с кухни, чтобы найти свой телефон. Тот затерялся где-то в спальне, поэтому будет уместно ещё и переодеться, а то Феликс всё так и щеголяет в пижаме и чанбиновых тапках, которые тот насильно заставил надеть. Проследив за ним взглядом, Чанбин медленно стёр улыбку с лица и обратил внимание на Хёнджина. Тот осторожно пьёт чай, задумчиво уставившись в сторону. Возможно в его голове происходит какой-то мыслительный процесс, а может и обычная пустота заполняет всё пространство. Из-за такой же пустоты во взгляде, кажется, что всё-таки второй вариант. — Ты хотя бы немного спал? — с долей беспокойства интересуется Чанбин, получая в ответ неутешительные отрицательные качки головой. — И в какую школу ты тогда думал идти? — неодобрительно фыркнул. — Отдыхай и набирайся сил, — ладонь опустилась на макушку, потрепав волосы и вырвав кряхтение из Хёнджина. Тот пытается избежать нападения на свою голову, но Чанбин не отступает и продолжает путать длинные волосы. Хёнджину это действие напоминает вечные отцовские поддразнивания, когда он был ещё при силах. А Чанбину резко становится тоскливо по тому времени, когда он точно также подшучивал над Сынмином. Вроде бы не много времени прошло, но каждое из этих воспоминаний дорого сердцу. Несмотря на всё это, к завтраку они возвращаются с лёгкими улыбками на лицах. Хёнджин ещё некоторое время борется со своими волосами, расчёсывая их пальцами, а Чанбин с аппетитом ест вкуснейшие панкейки. Скорее бы разделить этот момент со своими любимыми омегами. Тихий вздох невольно вырывается, а в ответ он получает понимающий взгляд Хёнджина. Тишина заполняет кухню. Тишина... во всём доме. Вдруг замерев, альфы вновь переглядываются и оба прислушиваются. Может в доме и хорошая звукоизоляция, но, как минимум, шаги со второго этажа должны доносится, а сейчас там словно время остановилось. Феликс ведь должен был уже спуститься. Напряжение в воздухе лопается ровно в тот момент, когда тишину разрезает тихий голос. Но такой он лишь из-за того, что находится далеко, разобрать слова не получается, зато ясно кому принадлежит. — Кажется, у Сынмина снова кошмары. Чанбин переводит взгляд на Хёнджина, подавшего голос, и замечает хмурость на лице. Юноша, глубоко вздохнув, кладёт палочки на стол и тянет руку к груди, чтобы чуть размять её. Внутри же тяжестью оседает чужая тревога, а поверх и своя накладывается. Сила истинности не оставляет в покое ни на секунду. И не ясно дар это или проклятье. Хёнджин вскакивает с места, когда колючее ощущение не угасает, а лишь усиливается так, словно в него вонзили копьё, но его останавливает Чанбин, не давая ступить дальше стола. — С ним Феликс, дай им время. Понять, что творится внутри Хёнджина не составляет труда. У самого сердце в тисках сжимается из-за наплыва чувств Феликса. Наверняка ему там не легче, но Чанбин не хочет усугублять ситуацию с возникшим страхом Сынмина, поэтому остаётся на месте. И за Хёнджина Сынмин вечно цепляться не может, поэтому стоит позволить родителю помочь сыну без посторонних. Альфы остаются в гнетущей тишине, перебиваемой время от времени голосом Феликса. О завтраке можно забыть, в таком напряжении ни один организм еду не примет, а с несварением потом бороться не очень-то хочется. В любом случае окружение померкло, цвета потускнели, вкус явно исчез, а все мысли в головах резко разлетелись, позволяя альфам напряжённо вслушиваться во все, даже малейшие, звуки. Хёнджин готов мигом сорваться с места если понадобится, о чём говорит его нетерпеливое дёрганье ногой. Тяжело после такой ночи вновь ощутить неутешительное состояние своего маленького омеги и понимать, что сейчас сделать ничего не получится. Остаётся лишь догадываться о том, что же снится Сынмину, что тот всю ночь и до сих пор вынужден так мучиться.

