Любовью по венам

      — Чердак на последнем этаже слева, дверь всегда открыта, — и она уходит, оставляя Кристину лишь проводить ту взглядом.       Откуда эта придурошная взялась на ее голову, думает Захарова, аккуратно пробираясь по пустым коридорам. Ей повезло, уже давно за полночь, из-за чего количество людей сведено до минимума. Перевязанные руки моментами напоминают о вчерашних приключениях, отдавая болью, которую Кристина старается игнорировать. Поднимается вверх по ступеням, через пару минут оказываясь у цели. Старая, ржавая дверь действительно открыта, вокруг хаотично разбросаны куча пустых коробок, что сначала мешают пройти.       Пелена дыма окутала стены, предметы «интерьера», который разглядеть в кромешной тьме сложно, единственный источник света — луна, лучи которой проникают сквозь маленькое окно крыши. Захарова сидит на деревянной доске, которая полностью выдерживает девушку. Втягивает, заполняя легкие, и ей совершенно плевать на последствия. Знает, что так нельзя, и это отобразится на лечении, но Кристине все равно. Она устала.       Устала существовать, а не жить, казаться, а не быть, прожигать драгоценные минуты, утопая в горе наркотиков и алкоголя, к которому она пришла, чтобы скрыть душевную боль и страхи, которые живут с ней много лет. Кристина помнит, как в детстве квартиру Захаровых прозвали проходным двором, потому что отец всегда предпочитал проводить вечера в кругу бутылки и друзей-алкоголиков, а не своей дочери, которая нуждалась в отце, а не его подобии. Она злилась, закрываясь в комнате, плакала по ночам, просила Господа, чтобы все прекратилось, особенно пьяные драки и ругань после отцовских запоев. А когда стала постарше, поняла, что нет никакого Бога, и никто ей ни поможет на самом деле. Озлобилась на маму, которая все покорно терпела, ведь «лучше такой отец — чем никакой», и Кристина готова была убить ее за эту фразу, потому что в ней не было ни капли правды. На брата, который пошел по стопам отца. На никчемную жизнь, которая повернулась к ней спиной с самого детства. Сбегала из дома, пыталась вырваться в лучшую жизнь, но после каждой неудачи возвращалась туда, куда не хотелось. Одна против целого мира, и ей так надоело скрывать истинную себя за маской сильной и независимой, оставляя в стороне желание любить и быть любимой. Единственный, кто был рядом — Лёша, которого той сейчас явно не хватает, но ни телефона, ничего нет, чтобы попытаться услышать его голос.       Тушит окурок о стену, кидая на пол и прижимая обувью. Пусть заметят, если сюда вообще кто-то кроме нее и той ненормальной ходит.       Удивительно если бы все прошло гладко, тогда это была бы не жизнь Захаровой, а что-то новое. Поэтому при входе в палату ее уже ждали двое в халатах.       — Кристина, где вы были? — полная женщина, от которой за километр несет сборной солянкой, грозно смотрит, держа в руках кучу бумаг. «Неужели сдала меня?» — думает Захарова, сжимая кулаки. Еще этого не хватало, чтобы какая-то припизднутая трепала языком не по делу.       — Выходила на свежий воздух, — вспоминает, что на пути к чердаку есть балкон, такой же отдаленный и пустой.       — Вы же понимаете, что если будете саботировать реабилитацию, нам придется принять меры, — конечно понимает, но откуда им знать, что Кристина собирается это делать. Злость подступает к горлу, образуя комок из слов, которые хочется высказать конкретному человеку, потому что она единственная, кто знает, что к чему.       — Я была на балконе, — она даже рот с мылом прополоскала перед приходом, не говоря уже о руках, ничего не может указать на то, что Захарова откровенно врет.       