Кому ты можешь доверять?
22 января 2023 г., 20:15
Кажется невыносимой боль, что сейчас распространяется по телу Захаровой. Вперемешку с физической, душевная явно пытается вырваться на первый план, и Кристина готова сквозь землю провалиться, чтобы стать незаметной.
Думаешь: «наконец-то я счастлив». Так вот, забудь. Вспомни дурацкие статусы, мол, чем выше поднимаешься, тем больнее падать? Вперёд, собирай свои кости по асфальту. Восстанавливай то, что от тебя осталось, чтобы потом заречься, никогда никому не открываться, и снова, в который раз, быть размазанным в лепешку. Обещаешь себе: «да я никогда больше и мысли не допущу, чтобы привязаться к кому-то». Да, Кристина, очень смешно. Повтори это ещё раз перед тем, как выпустить пулю себе в висок. Можешь кричать, срывая голос: «Нахуй всё». Но в итоге нахуй идёшь только ты сам.
Реальность — это то, от чего невозможно убежать или скрыться, она обязательно найдёт тебя и ударит по самому больному. Она подарит тебе то, чего ты больше всего боишься. Ты будешь жалеть, но ничего нельзя будет исправить, и будет больно, больно до хруста костей под кожей и шрамов на теле. Каждый день сравняется в одно серое облако, и для тебя не существует завтра, как не существует и вчера. Люди такие глупые и безголовые существа, нами правят чувства и эмоции, которые мы не умеем контролировать, в порыве гнева можем разрушить то, что строилось годами. А потом жалеть и допивать очередной бокал вина, сидя на холодной плитке в ванной, жалуясь на несправедливую жизнь. Но мы ведь сами виноваты, как только даём слабину — жизнь бьёт, и так будет до конца, пока ты окончательно не сломаешься.
Руки скользят по перилам, впитывая кусочки старого отсыревшего дерева. Боль разрасталась по телу стремительно, но не настолько, чтобы остановиться на пути к свободе. Она смогла выйти, выбежать из адских обстоятельств, оставляя позади ещё более пьяное тело, которое неожиданно потеряло абсолютно любую ценность в жизни Кристины. И если она икона, то он — атеист, для которого первое ничего не значит.
Замёрзшая ручка входной двери поддаётся не сразу, но когда всё же отворяется, холодный ветер ударяет о розовые щёки. Кристина жмурится, вся верхняя одежда осталась там, куда возвращаться нет смысла, оставляя ей лишь тонкое худи.
Толпа, сидевшая у подъезда на мокрых, холодных ступенях, насмехаясь, подшучивала над пьяным телом, что изо всех сил пыталось устоять на ногах. И если бы Захарова могла, убила бы каждого, кто посмел бросить косой взгляд, но сейчас отделывается лишь средним пальцем, гордо поднятым вверх.
Живёшь, привязываешься невидимыми нитями к людям, которые окружают, но когда наступает разлука, нити натягиваются и рвутся, как струны гитары, издавая унылые звуки. И каждый раз, когда нити обрываются у сердца, испытываешь самую острую боль из возможных, опуская руки. Словно иглы впивается холодный воздух под кожу, она идёт в неизвестном направлении, держа руки в карманах. Пусто, шагает по неизвестному безлюдному району в надежде упасть где-то, заснуть и не проснуться. Роется в карманах, перебирая мусор, а вместе с ним мысли, что говорливее любого пьяного. Те самые, что съедают изнутри, замедляя путь. Огромное серое здание, что казалось жёлтым при ярком свете фонарей, привлекло внимание. Открытая настежь входная дверь так и манила зайти, а Кристина продрогла до костей.
«Нихуя себе», — думает, поднимаясь вверх по лестницам. Непривычное ощущение чистоты, ухоженности поначалу смущают. Вместо запаха дешёвой алкашки, сигарет и мусора — приятные, слегка сладковатые нотки витали в воздухе. Те самые, что рисовало себе детское воображение много лет назад, когда хотелось жить в замке, где добро обязательно побеждает зло. Где вокруг лишь солнце и вечное лето. Она обещала не травить лёгкие никотином, бежала от одного их вида. Но сейчас ничего не имеет смысла. Вместе с одинокой сигаретой в кармане ломается и сама Кристина.
