Любовью по венам

      — Ненавижу, когда они распущены, а с моей работой вообще забыла, каково это — ощущать, как что-то спадает на плечи, — она продолжает, а Лизе стыдно, что посмела залезть в душу, пусть неосознанно.       — Кем ты работаешь? — меняет тему, складывая баночки в пакет.       — Мою тачки, они — моя страсть, — голос смягчается, а губы расплываются в улыбке, и та чувствует, как искренны её слова. — Хочу и себе однажды взять, — глаза горят, Лиза впервые видит Захарову говорящей о чём-то действительно важном. И хочется почему-то пробежать по всем автосалонам Москвы, скупить самое лучшее и отдать ей, только чтобы эта улыбка никогда не спадала.       — Думаю, у тебя всё получится, — замечает, как та мотает головой в ответ, отправляя последнюю вещь в сумку.       — Не получится, Лиза, я на дне, — радость сменилась мнимой грустью, что совершенно не шла Захаровой. Потому что её светлому лицу подобно солнцу нужно сиять, а не хмуриться.       — Пока ты не достиг бездны, всё можно исправить, — и это слышно от той, что сама себя ощущает на двойном дне и каждый раз, пытаясь ухватиться за что-то светлое, словно привязанная к якорю падает вниз.       — Недолго осталось, — проговаривает почти шёпотом, и Лиза делает вид, что не слышит, потому что если продолжит, не сможет себя сдерживать и подорвётся, заключая ту в самые крепкие объятия, которых она достойна.       — У меня есть тачка, досталась от бати, хочешь, дам прокатиться? — хочет сделать хоть что-то, чтобы сохранить этот свет внутри, который станет ориентиром в будущем. Который поможет не коснуться того, чего отчаянно боится. Встречается с ней взглядом, который выражает на мгновение забытую радость. Нервничает немного, потому что успела прочувствовать характер соседки, которая никогда не просит помощи, а если предлагают — не соглашается.       — Давай, — удивляет спустя минуту раздумий. Изменилась. Та Кристина, что неодобрительно смотрела на нее в первый день, что грубила в туалете и, не сдерживаясь, возвращала назад в прошлое, медленно уходит, расчищая путь.

***

      Сегодня небо было по-особенному неспокойно, и тучи, словно размокшие от клея куски ваты на детской поделке, темнели в предгрозовом напряжении. Казалось, погода никогда не исправится, и воздух будет наполнен рассыпавшимися осколками воды. Сердце плачет, а душа разрывается на части, потому что время летит как скоростной поезд, оставляя мгновения позади. Они расстанутся, а Кристина будет помнить каждую прожитую минуту рядом, каждое прикосновение и каждое слово, делая себе больно, ибо по-другому не умеет. Она стала её внезапной панацеей от проблем, невзгод и болезней, и Захарова сама поверить не может в то, что чувствует. Отгоняет, а жизнь возвращает обратно. И так по вечно замкнутому кругу.       Тишину нарушает звук закрывающейся змейки. Время пришло. В окно ударяют грязные капли, трагично скатываясь вниз. И сейчас Кристина одна из них, та, что самой первой пришла к цели. Она вновь ввязалась в то, из чего не сможет выбраться, и от этого тошно до невозможности, до слёз и дрожи, и так надоело ощущать на тонкой жизненной нити очередной провал. Не может смотреть в её глаза, которые прямо сейчас напротив также изучают грустные пасмурные тучи. Не скажет напоследок слов, потому что язык словно с корнем вырвали. Накинет винтажную ветровку, которая нравилась той, из-за кого на сердце рана. И уйдёт.       — Ты даже не попрощаешься? — её слегка бархатный голос раздаётся эхом в ушах Захаровой, и та останавливается у порога, не оборачивая взгляда.       — Удачи, — удаётся вывалить скомкано. И она молится, чтобы та молча приняла пожелания и отстала, дав возможность выйти.       — И тебе удачи, Захарова, — непозволительно рядом оказываются её глаза, что прожигают затылок. Кристина оборачивается, встречаясь с ними. Такие говорящие, со слегка расширенными зрачками из-за темноты, но даже это не перекрывает их орехового цвета, который навсегда останется в памяти. — Обещай не употреблять, не хочу ещё раз встретить тебя здесь, — она смеётся, улыбаясь ярко. И Кристине хочется забыть всё, пообещать невозможное и уйти спокойно.       — Не переживай, — она и не будет, Захарова знает, наблюдая, как та протягивает ей листок с ручкой.       — Напиши, куда подогнать тачку, когда я выпишусь. — «Не забыла», — проносится в мыслях, раздаваясь лёгким теплом внутри.       