Любовью по венам

      — А что нужно? — встречается с её голубыми глазами, что отражают блики света. Неповторимые, и если любая другая часть тела может быть похожа у пары, тройки, десятка людей, то глаза — никогда. Это оболочка, это сосуд, в котором находится вся сущность человека, его прошлое и настоящее, его эмоции, его душа, по струнам которой Лиза не против пройтись. Отпускает мысли о старом, ощущая спокойствие, то самое, что давно забыто, и так странно на душе становится, потому что Захарова словно самый мощный магнит — притягивает за руки, не давая права на сопротивление. У Лизы разум туманится, пока ожидает ответа, пока рассматривает её губы, что расплываются в улыбке, пока ждёт, как та затянется, мотая головой.       — Эта дрянь — яд замедленного действия, — пододвигается ближе, сокращая между лицами расстояние. Запах табака ещё никогда не был таким приятным, отдающим чем-то сладким вперемешку с горечью, интересное сочетание, — Никогда не знаешь, какая из сигарет станет последней, — она ухмыляется, поднося её к губам. Обветренным, слегка синим из-за холода, и сейчас в них прекрасно всё.       Перехватывает бумажную трубку, отбрасывая в сторону, наблюдая, как в глазах Кристины читается недопонимание, мол, «Какого чёрта?»       — Так замени этот яд на мои чистые губы, — сумасшедшая, и ей бы лежать где-то в уголках психбольницы, а не тут, за всё, что сейчас происходит. Но она не может молчать, когда желание узнать, каково это — прикасаться к ним, каково ощущать её тепло на себе, каково кусать, распробовав каждый сантиметр, становится выше разума.

***

      Кристина пьяна без грамма алкоголя, потому что достаточно только что произошедшей внезапности, что ласкает уши, запуская руки глубже — прямо к сердцу, которое бешено колотится. «Что же ты творишь, Лиза?» — думает, пока взгляд спускается от глаз к устам, а рука машинально тянется к шее. Её тело — металл, а Кристина — магнит, что не в силах сдерживаться. И как бы неправильно было всё, что сейчас происходит, она не посмеет жалеть.       Когда-то сухие губы, покрытые ранами, становятся нежнее воздушной ваты, и каждый раз, когда Кристина их касается, кажется, тают вместе с Лизой. Сладкие, отдающие приятным ароматом, скользят по её собственным, не помышляя нырнуть глубже. И если случается укусить, то боль приятна. Она, словно мазохист, полностью отдается в её владения, позволяя делать всё, что угодно.       Нравится... Она ей, чёрт возьми, нравится. Каждая частичка разбитого тела, которую Кристина исцелить хочет, каждый сантиметр её татуировок, что хранят в себе много из того, о чём она не знает. Чёрные, как крыло ворона, волосы, что красиво свисают на щёки, которые сейчас алые как при самой высокой температуре. И у Кристины тоже, она чувствует. Ей до невозможности страшно, потому что не хочет снова учиться сдерживать внезапно забившееся сердце, не будет пробовать, ведь знает наперёд исход. Хочет продолжить изображать ненависть, которая давно пропала. Выкидывать колкие слова, вступая в баттл «кто кого». И сердце кровоточит, потому что понимает, что отныне ничего не будет как раньше. Для Кристины так точно. Разбираться не хочет, что в той такого, что влекло с каждым днем всё больше, несмотря на всё, что между ними было. Она словно та сама недостающая часть тела, которой Захаровой не хватало.

***

      Бессмысленный, без намёка на светлое будущее, прогулки холодным зимним вечером или жарким летним, под проливные дожди или яркое солнце. Без совместных ночей, переходящих в утро. В нём нет намёка на откровения, это не тот поцелуй, что говорит одним движением тысячи слов, непроизнесённых вслух, не тот, о котором принято молчать из-за чрезмерной интимности, не тот, который топит лёд в сердце. Но он определённо другой, не поддающийся никаким объяснениям, и всё же Лизе страшно подумать, что он когда-нибудь кончится.       Внезапно её руки отпускают шею, и так хочется остановить, прокричать «Верни обратно», но она молчит. Смотрит на ту, у которой дыхание сбито и глаза опущены. А у самой губы горят так, будто раскалённый уголь приложили, и сердце колотится бешено от накатывающего волнения. Она впервые ощутила, каково это — жалеть о сказанном. Хочется повернуть время вспять, где Лиза просто уйдёт, оставляя Захарову одну среди пыльных коробок, где они также продолжат молчать, игнорируя друг друга, где всё будет как раньше. Мысли сжирают, а сердце тянет от боли, потому что, без сомнения, ей понравилось. И они словно в дешёвом кино о любви, где всё спонтанно. Она сделала это в попытке убежать от него, заглушая мысли другим человеком. Стыдно, ибо не она ли боялась стать игрушкой в чужих руках, вновь ощущая боль, а сейчас делает то же самое с другими.       — Я не знаю, что на меня нашло, — разрывает нить тишины, потому что молчание давит, — Прости, — извиняется, глупая, как можно просить прощения у того, кто сам потянулся к губам, затягивая в поцелуй. Кто нежно касался каждой складки, аккуратно проводя ладонью по шее.       Её взгляд — затуманенный, вперемешку с грустью. Почему? Неужели не понравилось? И Лиза глаза отвести хочет, но не может, они будто прикованы к ней, — давай всё забудем, — встаёт, оказываясь к той спиной. Хочет убежать, скрыться, но остаётся напрасно ждать ответа. А его не будет, лишь прожигающий спину взгляд ощущается сквозь одежду. И она уходит, оставляя Кристину одну.

