Vademecum

Источник инфекции

      На вертикальной крышке багажника прямо под точкой крепления стеклоочистителя серебрился горизонтальный овал с надписью «Kia», чуть ниже и левее сверкало в лучах зимнего солнца слово «Soul», левее от него мерцал оранжевым сигнал поворотника. Машина остановилась у плохо почищенного от снега бордюра, дым валил из выхлопной трубы ещё несколько секунд, а потом прекратился — одновременно с тарахтеньем двигателя. Водительская дверь распахнулась, из салона под треньканье звукового сигнала появилась Яна. Хлопнув дверью и поставив машину на сигнализацию, ее рука без перчатки отправила брелок с ключом в карман черных джинсов и быстро натянула на рыжеволосую голову черный капюшон толстовки, который торчал из ворота такой же черной кожаной куртки. Голова в капюшоне несколько раз повернулась в разные стороны, словно проводя рекогносцировку, а высокие черные ботинки на толстых подошвах вышли на тропинку у стены дома. Оказавшись прямо под покрытой инеем вывеской с надписью «Улица Академика Волгина, дом 24», вторая лишенная перчатки рука достала из кармана пачку сигарет и зажигалку с крышкой в форме волчьей головы, выудила из наполовину пустой пачки с надписью «Pepe Dark Green» белую палочку, сунула её между тонких губ, лязгнула волчьей головой, точно взводила курок револьвера, и зажала сигарету большим и указательным пальцами. Через мгновенье тонкие губы выдохнули дым и звучное «фууу», а голова в капюшоне снова повернулась в разные стороны — двор был пуст. Сигарета ещё несколько раз поднималась к губам, которые всякий раз послушно делали затяжку, а затем выдували дымное «фууу». Наконец, тлеющий окурок был втоптан в утрамбованный снег, а чёрные ботинки, стараясь держаться поближе к стене, устремились к крайнему подъезду дома. Палец с массивным кольцом в форме черепа быстро дотронулся до трех клавиш на цифровом табло возле железной двери и нажал на кнопку с буквой В — привратник издал несколько серий звуковых сигналов.       — Катюх, это я... — тихо проговорил в зашипевший динамик низкий голос Яны, который легко можно было спутать с мужским, а домофон с мелодичным бульканьем ослабил хватку магнитного замка.       Железная дверь заскрипела, черные ботинки тяжело прошагали внутрь, пересчитали каменные ступеньки, повернули направо и остановились у лифта, где оторвали от пола поочерёдно пятки и носы, как будто балансировали на доске для скейтбординга — двери лифта, не в силах смотреть на такое хулиганство в помещении, разъехались в стороны. Ботинки зашли внутрь, рука с перстнем вдавила в стену чёрный кирпичик с цифрой 10, а просевшая под живым грузом кабина нехотя поползла вверх, разразившись скрежетом, который периодически прерывался звуками ритмичных глухих толчков. Какофонический концерт прекратился, лишь когда чёрный кирпичик с громким щелчком вернулся из утопленного положения на тусклый свет божий. Двери снова разъехались, ботинки на толстых подошвах покинули лифт и приблизились к приоткрытой решётчатой двери. Рука с массивным перстнем, звякнув шинкой, дёрнула металлическую решётку, а потом потянула ее за собой — уже с внутренней стороны. За широкой спиной с гулким эхом сомкнулись двери лифта. Дверь квартиры напротив была приоткрыта, отбрасывая на придверный коврик косой луч света — чёрные ботинки быстро вытерли о него массивные подошвы.       — Салют, Катюх, — тихо проговорила Яна, переступая порог и пригибаясь, чтобы не задеть головой свисавшую с потолка одинокую лампочку.       — Давай мне косуху, Ян. Разувайся, мой руки и проходи в мою комнату, — отозвалась миниатюрная хозяйка дома — тембр ее голоса был гораздо более высоким, чем у гостьи, но тон не оставлял места возражениям.       Рука с массивным кольцом в виде черепа дёрнула вниз язычок молнии, разделив кожаную куртку на две части, две руки с тонкими почти детскими пальцами откинули назад гриву темных волос, сняли с широких плеч Яны косуху и унесли ее в сторону приоткрытой двери, откуда в тускло освещенный коридор струился яркий солнечный свет.       