~☆~

      Пространство, заполненное сплошной темнотой. Мрак окутывает так, что кажется ещё немного и он начнёт заползать под кожу. Никаких источников света, тепла, абсолютно никаких намёков на покой. Темнота начинает расползаться, сворачиваться в петли, замудрённые узоры, в спирали. Ложная надежда на просвет тухнет также быстро, как из тьмы выскакивают руки. Грубые, мазолистые, крайне неприятные. Они хватают за локти, плечи, за ноги, обвивают талию и тянут, тянут, тянут. Сопротивляться бесполезно. Как бы Сынмин не старался разорвать нежелательный контакт, рук становиться лишь больше. Они уже хватаются за шею, душат безжалостно. Закрывают рот, что им становится невозможно взять хоть какое-то количество недостающего кислорода. Задыхаясь, Сынмин вынужден сделать шаг назад, после него второй, третий. А руки всё тянут в неизвестность до тех пор, пока порыв ветра не бьёт в спину. Приложив больше усилий, чтобы повернуть голову, Сынмин бледнеет, а внутренние органы, кажется, совершают сальто. Он яростнее хватается за чужие конечности, царапает те и не замечает, как задевает себя же. В панике старается вырваться, но пустота настигает до того, как ему это удаётся. Пропасть подобралась совсем близко и Сынмина от неё разделяет лишь шаг. Там на дне его ждёт большее количество кривых и цепких пальцев. Руки, руки, руки. Голова кругом, к горлу ком подступает. Как же это отвратительно. Как же грязно. Руки оставляют за собой отпечатки, они везде. Может Сынмин их и не видит, но он чувствует. Слишком остро ощущает на себе и так невыносимо становится, что он готов в этот обрыв упасть добровольно, лишь бы разбиться и больше ничего не чувствовать. Но впереди вдруг видит Феликса. Старший выглядит неважно, лёжа на холодной земле, он отчаянно тянется к сыну, а тот к нему. Сынмину даже удаётся протянуть одну руку и вот их пальцы совсем близко, можно ощутить тепло, исходящее от них. Помощь близко. Совсем немного остаётся, но вдруг глаза Феликса расширяются, сам он замирает в ужасе. А после исчезает. Судорожно оглядываясь по сторонам, Сынмин не видит ничего, кроме тьмы. Новый порыв ветра привлекает к себе внимание. Моргнув, Сынмин оказывается лицом к пропасти, все сдерживающие его руки исчезли, но теперь от обрыва его разделяет не один шаг. На пути стоит Феликс. Потрёпанный, разбитый, умоляющий прекратить это всё. Крупная дрожь охватывает тело. — Сынмини, прошу, не надо, — слёзно умоляет старший. Взгляды сталкиваются в панике и с ужасом Сынмин обнаруживает свою руку поднимающейся против его же воли. И сколько бы усилий он не приложил, чтобы вернуть контроль над телом, то его словно не слушалось и действовало наоборот. Чем больше сопротивления, тем увереннее рука движется. Вокруг них ужасающее спокойствие и тишина, прерываемая лишь плачем Феликса. Он усиливается, стоит Сынмину коснуться дрожащей груди и в этот же момент лёгкие наполняются запахом глинтвейна. Он словно... исходит от самого Сынмина, которого теперь пугается Феликс. Рыдание бьёт по слуху.    — Пожалуйста... — головой машет, хочет взяться за руку сына, чтобы остановить его, но не успевает.   