Ей не верят, с усмешкой переглядываясь друг с другом, но понимают, что продолжать диалог бессмысленно, поэтому женщины предлагают войти в палату вместе, чтобы ознакомиться с дальнейшими действиями, препаратами и вообще узнать, как Кристина себя чувствует. А ощущает она себя хуево, слишком. Но не телом, а душой.       Захарова старается слушать, осознавать сказанные слова, но не может, делает вид, что понимает и интересуется, натягивая улыбку, когда это кажется ей нужным. А в голове куча мыслей.       — Скажите, как я могу связаться с другом? — выдает неожиданно, пока те рассказывают о свойствах лекарства. Женщины переглядываются, удивляясь неожиданному вопросу.       — Кристина, — хочет возразить одна, но вторая перебивает, отвечая на вопрос. — В свободные часы можно спуститься на ресепшен и попросить телефон, если своего нет, как можно заметить, — да, все гаджеты и личные вещи остались там, и неизвестно, забрал ли Лёша их с собой. Кристина благодарно вздыхает, давая возможность сотрудникам продолжить нести «важную» ересь про лечение.       Полчаса монотонного рассказа, казалось, тянулись вечность, единственное, что остаётся в памяти, так это то, что лежать Захаровой тут еще как минимум две недели. Кристина покорно принимает кучу таблеток, что протягивают врачи, вспоминает, как делала так же дома, а потом билась в судорогах, пока кто-то не заметит. Улыбается, сама не понимая, почему.       Уходят, оставляя на тумбочке книгу по кулинарии, чтобы той скучно не было, на что Кристина лишь закатывает глаза. Она никогда не любила готовить и читать книги, а тут две вещи слились воедино.       Время близилось к утру, а бессонница убивала с каждой минутой. Узор на потолке был до деталей изучен, как и каждая трещинка на белоснежных стенах, и каждая соринка на полу. Она не знала, на что еще обратить внимание, пока не повернула голову на пустую, аккуратно заправленную кровать напротив.       Захарова и не заметила, что уже как несколько часов «той самой» нет на месте, и, казалось бы, она должна быть счастлива отсутствию проблемы, но в душе царило странное беспокойство. «Неужели перевели?» — подумала Кристина, принимая сидячее положение. «Из-за меня? Рассказала об угрозах?». Мысли летели словно скоростной поезд, ни для одной не было возможности задержаться.

***

      Лиза на грани, на волоске от отчаянного шага, и ведь она тут, в больнице, где куча возможностей наконец распрощаться с прошлым, будущим и настоящим, но она продолжает хвататься за нить надежды, которая, кажется, медленно умирает. Болью отражается каждое движение, и хочется завыть, чтобы все услышали, но она стойко держит вздернутой голову, пока врач орудует ватой по ее незажившим ранам.       Как жаль, что так же нельзя сделать с сердцем, которое отчаянно просит противоядие от боли, которое кровоточит без остановки с того самого дня, когда ее бросили, как собачку выкинув на улицу. Когда, не жалея, наносили удары со звериной улыбкой на лице. Ей казалось, она сдохнет прям тут, в квартире человека, которого любит. Но она как феникс, который возрождается из пепла.       — Все еще, если честно, Елизавета, удивляюсь, как вы так упали с лестницы, — той самой, которой нет, но никому знать правду не нужно. Хочется избежать вопросов, допросов и разборок. А главное, она больше не хочет пересекаться взглядом с тираном, которому когда-то доверилась.       — Неуклюжесть — мое второе имя, — выдавливает улыбку, рассматривая, как сотрудница умело перевязывает ее руки. Все закончилось.       — Если раны вновь будут беспокоить, ты знаешь, где я, — знает, и обязательно обратится, все по сценарию.       Мечтает, чтобы мысли были такими же бесшумными, как закрывающаяся дверь. Рассматривает узоры, что рисует мороз на стекле, и осознает, как медленно, но верно все скатывается на глубокое дно.       