В комнату свет лился потоком через большой квадрат окна, обрамленного светлыми шторами и ламбрекеном с бахромой из разноцветных бусин и бисера — такая же бахрома украшала абажур торшера на толстой резной ножке из светлой древесины в углу справа. В центре комнаты под люстрой парила стайка разноцветных бумажных журавликов — ниточки-подвесы было заметно не сразу. Катя провела тонкими пальцами по чёрной кожанке, словно гладила кошку, бережно положила куртку на бежевый пуф у стены, выкрашенной в цвет топлёного молока, а затем открыла дверцу шкафчика напротив и извлекла оттуда плоскую коробку с прорезью, пластиковую бутылочку и продолговатый полиэтиленовый пакет, содержимое которого напоминало белую гармошку. Расположив инвентарь на письменном столе у окна, тонкие пальцы достали из коробки две чёрные перчатки, а из пакета — два белых ватных кругляшка и покрутили регулятор громкости на обтянутой серой тканью колонке возле ноутбука — женский голос, срываясь на фальцет, громче запел по-английски про необходимость исцеления, даже если пациент утверждает, что он или она в полном порядке.       — Катюха, у тебя тут светло как в операционной. И чистота такая же... — рука с перстнем в форме черепа тронула розового журавлика под люстрой и тот затрепетал в воздухе..       — Потому что я убираюсь не раз в месяц, а каждую неделю, — отозвалась хозяйка операционной, поправляя сползшую с плеча розовую футболку оверсайз.       — Нет, это у тебя аура такая. Светлая.       — Не подлизывайся, Жанчик. Не спасёт, — голубые глаза обладательницы светлой ауры пристально посмотрели на одетого во всë чёрное визави.       — Так “светлая” ещё не значит “добрая”. Светлое начало — это рацио, упорядоченность, а тёмное — инстинкты, хаос, буйство глаз и половодье чувств, — Яна усмехнулась, изображая обеими руками кавычки.       — Специально для тебя сейчас надену буйные есенинские перчатки... — Катя повернула задвижку замка на двери. — Снимай худи.       — Есть, мэм. Только Леди Гагу твою прикручу, а то очень сипит, — рука с перстнем в форме черепа убавила громкость на колонке возле ноутбука, а затем приняла участие в освобождении широкоплечего торса от черной толстовки, которая полетела на спинку дивана.       — Мерч тоже снимай, — ру́ки Кати с аккуратно подпиленными блестящими от прозрачного лака ногтями одну за другой натянули чёрные перчатки.       — Мерч тоже... — повторила Яна, а ее чёрная футболка присоединилась к толстовке. — Скажи честно, Кать, ты ведь держишь тут перчатки не для медицинских целей...       — Подробности моей личной жизни вас не касаются. К окну повернись, — Катя внимательно осмотрела плоскую грудь с крупным темным соском, который был горизонтально насажен на длинный металлический штырек с блестящими шариками на обоих концах.       — Что, даже снаружи... в перчатках? — вполголоса спросила Яна, изображая в воздухе средним и указательным пальцами трение.       — Да, стимуляция вульвы тоже в перчатках. Так безопаснее — мало ли, ранка или трещина на коже... И тебе рекомендую, а то ты то и дело заусенцы откусываешь. А Ева твоя — та еще...       Два защищенных черным винилом пальца аккуратно потрогали покрывшийся полукруглыми морщинками ореол — с левой стороны от прободенного соска по металлическому штырьку поползла рубиновая капля.       — Катюха, не начинай. Я тоже не однолюб.       — У тебя принципы, а у неё...       — И что же у неё?       — Блядство, Ян.       — То есть мне можно, а ей — нельзя.       Из джинсов принципиального человека донеслась вибрация. Яна достала телефон и разблокировала экран, стараясь держать его сбоку, чтобы не мешать осмотру соска, а, может — избежать любопытного взгляда доктора (что было едва ли возможно). Уведомление, надписанное «Ева (Парадиз)», гласило, что Элик уехал и можно насладиться новогодним ве...       — Она, — произнесла Катя тем тоном, которым говорят «Я так и знала». — Муж побежал поздравлять конкубину с Новым годом и заскучавшая начальница приглашает тебя скрасить ей вечер трением без перчаток.       — С такой проницательностью, Кать, тебе можно поступать в Пифии — примут без экзаменов, — спокойно ответила Яна и засунула телефон в карман джинсов.       — Тоже мне тайна за семью печатями! Все замужние ведут себя одинаково. Вспомни мою Галю... — кандидатка в Пифии закатила глаза, отошла к столу, открутила пластиковую крышечку, прижала к бутыльку с надписью «Хлоргексидин» белый диск и перевернула пузырек донышком вверх.       — Ева формально в разводе и ей уже за сорок, а Гале твоей тогда едва двадцать исполнилось. Разница есть, Кать.       — Это детали. А по сути... Так, ну, инфекции нет, воспаления — тоже. А почему всë ещё кровоточит... Ты ведь не пила и не курила? — рука в перчатке ловко накрыла сосок вместе с ореолом ватным кругляшком, а голубые глаза посмотрели вверх, стараясь поймать взгляд человека, которого, очевидно, подозревали в пьянстве и курении.       — Ну... Шампусика пару бокалов в новогоднюю ночь...       — С кем? — тоном следователя спросила Катя, продолжая прижимать к плоской груди белый диск. — Янина Павловна ведь у Марьи справляла.       — Уже доложили, — вздохнула подследственная. — Просто, двор императора Тиберия...       — Мама звонила Марье узнать, как ведет себя Альбус. Но про то, с кем ты встречала Новый год, мне не доложили. Можешь рассказать сама в рамках нашей рубрики «редкий кадр», — язвительно добавила Катя.       — С другом.       — Что за друг?       — Ты её не знаешь.       — То есть это не друг, а подруга...       — Кать, не волнуйся — она не такая подруга, как ты. Мы с ней едва знакомы.       — Как её зовут?       — Лера.       — То есть вы с Лерой едва знакомы, но уже справляете вместе семейный праздник... — черные брови поднялись вверх, а голубые глаза сощурились.       — Так вышло случайно. С Висом мы поругались, ты отчалила на три дня в свою Чехию, мама — к баб Мане, мне стало грустно, вот и...       — Ладно. Сигареты курила?       — Как обычно...       — Полпачки в день?       — Угу.       — Но я же сказала, что все ограничения, как после первого прокола.       — Я подумала, что речь только про дезинфекцию...       — Ладно, что уж теперь... — белый диск отделился от груди, — В общем, алкоголь и никотин полностью исключить в течение десяти дней, иначе так и будет кровить. Штангу в соскé — не двигать и не вертеть. Продолжай обрабатывать грудь физраствором утром и вечером. И присылай фотки каждый день.       — В общем, я становлюсь рабом собственного соска. Спортом-то можно заниматься? — рука с перстнем потянулась к спинке дивана за футболкой.       — Да, но штангу не тягать.       Надпись «Disturbed» и трое брутального вида мужчин под предводительством лысого заняли почетное место на широкой груди.       — А сексом? — с усмешкой спросила Яна.       — Да. С женщинами — в перчатках.       — То есть с тобой можно — ты как раз в перчатках.       — Жанчик, перестань стебаться... — Катя стянула перчатки, засунув в одну из них покрасневший ватный диск.       — А матом ругаться можно или такое мой сосок уже не одобрит?       — Ругайся сколько влезет. Если совесть одобряет.       — Охуенчик. Спасибо, Катюх, успокоила. А то я вся на нервах — думала, инфекция. Обычно ведь на мне всë заживает как на собаке… Как твоя поездочка?       — Грустно.       — Так плохо в Чехии?       — Наоборот.       — Гей-парады каждый день?       — Не в этом дело. Там женщина может поступить в медицинский и закончить его с профессией врача, а не только медсестры и помощницы, как у нас.       — И что же в этом грустного? Радоваться надо за чешских женщин.       — Чтобы к ним присоединиться, мне нужно искать грант или стипендию.       — Приходи ко мне в ЖТР — будем организовывать равноправие дома.       — Я не верю, что это возможно.       — А я — верю.       — Ты боец по натуре. А я — драться не хочу, хочу лечить.       — У нас, чтобы получить право лечить, сначала придётся драться.       — Я не хочу, Ян.       — И этого права, Кать, тебя никто не лишит... — со вздохом отозвалась собеседница, натянула толстовку и скинула навалившийся на рыжеволосую голову капюшон.       Катя щелкнула задвижкой на двери, достала из заднего кармана синих джинсов телефон, провела пальцем по экрану и смахнула вправо какое-то уведомление. Яна тоже достала телефон и провела пальцем по экрану: уведомление от Леонида возвестило, что тот прислал в чат картинку, которая оказалась фотографией огромной новогодней ёлки возле кирпичного здания с вывеской «Детский мир». В сопроводительном сообщении Леонид писал, что в центре города просто сказочно, и приглашал разделить с ним опыт созерцания волшебства и заодно присмотреть место для следующего пикета. Большие пальцы с короткими ногтями быстро отказали Еве, сославшись на недомогание после пирсинга, а затем перешли в чат Леонида, написали «Возле ёлки через 30 минут?» и нажали на значок синего бумажного самолетика. Справа под сообщением почти мгновенно появились две зелёные галочки, а ещё ниже слева — жёлтая рука с поднятым вверх большим пальцем. Яна подхватила с пуфика косуху, закинула ее на массивное плечо, нажала на дверную ручку геометрической формы и потянула дверь на себя.       — Никуда ты не пойдешь! — хриплый мужской голос ворвался в комнату вместе с порывом воздуха, от которого затрепетали бумажные журавлики под потолком.       — Коленька, всего три дня, — отозвался женский голос извиняющимся тоном. — Один раз завтра и два — на той неделе. Только готовка, без уборки...       — Нет, — отрезал мужской голос, — нечего тебе там делать в праздники.       — Но он предлагает заплатить вдвое...       — Хитрый пидорас!...       — Наоборот, всë честно...       — Честно?! Я ее за границу, в новогоднее турне!! А она... к пидорасу этому намылилась, оторва...       — Коля, но мы же на мои деньги путёвку покупали. Я у него их и заработала.       — Потому что этот пидор не хочет сам себе еду готовить и сам свою квартиру убирать, — желчно проговорил Коля.       — Можно подумать, ты сам себе готовишь и убираешь! — возмущенно отозвался женский голос, — Только он, в отличие от тебя, мне деньги платит.       — Ты ещё в Субуру вон съезди на заработки, потаскуха... — сквозь зубы процедил неплательщик.       — Коленька...       — Путана подзаборная!... Только про деньги и думаешь! А как же любовь?... А? Кто обещал в болезни и бедности, пока смерть не разлучит? А? — продолжил Коленька тоном оскорбленной невинности.       — Коленька, лучше — в богатстве и здравии... — тихо, но твёрдо отозвался женский голос.       — Нет, ты не человек... Не человек... — в Коленькином голосе звучало глубокое разочарование.       — А кто же я?       — Обезьяна ты.       — Да как ты смеешь!! — женский голос чуть не сорвался на крик, а на твёрдую поверхность упал металлический предмет. — Хам вокзальный! Пидорас несчастный! Да я тебя после такого вообще кормить перестану!       — Обезьяна и есть.       — Я сейчас тебе кастрюлю на голову надену! — металлический предмет резко соприкоснулся с другим металлическим предметом. — И разведусь с тобой — благо, с Нового года можно уже...       — Обезьяяна... — процедил потенциальный разведенец.       — Да иди ты в жо...       Дверь, украшенная вставкой из цветного витражного стекла, захлопнулась, даровав двоим слушательницам в прихожей возможность насладиться атмосферой волшебной недосказанности.       — Готичненько, — прокомментировала Яна и развернула стоявшие на коврике ботинки носами к двери.       — Батя в самолёте... — Катя дважды постучала двумя пальцами по шее справа и продолжила почти шепотом: — Пытался стюарда за зад ущипнуть. Мама теперь ему в отместку хочет подработки взять, хотя обещала на праздники быть дома. Задолбали со своей руганью — сил нет... В такси уже собачиться начали по пути из аэропорта.       — Кать, давай снимем вместе квартиру? Будем сами себе хозяева — ни контроля, ни ругани...       