Лишь пальцами скользит по коже. Сердце в дребезги готово разбиться. Что же происходит? Сынмин абсолютно ничего не понимает. Но тут и понимать нечего. Он толкнул. Лёгкое движение руки и заплаканное лицо Феликса пропадает из виду во тьме бездны, а в ушах эхом звучит сорванный крик. И проходит несколько минут, прежде чем Сынмин осознаёт, что вскрик принадлежал ему и теперь тело бьёт крупной дрожью. При попытке восстановить дыхание, он закашливается, отчего выступают слёзы. В груди тяжесть граничит с болью, тело не слушается и окружение словно не реальное. Всё грозится перерасти в истерику, но запах апельсиновой выпечки замещает глинтвейн, а грубые касания рук сменяются тёплыми и нежными. Папиными. Ещё пара минут даются Сынмину, чтобы, наконец, найти себя в объятиях Феликса. Родитель покачивается из стороны в сторону, шепчет своим бархатным голосом, что всё хорошо, он рядом и Сынмин в безопасности, а его руки ласково гладят младшего по голове и спинке. От этого спокойно так становится... — Папа... ты в порядке, — неверяще шепчет Сынмин, утыкаясь в плечо и обнимая старшего в ответ. Сжимает крепко-крепко, а в душе словно тяжёлый груз расщепляется и исчезает, проходясь волной облегчения. Это всё было сном. Не их реальностью, лишь игра больного воображения. А в жизни... Нет, Сынмин бы никогда не посмел оттолкнуть Феликса, лучше самому сброситься. Но он осознаёт, что до него пытался донести собственный разум. Чувство вины душит, заставляет ком в горле встать и породить ненависть к самому себе. Это его вина. — Конечно. Я здесь, и я в порядке, — всё также нежно проговаривает Феликс, желая отодвинуться, чтобы взглянуть на сына, но тот не позволяет. Вцепился и только больше прижимается, улавливая слухом сердцебиение. Такое размеренное, успокаивающее. Собственное сердце словно подстраивается под родительское и учащённый бит сходит на нет. Но спокойствие не посещает его. Только опустошение. Всхлипы заменяет сопение чуть заложенного носа и Феликс не может не умилиться этому, ровно также, как и обеспокоиться. — Нужно умыться... — Прости, — перебивает его Сынмин. — Тогда... я не хотел, чтобы он тебя опять трогал... Растерялся и не подумал, что нужно дать- — Сынмин! Ты о чём вообще? — испуганно дёргается Феликс, уже с силой отстраняя дрожащее тельце. В заплаканных глазах новая порция влаги, уголки губ опущенны и сынишка в целом выглядит крайне разбито. Родительское сердце болезненно сжимается, отражаясь эмоцией на лице. — Если бы я поддался ему... Позволил бы сделать со мной задуманное, он бы не тронул тебя. — Боже, Сынмини, пожалуйста, — голос срывается, а Феликс поражённо смотрит и руки сжимает на плечах юноши. Мотает головой, шёпотом продолжает, словно пытается замять таким образом эту неприятную тему. — Пожалуйста, не говори так. — Но я правда хотел защитить тебя! Ты не должен был вновь переживать это... Сынмин голову роняет, стараясь скрыть стекающие слёзы, но вздрагивающие плечи выдают эмоции, как и капельки, вскоре оказывающиеся на постели. В груди разжигается пламя злобы. Естественно, только на самого себя. Вонпиль изначально пришёл за ним, за Сынмином – омегой Сэма, что привлекла слишком много внимания к себе при первой встрече. А Феликс оказался не в том месте, не в то время. Столько лет он прятался от прошлого, столько лет пытался от него оправиться, чтобы... вот так разрушить все старания в один момент? От досады Сынмин губы кусает и плачь старательно сдерживает, пока руки в кулаки сжимаются до того, что на внутренней стороне ладоней остаются болезненные следы от ногтей. — Я испортил тебе всю жизнь, — тихо заключает Сынмин. Он считает это высказывание до ужаса правдивым. Сломал Феликсу юность, он сломал ему период взросления, из-за него родитель не решался долго на отношения, из-за него же он попал в ситуацию, что явно не отозвалась приятной ностальгией. Сынмин с самого своего рождения был ошибкой, которая со временем действовала словно яд, отравляющий жизнь Феликса. А может и другие. Он не должен был появляться на... — Нет... Нет! Прекрати, сейчас же, Ли Сынмин. Строгость в родительском голосе выводит юношу из мыслей, но он не смеет поднимать