***

      — Давай, — шепчет хрипло, когда длинная фигура скрывается за дверью.

***

      Устремляет взгляд вверх на квадраты, что расположены в шахматном порядке. Белоснежные клетки отражают холодный свет, и Кристине хочется, чтобы внутри погас пожар, сменяясь чем-то чистым и спокойным. После того разговора они обменивались лишь парой дежурных фраз, вели недолгие разговоры о здоровье, и всё выглядит так, будто действительно встречи на чердаке никогда не было. Будто Захаровой приснилось это кошмаром, из которого удалось выбраться. Но нет, эта жестокая реальность стала для неё ещё более невыносимой, и единственное, что, ей кажется, сможет спасти, — наркотики. Но она держится, проверяя себя на прочность. Делает вид, что также ничего не помнит. Они не друзья, не товарищи, просто соседи, чьи разговоры вышли на новый уровень. Кристина больше не грубит, потому что не хочет, или потому что сил нет. Помогает, когда та просит, но больше ничего. Не касается, не лезет в душу, так же как она.       За голову берётся от съедающих мыслей, срывает кепку, отбрасывая в другой конец комнаты. И если существует карма, то к Кристине явно она повернулась лицом за всё то и тех, кто был раньше. Мечется из угла в угол, подавляя порывы гнева, что вылезают наружу. Она держалась стойко, пока чаша терпения не лопнула, разбиваясь о пол. Подрывается к матрасу, запуская под него руки. Рвёт безжалостно те самые две штуки, рассыпая табак на белоснежный халат, тот, которым укрывала Лизу, который стирала собственными руками в раковине, пока все вокруг спали. Он стал таким особенным, отчего и его уничтожить хочется. Собирает мусор в руки, отправляя в открытое окно, и ей плевать, что кто-то может увидеть, что получит выговор — на всё плевать. Стоит, наблюдая за тем, как крупинки табака падают вниз, растворяясь в темноте.       Во дворе так же пусто, как в душе Захаровой, как в этой комнате, пусть ненадолго. Лёгкий ветер бьёт о розовые щёки, что стали такими от ярости. Она выплеснула всё, что так долго копилось, отпустила то, на что теперь смотреть не может. Ей больше не хочется курить, хочется напиться и умереть где-то вдали, чтобы никому не было дела.       — Ты что делаешь? Холодно же, — не замечает, как сзади подходят, но отчётливо слышит приближающийся голос. Её не было так долго, и почему-то после возвращения лицо освещает улыбка.       — Так закрой, если такая неженка, — отходит подальше от карих глаз, что закатываются на последнем слове. Бинтов стало меньше, значит реабилитация проходит успешно — единственное, что видно невооружённым глазом. И этому она рада?       — Меня выпишут через неделю, — закрывает окно, задвигая шторы. Садится напротив, всё так же улыбаясь смотрит на Захарову, а та сидит угрюмо. — А тебя — завтра, — ущипните, ей не послышалось?       — Тебе кто сказал? — садится удобнее, не отрывая взгляда. Неужели скоро всё закончится?       — Те, кто тебе очень нравятся, — «ты, что ли» пролетает в мыслях, заставляя губы расплыться в лёгкой улыбке. Она не догадывается о том, какой переворот совершила в душе Кристины, как разбросала всё, а собирать теперь ей, да только детали не сходятся.       — Медсестры? — она, пугаясь собственных догадок, не понимала, почему так неприятно видеть, как кто-то касается её рук, ключиц, тела. Как аккуратно перевязывает каждый миллиметр, приправляя нежными словами, когда Лиза щурилась от боли. И только сейчас она осознала, что не любила их не за плохую работу или грубый тон, она не любила их за возможность быть с ней так близко. Потому что Кристине хотелось тоже, сквозь страх и ненависть, что проступала моментами, ей хотелось тоже.       Лиза кивает, а Захарова лишь пальцами хрустит в ответ. В одной палате бок о бок они существовали две недели, и если той всё равно, то Захаровой трудно прощаться. Ещё никому за такой короткий срок не удавалось растопить тот лёд, что годами замерзал на сердце. Но она смогла своим пламенем убить твёрдую корку, вгоняя Кристину в ступор, потому что невозможно настолько тонуть в малознакомом человеке.       Мимолётные отношения, влюблённости и страсти, что заканчивались через пару дней, были жизненной рутиной Захаровой. Но её ещё никогда не тянуло так сильно к тому, кто вначале порождал ненависть.       