Голубые глаза удивлённо взглянули на автора рационализаторского предложения, а маленькая нога в тапочке придвинула ближе к стене керамическую миску с изображением скелета рыбы.       — Однушку или двушку?       — Давай студию со спальней, как у Лили, — нОги в чёрных носках одна за другой нырнули в стоявшие на коврике ботинки, а крупные пальцы принялись подтягивать перекрестья шнурков.       — Бюджет?... По двадцатке с носа?       — Угу.       — Юг, юго-запад?       — Ага.       — Я подыщу варианты и кину тебе в телегу.       — Заметано, — оба ботинка украсили разлапистые банты.       — Еще раз, Ян: десять дней никакого алкоголя и курения. Поняла?       — Поняла.       — Повтори.       — Никакого алкоголя и курения.       — Сколько дней?       — Десять.       — И возьми коробку с перчатками.       — Да зачем мне…       Катя принесла из залитой светом комнаты картонную коробку с прорезью.       — На, возьми.       — А как же ты?       — У меня ещё есть, я ведь почти медицинский работник.       — Ладно. Спасибо, док, — Яна взяла из тонких пальцев коробку и сунула ее подмышку.       — Пошли до лифта провожу, — квазимедицинский работник снял с двери цепочку и отпер замок. — Ты к Еве сейчас?       Вопрос повис в воздухе и оставался там до тех пор, пока чёрные ботинки в сопровождении тапочек не оказались на лестничной клетке.       — Нет... — неуверенно отозвался низкий голос.       Толстые подошвы качнулись с пяток на носки, а двери лифта возмущённо разъехались в стороны.       — И куда же ты отправишься? К этой... Лере? — один из тапочков встал на мысок и стал покачивать задником.       — Катюх... — ботинки шагнули в кабину.       — Опять недопринц какой-то на белом коне... Имей в виду, непроколотых сосков у тебя не осталось — лечиться нечем.       — Катюх, не начинай, — Яна с надеждой посмотрела на нижнюю кнопку на стене кабины.       — Подожди! Я же тебе сувенир из поездки привезла. Сейчас...       Тапочки, шлепая по кафельному полу, убежали в квартиру, в кабине лифта раздался вздох, правый ботинок встал на мысок, плечо привалилось к стене, большой палец левой руки зажал красную кнопку с надписью «Стоп», а рука с перстнем выудила из кармана телефон. В чате с надписью «Ева (Парадиз)» висело пожелание выздоровления в сопровождении грустного смайлика, а Леонид интересовался, на каком транспорте прибудет валькирия. Большой палец правой руки неловко набрал «На чёрной колеснице с надписью Kia Soul» и отправил сообщение вместе с подмигивающим смайликом в чат Леонида.       — Вот. Флакон для духов. Держи, — Катя протянула в кабину лифта миниатюрный зеленый бутылек, инкрустированный эмалью и разноцветными камнями, — Из метеоритного стекла, про которое ты рассказывала.       — Из молдавита? — спросила Яна, а в ее карих глазах появилась искра интереса.       — В Чехии его называют влтавин. Реку, возле которой упал метеорит, они зовут не Молдау, как немцы, а Влтава. А еще мне сказали, что амулеты с этим минералом надевают при проведении рискованных ритуалов.       — Готичненько. Спасибо, Катюх, — большой палец отпустил красную кнопку, черный ботинок шагнул из кабины на лестничную клетку, тонкие губы коснулись бледной щеки, а ее голубоглазая обладательница вздохнула и опустила взгляд, — Не вешать нос, гардемарины. Скоро и у нас будет, как в Чехии. Обещаю. Салют!       Двери сомкнулись, скрыв салютующую руку, и кабина со скрежетом и стуками устремилась в пункт назначения.       Катя отвернулась от лифта. Одна ее рука с аккуратным маникюром закрыла верхнюю половину миловидного лица, а вторая — решетчатую дверь, сжав один из железных прутьев с такой силой, словно хотела его выломать.       — Детка! — донеслось из квартиры, — Иди ко мне. Мария Алексеевна звонила, просила забрать Пушка... Он начал свои нападения — ногу ей расцарапал.       — Иду, мам.       Ключи гулко залязгали в решётчатой двери, а потом глухо — в обитой кожзаменителем, ведущей в квартиру под номером 101. Когда на лестничной клетке воцарилась тишина, луч света из окна коснулся выведенных на стене у лифта белой краской цифр 1 и 0.