головы. Выпечка подгорела и апельсин вместе с ней. Такого запаха Сынмин ещё не чувствовал, но он отдаёт агрессивной печалью. А Феликс не может описать то, что чувствует одним словом. Он зол, растерян, расстроен? Знает точно – ему больно. И Сынмину больно. Родительская чуйка ощущает это слишком явно. Что же ему делать? Его сынишка так сломан и, кажется, уже давно. — Посмотри на меня, — несмотря на чувства, голос стальной. Ему сейчас нельзя показывать слабину, наоборот, в каждое слово нужно вкладывать уверенность. — Сынмин, — зовёт, подбираясь руками к лицу того. Обхватывает за челюсть и подталкивает к свершению нужного действа. А когда взгляды сталкиваются, то вся сталь пропадает. Пальцы расслабляются и скользят по коже, чтобы удержать положение головы со всей нежностью. Нет, всё же сейчас не уверенность важна, а чувства. — Не знаю, о чём ты там думаешь, но уверен, что всё является бредом. Ты слишком грузишься этой ситуацией, но я понимаю, что она накладывается на твои прежние переживания. Наш разговор около озера не особо развеял их, так? — Ты страдаешь, — выдавливает из себя Сынмин, кивая на предположение. — Без меня было бы легче. Было бы лучше. — Кому? — резко спрашивает, хмурясь. — Кому было бы лучше? Лично я не представляю свою жизнь другой, — руки соскальзывают с лица и берутся за сынминовы, большие пальцы мягко оглаживают кожу, якобы успокаивая и давая понять, что Феликс всё ещё рядом, Сынмин, не теряйся в своих угнетающих мыслях. — Совершенно не важно каким образом ты появился. Главное то, что мы имеем. Я, например, имею лучшего сына в мире. Самого лучшего, самого умного, самого прекрасного и самого-самого любимого. Я больше никого в жизни не смогу так полюбить, как тебя. Понимаешь? Сердце на части разрывается, а края этих частей царапают грудную клетку изнутри, кажется, ещё немного и проткнут лёгкие. Дышать тяжело, а перед глазами плывёт всё и голова болью отдаёт. Сынмин пытается, он хочет это понять, но не может. Качает головой. — Ну что же ты никак этого не примешь, малыш? Люблю тебя. Больше всех на свете. Полюбил с первых секунд, как почувствовал твои пинки. Кажется, что уже в утробе ты воображал из себя бегуна. Феликс всхлипывает сам, вспоминая все моменты. Он действительно проникся тогда чувствами к малышу и ни на секунду не задумывался о том, что не хочет его. Ни одна ненавистная мысль по отношению к малютке не проносилась в его голове. Лишь тепло, нежность и предвкушение, когда он, наконец, сможет обнять своё чадо. Только своё и ничьё больше. Спал и видел, как будет прижимать его к своей груди, греть, оберегать и дарить любовь, которой в Феликсе, на самом деле, было очень много. И даже, когда между ними возникла пропасть, а Сынмин яро закрывался в себе, Феликс любил его и терпеливо ждал момента, когда сможет вновь одаривать единственное чудо в его жизни лаской. Сейчас же, притянув Сынмина к себе, он устроил его на своей груди, а сам уткнулся в пушистую макушку. — Ты хочешь, чтобы я был счастлив, правда? Сынмин кивает резко и уверено, не отрываясь от тепла старшего. — И я хочу того же тебе. Поэтому не смей говорить, что должен был отдаться тому... — у Феликса не нашлось приличных слов и он просто понадеялся, что младший поймёт и так. — Не смей, потому что не должен был. И никогда никому должен не будешь. Цени себя, мой малыш, — тёплый поцелуй оставляется на макушке. — Будем честны друг с другом, ладно? В данный момент мне больно. От того, что тебе пришлось пережить, но ещё больнее от того, что ты винишь в этом себя. — Разве это не так? — подняв голову, Сынмин утыкается подбородком в грудь и смотрит блестящими глазками в другие. — Вовсе нет. Виноват тот, кто это