Не замечает, как проводит еще пару часов, утыкаясь взглядом в окно, что отражает блеклый свет фонаря. Снег перестает идти крупными хлопьями, сменяясь на мелкий, практически незаметный. И она хочет убежать туда, в беззаботное детство, где не было боли, печали и страхов. Где все имело краски. tab>Прийти в себя дает звонкий сигнал будильника. На экране красуется белая цифра пять, и у Лизы глаза на лоб лезут от ужаса. Время летит слишком быстро. Поднимается с кровати, аккуратно заправляя за собой.       Останавливается возле большого, в полный рост, зеркала, и плакать хочется от увиденного. Истощенная, перевязанная бинтами, и, если не снимать одежду, можно подумать, что живого места на ней не осталось.       Ухмыляется от собственной никчемности, но ничего поделать не может, кроме как поправить волосы и двинуться к своей палате, где ее наверняка «ждет» еще одна головная боль.       Длинные коридоры кажутся нескончаемыми, когда ты устал и валишься с ног. Единственное, чего хочется, так это провалиться лицом в подушку и заснуть, надолго, если не навсегда.       Боль спадает благодаря умелым лечащим рукам, и Лиза бы не стала никого беспокоить, если бы раны не стали кровоточить, раздаваясь тупой ноющей болью по всему телу.       И каждый сантиметр ее покалеченного тела помнит ту ночь, когда все перестало казаться настоящим, когда хотелось закрыть глаза и проснуться, осознавая, что все произошедшее — сон. Когда просила остановиться, срывая глотку, в ответ получая мощные удары туда, куда глаза глядели. Но ничего не сравнится с тем, как паршиво ей на душе от осознания, что все это делал человек, которого та безумно любила. Да, любила. Потому что светлое чувство умерло неделю назад, и все попытки мозга вернуть все обратно, найти в нем хорошее, она блокирует. Отчаянно пытается, и, кажется, начинает получаться.       Дверь отворяет аккуратно, чтобы наверняка не потревожить чужой сон, ведь теперь она не одна. И пусть ей достался далеко не самый лучший сосед, она рада, что рядом будет кто-то, на кого можно отвлечься, нарушая гул мыслей.       Удивляется, когда понимает, что беспокойство было напрасным. Уткнувшаяся в книгу, лежит на своей кушетке, совершенно не обращая ни на что внимания. И Лизе такое только на руку, общаться совсем не хочется.       — Ты нахрена своим языком чешешь о том, где я? — «Отдохнула, называется» —думает Лиза, отрывая взгляд от пола и устремляя на соседку, которая откидывает книгу в сторону, принимая сидячее положение. И смотрит своими кристальными глазами прямо в душу в ожидании ответа.       — О чем ты? — она действительно не понимает, потому что сама не знает, где шляется Захарова, чтобы трепать об этом.       — Не строй из себя дурочку, — видит, как та сжимает кулаки, а в глазах непонятная ярость. И Лизу моментально в жар бросает, флешбэками отдают события прошлой недели, потому что он делал так же, смотрел прожигающе, дразнил, убивая взглядом.       — Да нахрен ты кому сдалась, Кристина, — да, она знает ее имя, потому что подслушала разговор врачей, когда ту отчаянно пытались откачать.       — Тебе, видимо, очень, раз ты ходишь и пиздишь всем о том, что я курю на чердаке, — она подрывается, медленно сокращая между ними расстояние. Началось.       — Если тебя кто-то спалил, значит, надо лучше прятаться, а не пиздеть на меня, — она остается сидеть, наблюдая за фигурой, что через мгновение оказывается непозволительно рядом. Щека загорается алым, когда та, не жалея сил, рукой попадает по нежной коже, и Лиза выпадает из реальности. Молчит, стеклянными глазами прожигая пол, пока та отступает. Она думала, что убежала от этого, думала, что тут сможет почувствовать себя спокойно, думала, что больше никогда не ощутит на себе чужое давление. И Лиза ломается окончательно и бесповоротно.