Лестница за дверью вела на крышу. Вид открывался не шибко захватывающий: здание было двухэтажным, вокруг старые пятиэтажки и несколько вечнозелёных деревьев. Сев на парапет и оперевшись спиной о что-то вроде трансформаторной будки, Кристина закурила от дешёвой пластиковой зажигалки, что валялась на полу. Первая порция дыма чувствовалась инородно, непривычно, она закашлялась, опираясь рукой.
Пошёл дождь. Холодные капли падали на обращённое к небу лицо, стекая, казалось, дорожками слёз. Облачка срывались с губ, и нельзя было понять, это дым или пар от контраста жара рта и холода улицы. Курение после перерыва отзывалось во всём теле сухим удовольствием. Нега заполнила медленно озябшую Захарову, словно это были не обычные сигареты, а наркотики. На середине смакуемой, словно изысканное угощение, сигареты отвлёк скрип двери. В другой ситуации она бы уже стояла наготове зарядить по лицу, но сейчас слишком хорошо. Напряжение последних дней прошло, а с ним, видимо, пропало и чувство самосохранения.
— Парнишка, не найдётся и мне сигаретки? — силуэт стремительно движется к Захаровой, а у неё пелена перед глазами вперемешку с дымом. — Ты чего молчишь, а? — останавливается напротив, а у той зрение фокусируется, давая рассмотреть высокую фигуру. Светлые словно снег волосы — единственное, что сильно бросается в глаза на фоне чёрной, сливающейся воедино одежды.
— Сам ты парнишка, блять, — смеётся почему-то, а Захарова тушит о парапет искуренную сигарету.
— А кто ты? Транс? — голову простреливает резкой болью, когда та пытается подняться. И если бы не руки неизвестного напротив, что поддержали, она бы полетела вниз, разбиваясь. — Пиздец, да ты бухущий в хлам.
— Я девушка, ёбаный в рот, — обращает свой взгляд на того, кто измеряет степень везучести Кристины, не будь его рядом, а после смотрит на неё, посмеиваясь.
— Ладно-ладно, не кипишуй, я Кира, — протягивает руку в надежде получить ответ, но та лишь косится неодобрительно, опуская кисти в карманы холодной толстовки.
— Мне неинтересно, — двигается к выходу и ненавидит себя за то, что идёт, покачиваясь, что приходится опираться о рядом стоящие предметы, что ей плохо до невозможности не только физически, но и душевно, и что так сильно холодно, что, кажется, губы Захаровой синее любого дна морского.
— Играешь в недотрогу, понятно, — слышит приближающиеся шаги, которые уже успела возненавидеть. — Обычно я не зову незнакомцев, но, кажется, ты нуждаешься в этом. — Нет, единственное, в чём по-настоящему нуждается Захарова, осталось там, среди белых стен и запаха таблеток. — На втором квартира, — показывает рукой вниз, — зависаем с ребятами, выпиваем и куча всего покрепче, если интересно — пошли. — А Кристине терять нечего, потому что всё, что можно, успешно проёбано, и даже если довериться какой-то незнакомке, ничего не изменится, она всё так же останется на дне, только в окружении неизвестного.
Соглашается, недолго думая, получая в ответ ухмылку, а на вопрос «помочь?» отвечает отказом, потому что хватит с неё чужих прикосновений.