организовал и только. — Но, пап, видишь? Тебе опять больно из-за меня... — Если ты прекратишь винить себя и поймёшь, что любим, то я стану намного счастливее, — игриво улыбается Феликс, стирая пальцами дорожки слёз. Из-за неуверенного взгляда сына, он задумывается, а после решает пойти немного другим путём. — Ты любишь меня? — Конечно, — воодушевляется младший. — М-м, а я не верю, — без эмоций проговаривает Феликс, уводя взгляд в сторону. Но боковым зрением замечает хмурость на лице Сынмина и его нарастающее переживание. Не хочется так воздействовать на сына, но вдруг этот способ поможет ему что-то понять. — Но я правда люблю тебя, пап, — с дрожью произносит Сынмин. — А я не верю в это, точно также, как и ты не веришь моим словам. Заставляет задуматься. Сынмин замирает, но по глазам видно, что он размышляет. В голове, кажется, полная неразбериха, что потихоньку распутывается. Он действительно так выглядит со стороны? Но если подумать и зарыться глубоко в мысли то можно выудить главное. Феликс не может врать. Иначе, зачем бы он оставил ребёнка? Зачем бы воспитывал его, кормил вкусной едой, заботился и отставлял на второй план все свои важные дела, когда внимание было необходимо Сынмину? В каждом поступке старшего прослеживалось то, что он пытается донести сейчас словами. — Я понял, — говорит Сынмин. На его щенячьи глазки Феликс просто не может не улыбнуться и не притянуть сынишку обратно в объятия. — Ты из-за кошмара так загрузился этим? Что в нём было? — Наверное... Но я уже не помню, что снилось, — с сожалением произносит Сынмин, не находя в памяти недавний сон. — Ну и хорошо. Такое помнить не стоит. Раз мы всё решили, то иди умойся и мы позавтракаем, — хлопает по спинке, дабы призвать к действиям, но получается лишь словить взгляд и заметить как напрягся Сынмин. Феликс кусает себя за язык. Точно. Есть другая проблема, так что не так быстро. — Чанбин тоже любит тебя и никогда не сделает больно... — осторожно говорит Феликс, наблюдая за эмоциями. Насколько эта тема может быть неприятна? Сам он раньше ни в какую об альфах слышать не желал, каждый раз напрягаясь, стоило их упомянуть в разговоре. Но Сынмин реагирует более спокойно, просто губы покусывает и неуверенно трёт ладошки друг о друга. — Малыш... Я понимаю, как тебе тяжело, но нужно принять, что не все альфы несут в себе опасность. Если тебе нужна помощь, чтобы проработать это, то я свяжусь со своим психологом. Он чудесный омега... Сынмин качает головой, прерывая родителя. Нет, ему не нужен никакой психолог. Он уже не чувствует тревоги от одной мысли об альфе рядом, а уж тем более о Чанбине. Тот ведь такой замечательный человек, который всегда приходил на помощь и сейчас делает всё, лишь бы Феликс был счастлив. Он спас их вчера, не бросил на произвол судьбы и у него же в глазах боль читалась, когда Сынмин не дал к себе приблизиться. Чанбин не заслуживает такого отношения к себе, после всего, что было. Он же почти родным стал. Казалось, что ещё немного и привычное "дядя" заменит "отец". — Можно... просто не сегодня? — с надеждой спрашивает Сынмин. — Мне нужно немного времени, пережить это, — Феликс отслеживает взглядом, как младший неосознанно касается руки и чешет ту немного нервно. Он накрывает ладошку своей, аккуратно убирает её. — Конечно. И я, и Чанбин-хён понимаем, что это необходимо, поэтому бери столько времени, сколько нужно. Но не закрывайся в себе и не переживай это один, хорошо? — Феликс повторяет то, что ранее говорил и Чанбину, и теперь понимает насколько же это важно для близких. Их семья словно строится заново, учась на ошибках и выбирая верные пути постепенно. — Мы рядом. Я, Чанбин, Минхо с Джисоном и Хёнджин. При