Хочет думать, что всё временно, что расставание к лучшему, потому что с каждым днём всё труднее дышать одним воздухом. Успокаивает себя, оправдываясь, что та запала в душу только из-за перехватывающего горло одиночества, которое было верным спутником Захаровой. Что всё пройдёт, как только она выйдет за ворота, забудет сладкий вкус её губ, янтарные глаза и ту самую татуировку «Индиго».       Она действительно уходит, потому что время пришло, ведь анализы хорошие, и если не учитывать агрессию, Кристина вполне адекватная, ей лишь нужно взять себя в руки. Она слушает, как говорит ей это врач, что всё время был рядом, наблюдая за изменениями, и как странно слышать похвалу в свою сторону, зная, что ты её не достоин. Обнимает, и Кристине так неприятно становится от прикосновений, потому что они похожи на те руки, что трогали её тело в подъезде тем роковым днем.       Отстраняется, натягивая улыбку, обещает больше не возвращаться. И как бы ни хотелось, наоборот, задержаться ещё на неделю, она с гордо поднятой головой уйдёт, не показывая боли.       Лиза предлагает помочь собрать вещи, что успели хаотично расположиться по палате. Их немного, и всё, что есть, поместится в сумку, в которой Лёша привез сменку с кучей мелочей от зарядки и наушников до бритвы, которую Захарова уверенно игнорирует.       Время тянется медленно, пока обе складывают одежду внутрь.       Пытается сосредоточиться, но не может. Такая домашняя атмосфера сейчас витает по комнате, которая через несколько часов опустеет на одного человека. И возможно поэтому та улыбалась, когда сообщала новость. Ей нравится быть одной, как и Захаровой до встречи с Лизой. Она изменила её настолько, что, вставая перед зеркалом, трудно разглядеть среди всего родного себя. Будто потерялась, оставаясь в том первом дне, когда татуировка была непонятной, когда врезать хотелось за колкий язык, когда пялилась украдкой, только чтобы изучить получше.       — Можно спросить? — перебивает мысли, которые одна за другой сыпались у Захаровой. Свой взгляд оборачивает, встречаясь с её.       — Попытайся, — глаза отводит, складывая футболку вдвое.       — Почему твои волосы неприкасаемы? — и Захарова выпадает из реальности, на пару мгновений зависая. Рука дрожит, роняя содержимое в сумку. Откуда она знает? — Слышала, пока ты со своим другом обнималась, — и та словно экстрасенс читает то, чего не видно.       — Тебя не учили, что подслушивать нехорошо? — пытается уйти от темы, убежать от того дня, когда многое изменилось, а Лиза в ответ лишь голову опускает и ухмыляется еле слышно.       — Вопросом на вопрос не отвечают, — что Захарова не любила больше всего, так когда на неё давят, а та делает это умело ещё с первой встречи. — Но если не хочешь…       — Меня изнасиловали, — резко отрезает, не давая договорить, — и волосы были его опорой, за которую держался, — сглатывает, ощущая комок в горле. Щёки полыхают, распространяя тепло по всему телу. Ещё чуть-чуть, и Захарова перестанет сдерживаться, падая на пол без сил. Среди всего болота, в котором она медленно тонет, Кристина забывает о Лизе, у которой взгляд то ли испуганный, то ли опечаленный. Он остановился, испепеляя замок сумки. Она молчит, и Кристине хочется выпрыгнуть вниз с третьего этажа их палаты, потому что она ненавидит жалость, которую чувствует в сложившейся тишине. — Меня жалеть не надо, на всякий случай.       — Спасибо, что поделилась, — говорит медленно, словно отходя о шока, и на неё не смотрит, лишь руки тянет к оставшимся вещам на столе.

***

      Она больше не видит в ней страшного агрессора, что без предупреждения может влепить со всей дури, больше не видит законченную наркоманку, которой плевать на свою жизнь, когда рядом появляется очередная доза. Курильщика, которому всё равно на свои лёгкие, потому что единственное, чего он хочет, — кайф. Она видит молодую девушку, чью жизнь однажды сломали, сменяя ориентиры, а та, заблудившись, не может выбраться, скрываясь за маской сильной и страшной. И если первое правда, то второе наглая ложь, потому что единственный страх, который Лиза испытывала с ней рядом — страх сделать больно в ту самую ночь, которую обещала забыть. И пусть больно ей вряд ли было, она переживала, потому что чувствовала сжирающую душу вину за то, что позволила такую наглость в порыве эмоций.