***
Она опустела. Комната, что когда-то была наполнена жизнью, неважно какой, вмиг стала серой и унылой. Почему-то именно после её ухода всё потеряло краски, утопая в чёрном море. И Лиза не понимала, почему душу распирала тоска и ощущение, будто кто-то посмел украсть частицу важного элемента, двигающего жизнь к сердцу. Казалось бы, она так долго желала вновь вкусить то самое одиночество, которое долго было мнимым счастьем, но сейчас хочется другого. Услышать её бархатный голос, что остался лишь в воспоминаниях, поговорить о том, о чём не успели. Узнать всё, чего внезапно захотелось. Лизе страшно от собственных желаний, от того, что при одном упоминании о ней внутри всё сжимается, отдавая приятным покалыванием. Отгоняет то, о чём думает, не хочет верить в то, что поцелуй был не просто развлечением в порыве эмоций, а чем-то большим. Что разум Лизы давно ушёл намного дальше в познаниях, чем она сама. Не хочет. Боится вновь ощутить боль, ту, от которой бежит, не оглядываясь.***
Открыть глаза заставляет чувство чьего-то присутствия рядом. Пугается, когда видит пристальный взгляд блондинки, что смотрит свысока. — Я думала, ты умерла, — да, умерла, жаль не физически. Боль по телу раздаётся с новой силой, когда Захарова пытается подняться с дивана. Вокруг несколько бутылок спиртного, раскиданные пакетики со знакомым содержимым и куча незнакомых людей, имена которых Кристина даже не старалась запомнить. — Тебе звонил какой-то Лёха. — Глаза мигом округляются, а руки автоматом летят по карманам. — Телефон ищешь? Вот он, — показывает рукой на стол, где среди грязных тарелок лежит тёмный сотовый. Захарова молча подходит, замечая около пятидесяти пропущенных от того, кого видеть не хочет. — Если тебе нужно проблеваться, ванная прямо и по курсу. — Я в порядке, — рука тянется к внезапному источнику боли, ёжится, присаживаясь на кресло рядом и замечая на себе взгляд. — Чё зыришь? Это обычное состояние после пьянки. — Мне ли не знать, — усмехается, — Просто ты выглядишь так, будто набухалась не ради удовольствия, а чтобы заглушить что-то, травящее душу, — « Не рыжеволосая с голубыми глазами, а на ведьму отлично смахивает», — думает Захарова, опуская голову вниз. — Тебя это не касается. Спасибо, что «приютила», — берёт себя в руки, практически уверенно вставая на ноги. — Мне пора, — сглатывает, — домой. — Та лишь пожимает плечами, указывая на дверь, которую Захарова может не закрывать, всё равно одних окон мало, чтобы выветрить устоявшийся запах перегара. Предлагает куртку напоследок, но та отказывается, а заставлять Кира не любит. Вглядывается в экран, замечая очередной пропущенный от номера, который ещё немного — и полетит прочь, навсегда забывая о существовании Кристины. Она не ответит, потому что не видит смысла тратить и так находящийся на нуле эмоциональный ресурс, не хочет вновь слышать этот голос, что раньше казался приятным, а сейчас хуже любого яда. Ей всё ещё больно.***
Дни пролетают словно минуты, а состояние улучшается. Количество ненавистных бинтов, что мешали жить, сокращается, оголяя татуированное тело. Смотрит на себя в зеркало, рассматривая каждый заживший уголок и улыбаясь, чувствует гордость за то, что смогла перебороть. И благодарность тем, кто пытался помочь. А конкретно ей, той самой, что невзирая на первую стычку всегда защищала, подставляя плечо, и Лиза не понимала, почему, и сейчас не понимает, но очень хочет, поэтому ждёт той самой встречи после, когда прикатит своё авто и усадит ту на водительское место. Как вновь прикоснётся к её грубой, местами нежной коже, что поблескивала в лучах света. Всмотрится в кристально чистые глаза, что сияли при последнем разговоре. Ей хочется увидеть ту незаменимую искреннюю радость, что редко, но могла проскользнуть сквозь всю серьёзную натуру Захаровой. Она вновь хочет её