упоминании последнего, Сынмин вдруг вздрагивает и, словно испуганный зверёк, вертит головой в поисках чего-то или же кого-то. — Хён... — растерянно произносит в пустоту, пока его глазки резко стеклянеют, направленные в одну точку. Был же здесь. Он донёс до комнаты, долго-долго разговаривал на отвлечённые темы, рассказывал о том, как собирается улучшить свой байк и под этот тихий рассказ Сынмин заснул, будучи убаюканный бархатным голосом и пряным ароматом горячего шоколада. Был здесь, но теперь его нет и даже запах из комнаты пропал, значит ушёл он давно. Всё, что было вчера лишь игра...? На самом деле ему стало противно с таким омегой? — Хён ушёл, да? — разбито шепчет. — Ты про Хёнджина? — уточняет Феликс, получая заторможенный кивок в ответ. Этого стоило ожидать. После истерики, Сынмин эмоционально выжат и воспринимает всё намного острее, даже не пытаясь обдумать. Это можно понять, Феликсу такое состояние более, чем знакомо, опять же. — Он на кухне. Сынмин возвращает внимание на старшего, а тот с мягкой улыбкой тянется, чтобы зачесать растрёпанную и слегка влажную чёлку. Из-за того, что там сейчас находится Хёнджин, Сынмину хотелось спуститься и как можно скорее. Хотелось самому убедиться, что альфа его действительно не бросил. Ещё больше жгло желание оказаться в согревающих объятиях, особенно, когда Феликсу всё же удалось вытащить Сынмина из кровати и направить в ванную комнату. Из-за слабости от эмоционального истощения, по ногам бежит дрожь и приходится придерживаться за стену. Феликс следует за сыном, будучи готовым поймать в любой момент, если потребуется, а после гладит по спинке, когда он умывается. Сынмин представляет, что вода уносит собой все негативные эмоции и усталость. Пока тяжело сказать получилось ли, ведь состояние всё ещё опустошённое. Хотя, должен признаться, что холодная вода немного помогла и остудила горящее лицо. — Не спустишься? — ещё раз пробует Феликс, когда они оказываются около лестницы. Снизу не доносится ни звука и кажется, что там никого нет, но стоит потянуть воздух, как лёгкие заполняет родной запах шоколада и сердце вновь ускоряет ход. Сынмин вглядывается в конец лестницы и сжимает рукой перила. Хочет спуститься, но понимает, что там ещё Чанбин. И, честно, Сынмин не знает, что именно мешает ему сделать шаг на ступеньки: страх или неловкость. – Не заставляй себя, всё постепенно, малыш, – поддержка Феликса отзывается теплом и Сынмин благодарен, что на него не давят. Ему самому хочется поскорее вернуться в прежний ритм жизни, но в данный момент это слишком для него. Кажется, что, не смотря на эмоциональную опустошённость, чувства оголены и любое негативное воздействие вновь сломает его. Чанбин не пугает, нет. Но его сущность… Альфа, что по природе сильнее физически и может подавить своими феромонами, может навредить… Опасность фантомно окутывает и напрягает. Он ещё не готов. — Прости, не сегодня, — заломив бровки, с печалью произносит Сынмин. — Всё в порядке, — понимающе отвечает Феликс, опуская руку на плечико младшего. – Тогда я принесу тебе завтрак в комнату? Или попросить хёна на время уйти? — Нет! Я не хочу приносить ему ещё больше неудобств, — отнекивается, отходя на шаг назад. — Это не неудобства, прекрати. Но если тебе будет комфортно, то иди к себе, а я всё подниму. — Спасибо, пап. Подарив напоследок мягкую и поддерживающую улыбку, Феликс спускается, а Сынмин возвращается в комнату. Он старается не позволять гнетущим мыслям вновь заплыть в голову, отмахивается от них и вспоминает все тёплые слова и искренние глаза родителя. Уверенность в том, что уже завтра будет легче принять Чанбина, растёт. Просто нужно сейчас ещё раз всё обдумать