* * *

      Длинная стрелка часов на башне дернулась и застыла на римской цифре IX, образуя на черном круге циферблата золотой радиус, а часы дважды издали переливчатый звон. Звук прокатился над краснокирпичной стеной, украшенной многочисленными зубцами — их двурогие окончания были припорошены снегом и переливались в тусклых лучах подсветки так же, как крыша каменного здания, напоминавшего зиккурат, на фасаде которого заглавными буквами были написаны слова «Сталин» и «Ленин».       — Вот отличное место для пикета, — рука в кожаной перчатке указала в сторону искрящегося зиккурата.       — Лëнь, ты меня троллишь?       — Нет. Чтобы вас оттуда снять, потребуется пожарный расчет, — усмехнулся собеседник.       — Готичненько. А как мы сами туда залезем?       — По лестнице.       — Предлагаешь переть на себе деревянную?       — Можно взять телескопическую — она легкая и в сложенном виде примерно метр высотой.       — А в разложенном?       — Зависит от модели. Вам хватит трехметровой. Забираетесь по ней за первую стену, аккуратно подтягиваете лестницу. Вешаете на калитки слева и справа навесные замки, запираете. Дело в шляпе. Срезáть замки муторно, ломать калитки тоже никто не станет — памятник архитектуры.       — А сигнализации там разве нет?       — Нет. Только охрана. Но у нее в 18:40 пересменка 20 минут. За это время вы всё успеете три раза. И зажжете свой факел прямо над Мавзолеем.       — Готичненько. И почему я должна тебе верить?       — А какой мне смысл врать, Ян?       — Чтобы заманить меня в какую-нибудь ловушку.       — Если бы я хотел, я бы сделал это тогда, в Мытищах. Но я, как ты помнишь, оставил ключи в двери, чтобы ты смогла сбежать.       — И почему ты мне не сообщил об этом там?       — Там конспиративная квартира — всë в жучках. Нас бы в момент спалили и у меня было бы ещё больше проблем, чем сейчас. Так я им наврал, что оставил ключи случайно.       — Мог бы в чат мне написать.       — Ты смеешься? Мой служебный телефон был одним большим жучком.       — Тогда уж жуком.       — Ну да, — усмехнулся Лёня, — Уж жук так жук.       — И какие у тебя сейчас проблемы?       Вопрос повис в воздухе, а собеседник посмотрел вперёд на краснокирпичный собор с разноцветными главами, напоминающими огромные луковицы, возле которого расположились на высоком постаменте двое полураздетых присыпанных белой пудрой бронзовых мужчин: один стоял, вытянув вперед правую руку, а второй — сидел, опираясь левой рукой на большой круглый щит.       — С работы уволили за невыполнение задания.       — Да ладно!       — Как раз не ладно. Ходил сегодня трудовую забирать, — рука в перчатке нырнула за пазуху укороченной дубленки, извлекла оттуда тонкую книжечку и протянула собеседнице, — Еще и неблагонадежным признали...       В свете фонарика на телефоне на развороте из гербовой бумаги было видно одну единственную запись «Командир отряда ЛЕГИОН», сделанную от руки, с припиской «Уволен с 01.01.2020 из-за утраты доверия. Считается неблагонадежным до 01.07.2020».       — То есть ты теперь полгода не сможешь выступать поручителем и вызволять людей из «обезьянников»?       — Ага, — мрачно отозвался неблагонадежный.       — И тебя фактически уволили за то, что ты не скинул меня тогда с балкона?       — Да, — уволенный уклонист облокотился на припорошенное снегом каменное основание между каменных балясин.       — И почему же ты не выполнил приказ? — рука с перстнем закрыла книжечку и вернула её владельцу.       — Я же говорил: ты запала мне в душу, — Лёня засунул документ за пазуху.       — И когда я тебе туда запала?       — В нашу первую встречу, когда я вез тебя домой из «обезьянника» вместе с твоими родственницами. Ты была такая трогательная с этим своим плакатом и без ботинок... А сейчас ты без перчаток. Тебе не холодно? — Лёня быстро снял перчатки, зажал их подмышкой и взял обеими руками руку спутницы.       — Сейчас ты предложишь мне свои перчатки? — спросила Яна.       — Только если ты пообещаешь, что ответишь на мое предложение «да», — с улыбкой отозвался Лёня.       Яна усмехнулась и молча протянула вперед вторую руку, на которую ее спутник с заметным усилием надел перчатку. Налетевший порыв ветра сорвал с рыжеволосой головы капюшон, около собора с разноцветными главами мигнули софиты подсветки, длинная стрелка часов на башне справа переместилась на римскую цифру XII, куранты издали переливчатый звук, а затем пробили семь раз. Неподвижной оставалась лишь пара полураздетых бронзовых мужчин на постаменте перед собором.