рядом. — Лиза? — высокий мужчина в халате входит без стука, отрывая ту от мыслей. — Надеюсь, не помешал, — улыбается, сжимая в руке стопку бумаг. — Нисколько, — приглашает рукой присесть, но тот отказывается, протягивая лист. — Могу обрадовать, уже сегодня вечером ты сможешь выписаться, — вслушивается в каждое слово, не веря в происходящее. — Мы дадим рекомендации, пару оставшихся бинтов ты сможешь снять уже через несколько дней самостоятельно. — «Не может всё складываться так хорошо», — думает Лиза, пока мужчина садится за стол, доставая ручку. Радость смешивается с гнетущим чувством страха перед реальностью, о которой успела забыть. Она привыкла просыпаться среди белых стен и тишины. И сейчас внезапно должна покинуть место, которое стало вторым домом, как бы странно ни звучало.***
Сон нарушил не звонящий каждое утро будильник, а поток холодного ветра по коже. Съёжившись и поскрипывая зубами, Кристина медленно открывает глаза. Одеяло, недавно создающее хоть какое-то тепло, теперь лежало на ледяном полу, а открытое нараспашку окно любезно приглашало в дом холод. Разминая пальцы и покидая скрипучую кровать, которая прибавляла сложившейся ситуации более мрачную атмосферу, подходит к оконной раме, задвигая щеколду. На часах стартовал десятый час очередного серого дня. Пока Крис проводила оставшееся свободное время за просмотром фотографий незнакомок на сайтах знакомств в надежде убежать от реальности, мёртвую тишину нарушает «долгожданный» звон от того самого, чьё имя даже произносить мерзко, гаджет от неожиданности падает прямо на лицо, заставляя Захарову томно вздохнуть. День обещает быть отличным. — Алло, Кристина? — орёт в трубку на том конце провода, отчего у неё закладывает ухо. Дни после того случая слились во что-то, не имеющее ярких красок, она остыла к жизни, к нему, но подняла трубку, давая шанс выговориться. — Неужели я смог. — Чё тебе надо? — отрезает, желая быстрее закончить разговор, а тот лишь томно дышит, раздражая звуками. — Давай встретимся, поговорим? — его голос дрожит, но не пьяно, как обычно. Неужели действительно переживает? — О чём нам говорить? — Давай всё обсудим, это была ошибка, пожалуйста, — она ухымыляется, присаживаясь на подоконник. Сжимает гаджет, желая разбить его о стену на сотни кусочков. Говорит самыми глупыми оправданиями, разжигая внутри огонь, и Кристина соглашается на встречу только из интереса. — Жду у себя, спаси... — бросает трубку, не давая докончить фразу. Гудки раздались эхом в пустой квартире, впервые за несколько лет она осталась одна средь тишины, что окутала стены. Родителей нет дома с того самого дня, как та ушла, а после вернулась лишь наутро уже в пустой дом. Никаких записок или наводок, да и не нужно, Захаровой всё равно, ведь если она понадобится — те знают номер. Натягивает старенькую куртку, застёгивая молнию полностью. Ветер играл с её волосами, раскидывая в разные стороны, отчего Кристина раздражалась, пряча золотистую копну под капюшон. Пустой коридор, где стоит невыносимый запах гнили вперемешку с алкоголем, ударяет в нос. И будь она пьяной, не обратила бы и внимания, но в редкие случаи трезвости Кристине хочется вернуться туда, где встретила Киру, и вновь ощутить нежный, сладковатый аромат с чистотой вокруг. Путь к двери казался невозможно долгим, пальцы всё ещё болели от полученных ран. На мгновение хотелось остановиться, развернувшись, сбежать обратно, заблокировать номер и больше никогда не видеться. Но Кристина не такая, если обещает, значит, обязательно выполнит, не взирая на собственные желания. Останавливается напротив свежеокрашенной двери. «Зелёный, отвратительно», — думает, пальцем нажимая на звонок. Она отворяется мгновенно, словно Лёша считал секунды до её прихода тут, под дверью, вслушиваясь в каждый шорох. Раскрывает руки в приветственных