и сделать выводы на трезвую голову. Проходя мимо зеркала, Сынмин вдруг замирает на месте. В отражении совсем не то, что хотелось бы видеть, а под одеждой внезапно начинает жечь. Места, до которых касались… Рука невольно тянется к животу, где ощущается самый жгучий отпечаток и в этот момент дверь открывается. В комнату входит Хёнджин, неся в руке поднос с завтраком. Сердце отдаёт, кажется, последним стуком – настолько сильным и отчаянным он был. Сынмина одолевает желание сорваться с места и оказаться в желанных объятиях, впитать в себя запах альфы и, наконец, стереть с себя отвратительные отпечатки, что до сих пор ощущаются на коже. Но примет ли его всё-таки Хёнджин? Тот быстро укладывает поднос на стол и, повернувшись обратно к Сынмину, осматривает с ног до головы. В какой-то момент он хмурится и тут Сынмин уже готов упасть просить прощения, что родился таким непутёвым омегой. А потом его пробивает осознание, почему настроение Хёнджина так резко изменилось. Он подходит всё ближе, не сводя глаз с руки омеги, что всё ещё покоится на животе. И всё бы ничего, но Сынмин не задумываясь, впился в него ногтями и если бы в комнату не зашёл Хёнджин, то точно начал бы расчёсывать кожу. — Как ты себя чувствуешь? — заботливо спрашивает Хёнджин, заглядывая в глаза. Ищет правду. — Лучше. — Но к Чанбину спуститься не решился? Подходит альфа всё осторожнее с каждым шагом, словно опомнился и теперь боится спугнуть. Сынмин сразу прислушивается к себе. Не страшно. От того, что Хёнджин вот-вот окажется близко, наоборот, трепет в груди возникает. Это и отражается в глазах, из-за чего ступает тот теперь увереннее. И, оказавшись совсем рядом, укладывает свою руку поверх другой, подлезает под неё и прижимается к тому самому месту. Кожа опаляется приятным огнём, в животе, кажется бабочки оживают, вызывая румянец на щеках. — Просто... сегодня ещё не готов, — отведя взгляд вниз, отвечает Сынмин. А уложив свою руку на хёнджинову, чуть сжимает её, но не чтобы убрать, а чтобы оставить подольше. И, когда Хёнджин двигает пальцами, дабы огладить мягкую кожу, из уст Сынмина вырывается облегчённый выдох. Он утыкается лбом в плечо и глубоко вдыхает аромат шоколада. — Спасибо. — Не за что, — отвечает тот, зарывшись в пушистые волосы свободной рукой. — Есть за что. Ты остался рядом. — Иначе быть не могло, — искренне произносит, пока рука скользит от живота, оглаживая бок, к пояснице, а после толкает так, чтобы прижать хрупкое тело к себе. — Спасибо, что не оттолкнул. — С тобой мне становится в разы спокойнее, я бы не смог... Комната погружается в комфортную тишину, в которой можно услышать лишь сердцебиение от такой близости, но оно вовсе не тревожит. Прикрыв глаза, Сынмин наслаждается обществом Хёнджина и, в который раз отмечает, что его окружают лучшие люди. Никто не винит, все поддерживают и он обязан отплатить им тем же, обязательно. Благодарность клубится в груди и в первую очередь, должна быть озвучена Чанбину. За всё, что он сделал и сколько вытерпел. Каждый раз забывая о том, что теперь у Сынмина, можно сказать, есть полноценная семья, друзья и даже пара, он даёт себе мысленную пощёчину. Нельзя забывать о таком дорогом, что только может быть у человека. Близкие и их поддержка. Сынмин выделяет некоторое время на анализ себя же, своих мыслей, чувств и ощущений. Некое переосмысление, после которого он точно ворвётся в привычную обстановку. Но только сегодня он побудет слабеньким омегой и проведёт день со своим альфой, который, кажется, совсем не против этого. Дабы убедиться в таком предположении, Сынмин заглядывает в глаза Хёнджина и сразу же получает нежный чмок в лоб. А после Хёнджин обнимает крепче и носом