Прописывает аккуратно буквы, чтобы та наверняка смогла разобрать, опираясь о стену. Выводит каждую с особым старанием, но останавливает руку на последней. «Зачем, Кристина? Тебе нужно забыть её, а не подпускать ближе», — опускает голову вниз, сжимая основание. «А вдруг всё получится, вдруг не конец?» Хочет заткнуть нескончаемый поток слов, что льётся наружу через мысли. Её рот молчит, а душа и сердце дерутся с разумом, создавая тянущую боль внутри. «Соберись, тряпка!»       — Кристин, всё хорошо? — её рука касается плеча, и Захарова вздрагивает от неожиданных прикосновений.       — Лучше некуда, — неохотно протягивает лист, где красуется адрес автомойки. — Мне пора, я и так задерживаюсь, — улыбается уголками губ, напоследок всматриваясь в глаза напротив, что наполнены непонятной тоской. И так спросить хочется: «Будешь скучать?», но не решается, боится, знает, что ответ ножом по сердцу пройдётся. Потому что Кристина будет, очень.       Разводит руки, резко впиваясь в тело Захаровой и обхватывая крепко. И у той глаза округляются от неожиданности. Дышит в шею томно, от чего ноги подкашиваются. Трогает её талию в ответ, притягивая к себе и переплетая пальцы, будто желая никогда не отпускать тело напротив. И если бы она могла остановить время, сделала бы это тысячи раз, потому что это их первые объятия. Настоящие, наполненные теплотой, что мигом распространилась по комнате, освещая всё светом, напрочь загораживая серые тучи.       Дворники усиленно смазывали нескончаемые водяные потоки, чёрная «ауди» блестела всей обычно матовой поверхностью. Кристина трёт окно натянутым на ребро ладони рукавом толстовки. Маленький портал в отпускающую её реальность. Водостоки-водопады, реки у тротуаров, мелькающие тёмными проблесками люди. Музей, в котором она была много лет назад с классом, витражные окна церкви, которая часто служила ориентиром для встреч с друзьями, памятник известному, но забытому писателю. Эту часть города она знала, как слова любимой песни — наизусть, но сейчас всё казалось ещё более серым, чем раньше. В голову лезут отвратительные мысли, воспоминания сжирают внутренности, неужели она настолько в этом человеке, что даже на расстоянии не может выкинуть из головы хотя бы на минуту? И словно чудо раздаётся звонок от того, кого Кристина ценила больше, чем себя, — Лёши.       — Малая, — его голос мёдом разливается в ушах, Кристина опирается о спинку сидения, натягивая улыбку, — заедешь? — обещал порадовать чем-то в ответ на то, что не смог забрать. А Кристине и не нужны подарки, ничего не нужно, кроме его присутствия рядом, иначе она свихнется.       — Заеду, — они ещё долго болтают о разном, не дожидаясь встречи, и, кажется, ей становится легче, пока на том конце слышит родной голос.       Пейзаж резко сменился: благополучные районы появлялись всё реже, повсюду разрушенные или недостроенные дома, а ямы на дорогах превратились в глубокие лужи. Она дома.       Оставляет таксиста без прощальных слов, захлопывая дверь. Ей не хотелось возвращаться туда, где не ждут, не хотелось общаться с теми, кому всё равно. Но сумка в руках так и просит зайти, закинуть в конец комнаты и выйти, больше не возвращаясь.       Старая, ржавая входная дверь открывается со скрипом, обшарпанные стены подъезда, исписанные и изрисованные разными непристойностями, надоели. Она ненавидит их, квартиры вокруг, потолок и чёртовы лестницы. Каждую частичку этого корпуса не переваривает, потому что он забрал у неё детство.       Дверь открывается бесшумно. Разуваясь, слышит гул на кухне. «Опять бухают», — проносится к мыслях, пока та шагает к источнику звука.       — О, Кристиночка, — обращает внимание мужчина, от которого перегаром несёт с геометрической прогрессией. — Красавица, замуж бы её, — подмигивает рядом сидящему отцу, который улыбается широко, выпивая залпом рюмку водки. А Кристина лишь глаза закатывает, кулаки сжимая, и если тот хоть слово ещё произнесёт, она разнесёт кухню к чёртовой матери.       — Ты чё, здороваться разучилась? — подзывает тот, у которого от отца только название. — Бессовестная, за тебя мать переживала, где ты была? — «Взгляд затуманенный, бухает уже несколько часов», — подмечает Кристина.       — С каких пор тебя начали интересовать дела семьи? — видит, как тот раздражается, сжимая рюмку в руке, а Кристине всё равно, знает, что тот никогда не покажет свою звериную сторону при друзьях.       — Вот же язва мелкая, вон пошла к себе в комнату, — а ей только в радость избавиться от такой компании.       «Замок выбил, скотина», — подмечает, подпирая дверь дощечкой. Ободранные обои, которые заклеены многочисленными плакатами группы «Skillet», фотографиями, что украшают маленькое помещение, создавая «уют по-кристиновски». Та валится на не заправленную кровать, отправляя руки в карман. Для кого-то обыденность — радость, для кого-то страх, а для Кристины — тюрьма без срока годности. И никому нет дела, что она, где и с кем, ведь рядом есть кое-что важнее — бутылка дешёвой водки. Но больше не болит та рана, что всё это время кровоточила, потому что она смирилась с тем, что по-другому бывает только в детских сказках, а волшебством тут и не пахнет. Хаотично расположенные подушки, которые не мешало бы взбить для пышности. Спальная футболка, которая валялась в углу комнаты вместе с кучей другой одежды, улыбнула. Ничья нога не переступала порог этой комнаты, кроме отца, что лишил дверь замка. Не замечает, умиротворенность в пропахшем серостью помещении клонит в сон. И Захарова проваливается в царство Морфея, склоняя голову вбок.       Будильник звенит звонко, оглушая и заставляя вздрогнуть. Протирая глаза ото сна, Кристина замечает цифру три. И хочется обратно в сладкий сон провалиться, но не может. Если к Лёше не явится, тот её заживо похоронит, но прежде сам придёт навестить. А две гулянки в одной квартире — горе соседей и радость ментов.       На кухне всё ещё праздник, лёгкая музыка вперемешку со смехом, теперь женским, не удивляет. Мать послушно принимает то, как отец веселится с женщинами в их доме, мило флиртуя, выпивает. И Кристина каждой волосы выдрать была готова, пока не поняла, что всё бесполезно.       Зеркало в прихожей чище, чем что-либо в доме. Кристина смотрит на слегка помятую после сна себя, накидывая ветровку. Растрёпанные волосы, что собраны в низкий хвост, старая сетчатая кепка и ни грамма макияжа. Обыденный комфорт, который не хотелось менять.       Пронизывающий до костей холодный ветер окутывает Захарову с ног до головы, проникая под куртку. Ёжится, выдыхая пар, оглядывается по сторонам — пусто. Проходит мимо многоэтажек, чьи верхушки скрываются в непроглядных тучах. Дождь будет. Обходит аккуратно замёрзшие лужи, и так хочется, как в детстве, прыгнуть, раздавливая лёд на мелкие кусочки. Кристина улыбается, погружаясь в собственные мысли.       Подходит к дому, откуда слышится гул множества голосов. Кто-то смеётся, кто-то плачет, отсиживаясь на холодных ступенях. Этот корпус старались обходить стороной, детей пугали страшными историями о наркоманах и убийцах, а старших просто предупреждали, что лучше не соваться туда, если не хотели проблем. А жизнь любила шутить над теми, кто этого заслуживает, поэтому друг Захаровой машет, улыбаясь, с третьего этажа подъезда.       С порога в нос ударяет запах перегара вперемешку с дымом сигарет, которые Кристина теперь ненавидит. Лёша смотрит на нее, улыбаясь, не выпуская из рук банку пива.       — Ну что, Кристиночка, пойдём за стол? — рукой приглашает на кухню, ту самую, где они любили зависать вечерами под гитарную музыку и пьяные разговоры. Где Захарова в первый раз попробовала что-то помимо алкоголя, где в первый раз напилась до упаду, где смех разливался быстрее, чем алкоголь по венам. Каждый уголок этого дома пропитан воспоминаниями, моментами, которые Кристина считала счастливыми, да только как о счастье может говорить тот, кто несколько дней не видел белого света от количества спиртного в организме, кто валялся без сознания под столом, а просыпался где-то в другом конце квартиры? Кристина такая же, как её родители, и даже хуже.       Ей плохо, невыносимо от одного взгляда на количество бутылок и раскиданных пачек белого порошка, но отказаться не может, потому что ей надо заглушить боль, что разносится внутри, словно изжога. Она выпивает. Одну за другой, без сожаления, и вдыхает то, что в последний раз чуть не погубило, создавая комбо.       Не замечает, как в комнате появляются ещё люди, а когда попадают в поле зрения, не обращает внимания, потому что сейчас ничего не важно, кроме её желания напиться в хлам и умереть в этой чёртовой квартире, прямо на глазах у того, кто в медленном суициде помогает.       Вернуться в реальность из вечного омута заставляет Лёша, который уверенно теребит по плечу, тыкая телефоном в лицо.       — Мать звонит, ответь, — и она трясущимися руками подносит телефон к уху, не произнося ни слова.       «Кристина, ты где?» — орёт женщина едва разборчиво. «Я в порядке», — отвечает тихо, пытаясь подняться и сесть поудобнее. «Где? Что за музыка на фоне? Не говори, что ты опять колешься! Отец сказал, что ты приходила!» Грёбаный контроль, который раздражает, злость прожигает оттого, что, когда та нуждалась в матери, её не было, а сейчас она решает поиграть в порядочного родителя, который, оказывается, беспокоится. «Какая тебе разница, блять? К утру буду дома», — бросает трубку, швыряя телефон в конец комнаты.       — Зря ты так, — опускает рюмку водки на стол, слегка расплескивая содержимое. А та лишь глаза закатывает, потому что, несмотря на их дружбу, Лёша не догадывается, как ей приходится выживать, а не жить. — Она переживает, вот бы мне такую мать, — ухмыляется.       — Ты ни черта не знаешь, — и Кристина вскипает от последних слов, демонстративно ударяя кулаком по столу. Сидящие вокруг быстро замолкают, а музыка становится тише. — Так что закрой рот и не учи меня.       А она знала свою мать от начала и до кончиков пальцев, та никогда не покажет, как на сам деле бывает плохо, натянет улыбку и с гордо поднятой головой создаст вид счастливой семьи. И Кристина ненавидела её за мягкий и податливый характер, который не давал уйти от мужа-тирана. И каждому, кто пытается доказать, что жизнь у неё на самом деле не такая отстойная, что живёт в «достатке» и получает желаемое, что у многих этого нет, хочется лицо разукрасить.       — Да ладно, малая, чё бунтуешь? — улыбается пьяно и руку тянет к волосам.       — Не смей, блять! — поднимается с потёртого дивана, стряхивает с белоснежной футболки пепел выкуренных сигарет, хватает пачку со стола и движется к выходу, но не успевает там оказаться, как её хватают за руку.       — А если посмею, то что? — ухмыляется, перекрывая проход. Рукава закатаны, а руки, покрытые синяками, вызывают отвращение. Кристина вспомнила ту ночь, когда чуть не отправилась на тот свет. И сейчас она меж двух огней: радости и печали. Радости за то, что встретила её благодаря глупости, а грусти за то, что эта глупость не стала последней.       — Я въебу тебе, — слова громкие, потому что ее ноги ватные, а тело резиновое, словно желатин: верти-крути как угодно.       — Да ладно, малыш, — подходит ближе, сокращая расстояние. И Кристину в жар бросает, поднимая давление. Пятится назад, опираясь о стену, кулаки сжимает наготове.       — Лёха, блять, что с тобой? — прикасается к талии, поднимая руку выше, к шее. Большие, с расширенными зрачками глаза искрятся, а взгляд бешеный мечется в разные стороны. Пальцы тянутся к щекам, что сейчас порозовели от спиртного в организме. Облизывается длинным языком, обнажая зубы. Страх падает снежным комом прямо на голову, ещё немного — и Кристина сойдёт с ума от непонимания происходящего.       — Куда ты пойдёшь такая обдолбанная? — ласкает её, спуская пальцы к губам. И тут Кристину словно током по всему телу бьёт, потому что никто кроме неё не смеет этого делать. Что есть мочи заряжает ударом ниже пояса, опуская на колени в еле слышных стонах. Сгибается, опираясь рукой о пол. А у Кристины руки трясутся, словно при самом сильном морозе, глаза округляются. Она никогда не била его, никогда не причиняла вред, лишь защищала от других, но, видимо, зря. Последний человек, которому она доверяла, только что безжалостно предал, оставляя очередную рану на сердце. Похоть — вот, что витало в коридоре, пока эти двое находились в одном пространстве.       — Да кому ты, блять, тут нужна, кроме меня! — давит на больное, пользуется ослабевшим телом, нагоняя атмосферу мрачности. Хочет задеть за живое, да только не получится, потому что Кристина даже себе не нужна, а другие не интересны. Кроме одной. Той самой, что осталась за несколько километров, в светлой теплой комнате. Той, из-за которой Кристина стоит не в состоянии нормально ответить, потому что количество алкоголя перевешивает всё, что нагонялось годами в спортзале.       — Тварь ты ёбаная, — сплёвывает в сторону, надеясь выбежать на улицу без возможности вернуться. Она чувствует себя грязной, как тогда, несколько лет назад, и хочет утопиться в воде по горло, лишь бы стереть его прикосновения в непозволительных местах. Его пьяный флиртующий голос, его отвратительное «малыш».