объятиях, получая в ответ неодобрительный взгляд, потому что Захарова не будет играть в придуманную игру «ничего не было». Толкает, безмолвно проходя на кухню, где на удивление нет бутылок спиртного. — Говори, чё хотел? — опирается рукой о деревянную столешницу, обращая взгляд на парня, что нехотя подходит ближе. А в глазах печаль и сожаление, которые Кристину почему-то не волнуют. — Прости меня, — останавливается прямо напротив, сокращая расстояние, и если он ещё немного двинется с места, Захарова зарядит по самые яйца. — Кристин, давай всё забудем. — Что за привычка всех вокруг просить ту внезапно обрести амнезию. Злится, сжимая кулаки. — А ты бы смог забыть? — прожигает взглядом глаза напротив, что виновато опускаются вниз. — Боже, я устал, — убегает от голубых глаз, поворачиваясь спиной и хватаясь за голову. — Устал от чего, блять? — ещё немного, и чашка, что беззаботно стоит на столе, полетит прямо в его сторону. Кристине больно, невыносимо оттого, что слышит, потому что всему, что было, нет оправданий, а он яро пытается это сделать, сглаживает ситуацию, просит забыть, будто это что-то мимолётное и привычное. — От моих чувств к тебе, — злость пропадает, разжимая кулаки. Она смотрит удивлённо на тело, что мечется из стороны в сторону, не пытаясь остановиться. Как там говорят: «Невозможное — возможно»? — Чего? — удаётся вывалить, заикаясь. — Да, Кристин, ты мне нравишься! — подходит ближе, хватая за плечи. А та лишь смотрит в покрасневшие от нервов глаза напротив, словно с проглоченным языком, не зная, что ответить. Лишь одно проносится в голове без остановки: «Как можно губить человека, которого любишь». Ведь он знал, как больны подобные прикосновения, знал, что всё ещё живёт в памяти тот день, тот чёртовый подъезд и те руки. Или Захарова недостаточно разбирается в любви? — Я думал, что и тебе нравлюсь! А в тот день ты такая красивая была. — Лёха, — вырывается из крепкой хватки, отходя назад. — Ты ошибся, слышишь? — сердце колотится с бешеной скоростью, кажется, ещё немного — и выпрыгнет из груди. Она всегда вступалась за других, но сейчас хочется, чтобы кто-то вступился за неё, уберегая от всех невзгод мира. — У тебя есть кто-то? — испепеляющий взгляд Захарову не пугает, пугают лишь вопросы, которые ведут к тому, о чём Кристина молчала много лет. — Кто он? — Научись принимать отказы, — оставляет того одно, направляясь к выходу, но успевает схватиться за ручку, как чувствует сильные руки, что притянули за талию. — Что с тобой? Ты стала совсем другой после больницы! Витаешь в облаках, мягкая, словно вата. А вы, — тычет пальцем, пока Захарова сдерживает внезапные порывы гнева. Не хочет трогать, бить и марать руки о того, кто даже капли её крови не заслуживает, — девки, меняетесь, когда влюбляетесь. Кто он, блять? — Да ёбаный в рот, это не он, а она! — пути назад нет, теперь ничего не будет, как раньше, после откровенности, что долго сидела внутри Кристины, съедая изнутри. Он не знал, а Захарова, которая никогда ничего не боялась, впервые чувствовала разъедающий душу страх. Потому что это не по понятиям. И он не поддержит, не примет. — Она? — отпускает, пятясь назад, пока та пытается отдышаться. — Ты что, лесбуха, блять? — чувствует наполняющее пространство отвращение, от которого желает скрыться, иначе просто задохнётся в количестве негатива, что выражает тело напротив. — Та баба, Лиза, да? Что делила с тобой палату, татуированная, это она тебе башку вскружила? Насмотрелась неформалок, и тоже захотелось? — словно нож по сердцу проносится имя, о котором усредно старается не думать. — Не смей! Даже имя её произносить не смей! — срывается на крик, ударяя кулаком стену и оставляя на ней отпечаток костяшек. Грёбаные картонные здания. — Да мне похуй, убирайся вон, — нервно усмехается, — видеть тебя больше не хочу, больная.