ведёт по скуле к виску, чтобы и на нём оставить продолжительный поцелуй. Так нежно. Сердце готово захлебнуться в ней. — Тебе нужно обработать ранки, — вспоминает Сынмин, отстраняясь. Он берёт в свои ручки раненное лицо и осторожно проводит большими пальцами рядом с ссадинами. Выглядит больно, а зная причину их появления, больно становится уже на душе. Его альфа пережил нечто, кажется, хуже того, что было с ним. Поэтому он и не имеет права строить из себя жертву. — Не делай такое лицо, — хмурится Хёнджин. — Какое? — Такое, словно думаешь о чём-то не хорошем, — произнеся это, он наклоняется к шее и теперь проводит носом по пахучей железе, выбивая воздух из лёгких. Сынмину приходится схватиться за крепкие плечи, потому что, как уже говорилось, он словно открытый нерв и это действие отозвалось резкой слабостью в ногах. — И пахнешь грустно. Сынмин не успевает ничего сказать, как вдруг его подхватывают на руки и несут к кровати. Он даже ловит ностальгию по тем дням, когда было тяжело ходить и Хёнджин всегда вызывался помочь. Но сейчас он не успевает особо прочувствовать силу чужих рук, как те уже опускают на мягкую поверхность. Так аккуратно и бережно, что сердце щемит. С постели Сынмин наблюдает, как Хёнджин отходит за подносом и берёт с него кружку и тарелочку. — Но твои раны... — Потом, — прерывает его, протягивая кружку. Сынмин осторожно забирает её, отмечая, что чай немного остыл. — Сначала ты поешь, а потом всё остальное. Заботится в первую очередь об омеге, хоть самому и не легче. Сынмин вновь состраивает это кислое лицо, на которое Хёнджин хмурится. Но оно также быстро исчезает. Труды не должны пройти зря, Сынмин тоже должен бороться за своё состояние и тогда он сможет заботиться и об окружающих. Мысленно взяв себя в руки, он вздыхает и якобы проводит черту, оставляя переживания в прошлом. Ещё пара секунд для того, чтобы прийти полностью в себя и вот на Хёнджина уже смотрят знакомые щенячьи глазки с уверенным блеском. — Покормишь меня? — спрашивает так невинно, очаровательно хлопая глазками. Кажется, Сынмин возвращается в своё обычное состояние. Не смея отказывать, Хёнджин присаживается рядышком и принимается делить панкейки на части, чтобы было удобнее. Сынмин отпивает тёплый напиток, внимательно наблюдая за своим альфой. Такой большой и сильный, но стоит похлопать глазками, как он тает и становится безумно ласковым. В мыслях едва укладывается, что в начале их знакомства он был холоден и моментами выглядел как грозовая туча. Конечно же, он и сейчас так может, но Сынмин знает, что скрывается внутри. Это в очередной раз доказывает, что не все альфы несут в себе опасность. Сынмину легче от этой мысли. — Ну, открывай ротик, — наигранно сюсюкается Хёнджин, протягивая кусочек, который тут же исчезает с палочек, но оставляет за собой карамельный след в уголке губ. Пока Сынмин прожёвывает и восторгается способностями Феликса, Хёнджин стирает капельку сиропа своим пальцем, который, не задумываясь, отправляет себе в рот. На это действие Сынмин замирает, а стоит альфе усмехнуться и показушно облизнуться, как он тут же оказывается атакован своим же омегой. Звонкий смех Хёнджина подхватывается смехом Сынмина и они оба разносятся по всему дому. Сидящие на кухне, в спокойной обстановке, Феликс и Чанбин даже застывают, не веря в услышанное, а после улыбаются друг другу и продолжают свой разговор. И только тихое уведомление, пришедшее на телефон Чанбина вновь отрывает их от беседы. Сынмин "Спасибо тебе большое, я правда хочу сказать это и ещё кое-что тебе в лицо..." "Просто дай мне немного времени" Да, всем однозначно становится лучше, просто нужно какое-то время и поддерживающие близкие рядом.