Vademecum

Одноразовые перчатки

      Дверь здания, которое напоминало ангар с зеркальными стенами, открылась и оттуда вышел высокий брюнет в медицинской маске. Из соседней двери под бирюзовой табличкой «Санпропускник» появился высокий блондин — также в маске. Почти синхронно избавившись от защитных белых прямоугольников на лицах, двое пошли вдоль зеркальной стены к огромным каменным воротам, похожим на трехчастную триумфальную арку, с совершенно не триумфальным видом вышли через центральный проём, справа от которого висела прямоугольная табличка с надписью «Арка главного входа Всесоюзной Сельскохозяйственной Выставки», и пошагали на парковку, где одиноко стоял белый внедорожник с круглым логотипом и надписью «BMW».       — Валя, это какой-то ад… — Виктор зажмурился, словно пытался перетерпеть приступ сильной боли. — Я никогда не думал, что люди могут умирать в больнице, потому что на всех не хватает оборудования, — добавил он и выбросил одноразовую маску в урну.       Валя сунул свою маску в карман, сочувственно похлопал своего спутника по плечу и взглянул на наручные часы:       — У нас есть еще час, пока у Владислава Игоревича не закончится совещание. Ты бывал на Ростокинском акведуке, Вить?       — Нет, никогда.       — Сходим туда? Развеешься, отвлечешься от тревожных мыслей. Можно пешком, ты же любишь прогулки.       — Давай, — без энтузиазма отозвался Витя.       — Тогда нам налево, — с усмешкой сказал Валя.       Какое-то время они шли молча — сначала вдоль зеркального здания, потом мимо его собрата из прозрачного стекла, крыша которого напоминала трамплин, затем — через контрольно-пропускной пункт, где Валентин показал охраннику удостоверение, и, наконец, вышли на перекресток. На противоположной стороне улицы на крыше относительно невысокого павильона стояла огромная серебристая скульптурная пара в одеждах, якобы развевающихся на ветру. Когда путники поравнялись с ней, Витя бросил взгляд на серебристую мужскую фигуру — сделав стремительный шаг вперед, она воздевала к небу руку с массивным молотом — и тяжело вздохнул.       — Да не переживай ты так, — снова похлопал его по плечу Валя.       — Думаешь, я сделал правильный выбор?       — Ты спас человека. Этого более, чем достаточно, — Валя поправил отложной меховой воротник на своей удлиненной дубленке и взглянул на наручные часы.       — А вдруг я спас того, кто и так бы выкарабкался...       — Этого ты не узнаешь, — Валя приобнял своего спутника за плечи. — Нам надо перейти дорогу.       Не убирая руки́, Валя перевел Витю поочередно через трамвайные пути и автомобильную часть улицы.       — Даже не верится, что это сделала женщина, правда? — заметил Валя, указывая на серебристую скульптуру, которая осталась на противоположной стороне дороги.       — Ну, проект статуи принадлежал любимцу Сталина Иофану, — отозвался Витя. — Мухина лишь воплотила его в жизнь.       — Тогда понятно, почему в этом памятнике нет ничего женственного.       — А это, скорее, связано с его прототипом.       — И что это был за прототип?       — Античная статуя афинских заговорщиков-тираноборцев Гармодия и Аристогитона, которые жили в V веке до нашей эры.       — Значит, женщина там вообще лишняя, — Валя с усмешкой указал большим пальцем за спину.       — О да, — усмехнулся Витя. — Учитывая, что те ребята были любовниками.       Валя предложил Вите взять его под руку и они быстрым шагом направились к скверу, в глубине которого виднелась детская площадка.       — А однополые связи в Афинах в то время были разрешены? — спросил Валя.       — Их узаконил Солон еще в VI веке до нашей эры. Он считал их полезными для формирования гражданского общества.       — Надо же... А нам — надо снова перейти дорогу.       Две пары ног в зимних ботинках на толстых подошвах прошагали по широким белым полоскам на проезжей части.       — И в контексте их любовной связи до конца непонятно, зачем они организовали заговор, — продолжил Витя и снова взял своего спутника под руку. — Есть версия, что их целью было вовсе не свержение тирана, а спасение от его домогательств Гармодия. Он, как говорят, отличался невероятной красотой.       — Аристогитон хотел защитить любовника?       — Да. Но они смогли убить только брата тирана и оба погибли.       — Нет повести печальнее на свете... А нам — опять налево, — добавил Валя с усмешкой.       Из-за поворота показался высокий белый портал под припорошенной снегом шатровой крышей.       — Вот мы и пришли, — Валя указал на ведущую к порталу каменную лестницу.       — А ты что-нибудь знаешь про этот акведук?       — Его называют Миллионный мост. На его постройку Екатерина II выделила беспрецедентно большую сумму — больше миллиона рублей. На эти деньги, правда, было построено в общей сложности шесть акведуков, но название закрепилось только за этим.       — А почему она решила строить водопровод?       — Хотела улучшить санитарные условия после эпидемии чумы в 1771. До этого питьевую воду в Третьем Риме брали из колодцев и прудов.       Собеседники поднялись по ступеням центральной лестницы, прошли через открытые решётчатые ворота портала и пошагали по защищенному деревянной двускатной крышей переходу — арки стропил, каждая из которых казалась меньше предыдущей, напоминали огромную гармошку фокусировочного меха старинной фотокамеры.       — Вода текла прямо здесь? — спросил Витя, глядя на бетонный пол под ногами.       — Да. В том направлении, откуда мы пришли, — Валя указал назад большим пальцем в замшевой перчатке. — Поднималась примерно на метр над полом.       — И долго этот акведук функционировал?       — До начала XXI века. Правда, с 1962 года его использовали уже как опору для теплотрассы, — ответил Валя и взглянул на покрасневшие руки собеседника. — Тебе не холодно без перчаток?       — Я... где-то их потерял. Опять... — Витя потер ладони друг о друга. — А откуда ты столько знаешь про этот акведук?       — Прочитал в интернете, пока тебя наряжали в защитный костюм и водили к тому пациенту. Хотел произвести на тебя впечатление. Но ты меня опередил с историей про тираноборцев. Откуда ты столько знаешь про них?       — Писал реферат по истории античности, когда учился в универе.       Валя снял свои перчатки с меховой оторочкой и протянул их Виктору.       — Спасибо, — Витя надел перчатку на левую руку — она пришлась точно по размеру. — Ты... тоже носишь девятку?       — Да... — тихо ответил Валя.       — Она... всë ещё хранит тепло твоей руки... — смущённо улыбнулся Витя.       — Хотел бы я ощутить прохладу твоих, — Валя пристально посмотрел собеседнику в глаза.       — Валя, послушай... Я... Я должен вернуть тебе перчатки. И отправиться домой. Я и так уже задержался, — обнаженная правая рука Виктора с двумя массивными перстнями хотела снять перчатку с левой, но рука Валентина удержала её.       — Как скажешь. Перчатки оставь себе. Вернешь, когда купишь новые. Если захочешь, конечно.       — Я не могу так.       — Почему?       — Не люблю быть должным.       — Тогда я дарю тебе их, — две обнаженные руки обхватили руку в перчатке.       — Я не могу принять от тебя подарок без повода. Это будет означать, что я раздаю какие-то авансы, а я ведь...       — В конкубинате с принцепсом, — продолжил Валя с усмешкой.       — Да.       — Тебе не кажется весь этот конкубинат унизительным?       — Альтернативы нет. Пока...       — Она появится нескоро. Это вам не закон о заступницах — тут придется Конституцию менять. А у нас не Афины времен Солона и даже не современная Европа.       — Валя, а ты...       — Один мой друг уехал со своим любимым заграницу, — продолжил Валя, словно не слышал или не слушал, — там они поженились — живут как люди.       — Мы с Владом тоже живём как люди.       — А тебя не смущают его бывшие? У него ведь практически гарем.       — Все его бывшие в Петрограде.       — А Иванченко?       — С ним... особый случай.       — Ты веришь в его асексуальность? — усмехнулся Валя.       — А почему в неё надо верить — это ведь не церковный догмат, — отозвался Витя тоже с усмешкой.       — Я думаю, это всë чушь. Ему просто не попался ещё толковый любовник. И, видимо, Влад тоже оказался не так хорош, как о нём говорят.       — Валя, я...       — Ты заслуживаешь большего, — с нажимом сказал Валя.       — Я фактически муж императора — куда уж больше, — отозвался дважды прерванный собеседник.       — Я не о титулах...       — Валя, не надо. Пожалуйста, — Витя прислонился спиной к деревянной подпорке и прикрыл глаза.       — Тебе... плохо с ним? — спросил Валя с надеждой в голосе.       — Мне с ним хорошо. И от этого мне плохо сейчас... с тобой, — Витя открыл глаза. — Я вижу, что...       — Только не говори, что ты не видел этого раньше, — резко сказал Валя.       — Видел... Но я надеялся, что это просто симпатия. Дружеская.       — С мечтами о дружбе можешь распрощаться — не будет у тебя друзей.       — Ты нарочно говоришь так, чтобы сделать мне больно, — рука в перчатке высвободилась из обнажённых рук.       — Причинять тебе боль — последнее, чего я хочу. Я просто предупреждаю, чтобы ты не строил иллюзий. Все будут стремиться либо увести тебя у него, либо стать твоими любовниками — хоть на одну ночь.       — А как насчёт нижних?       — Эти — будут метить на твоё место.       — Звучит так, словно верхние — конкурируют с Владом.       — Так и есть. Чувства здесь ни при чем. Они вообще сейчас не в моде.       — А ты...       — Я вымирающий вид, — Валя усмехнулся. — Динозавр, которого угораздило...       — Валя, я... Я уверен, многие хотели бы быть рядом с таким... динозавром, как ты.       — А ты?       — Я... я уже с Владом... Я...       — Молчи. Если ты сейчас скажешь, что любишь его, мне останется только сигануть с этого акведука прямо в Яузу.       — Прошу тебя, не надо! Умоляю тебя! — воскликнул Виктор, а его порозовевшие пальцы с перстнями задрожали, выронили перчатку и порывисто схватили Валю за руку. — Я никогда себе не прощу...       — Боже, Витя, это был просто чёрный юмор. А ты... ты подумал, что я и вправду собрался топиться?       — Подобными вещами не шутят, — отозвался Витя упавшим голосом.       — Ты действительно испугался за меня... Как... ты живёшь с таким уровнем эмпатии, чувствительный ангел?       — Сам видишь, как, — отозвался ангел с горькой усмешкой и взглянул вниз на водную гладь — она напоминала свежий асфальт.       — У тебя руки ледяные... Ты замёрз... Всë это превращается в какую-то пытку для нас обоих, — Валя приложил розовую длиннопалую руку к своему лицу, словно компресс.       — Ты весь горишь... — рука с перстнями пощупала лоб под чёрной как смоль челкой. — Ты хорошо себя чувствуешь?             — Не бойся, это не вирус. Точнее, вирус, но другой. Я... болен тобой, — Валя снова поймал длиннопалую руку, и стал трогать ее губами в районе запястья. — От тебя даже пахнет, как от ангела — розами и ладаном...       — Это всего лишь парфюм, Валя... Где... локализуется твоя боль? — спросил пахнущий ангелами, а дегустатор аромата молча дотронулся до своей груди слева. — Я... могу забрать её.       — Я не хочу.       — Почему?       — Она смешана с другим чувством — от него... я не хочу избавляться.       — Я заберу только боль.       — Я не хочу добавлять тебе. Я справлюсь сам.       — Прости меня, прости... — глаза Вити наполнились слезами и он быстро прикрыл их порозовевшей рукой с двумя перстнями.       — Я отвезу тебя домой.       — Я сейчас вызову Колю.       — Не лишай меня... Я отвезу тебя.       — Не надо, Валя, я доберусь сам.       Две пары ботинок прошагали по серому бетону в противоположных направлениях, а две перчатки остались — одна на бетонном полу, а вторая — на припорошенном снегом каменном парапете. Ботинки, которые ушли по переходу направо, сделав несколько десятков шагов, вдруг остановились и развернулись. Одна из подошв стукнула по деревянной подпорке, так что с обеих сторон крыши посыпался снег, а низкий голос стал с досадой повторять «чëрт», как будто быстро удалявшаяся в противоположную сторону акведука высокая светловолосая фигура принадлежала не человеку, а дьяволу. Люцифер, между тем, дошел до конца перехода, украшенного еще одним порталом, достал из кармана телефон, несколько раз коснулся экрана пальцами и поднес его к уху: «Коля, привет. Заберешь меня?... Около Ростокинского акведука... Да, жду». Порозовевшие пальцы спрятали телефон обратно в карман темно-синей куртки, а их обладатель прошагал от портала по ступенькам вниз, повернул налево, бросил взгляд на возвышавшуюся между домов серую статую и тяжело вздохнул — около акведука и около скульптуры одновременно засияли теплым желтоватым светом софиты подсветки и серебристая фигура женщины с воздетым к небу серпом в руке превратилась в золотую. Витя спустился к реке, прошёл по мосту до его середины, облокотился на присыпанную белой пудрой чугунную ограду и посмотрел на убегающий вдаль поток черной воды. На белоснежном берегу справа теснились маленькие черные силуэты уток и вытянутые — людей и деревьев. Цветовой контраст сглаживала трепыхавшаяся на ветвях светло-коричневая бахрома крылатых семян, которые так никуда и не улетели. Приглушённый оттенок неба отличался от белого на снегу как минимум на два тона. Наблюдатель произнес вполголоса «Брейгель» и прикрыл глаза порозовевшей рукой с перстнями; его плечи стали судорожно подрагивать.

* * *

      Черная машина проехала через ворота между двумя кирпичными башенками во внутренний двор, где в центре возвышалась новогодняя елка, обогнула наряженное дерево с правой стороны и, оставив по правую руку каменный бюст на высоком постаменте с надписью «Николай Егорович Жуковский», остановилась возле крыльца. Правая задняя дверь открылась, из салона вылез светловолосый пассажир, захлопнул дверцу машины, приблизился к массивной деревянной двери и поспешно отпер замок большим ключом.       — Привет, Гарсон. Вот и я, — проговорил вошедший упавшим голосом, обращаясь к собаке, которая радостно крутилась возле него, виляя обрубком хвоста.       Освободившись от куртки, ботинок и носков, грустный блондин обработал руки и смартфон средством из бутылки с надписью «Антисептик», вытер телефон салфеткой и в сопровождении Гарсона проследовал по переходу с белыми колоннами и бюстами, на несколько минут скрылся за белой дверью справа, а потом снова появился в колоннаде — одетый уже не в костюм, а в джинсы и голубую рубашку навыпуск — прошёл прямо и потянул на себя ручку стеклянной двери, за которой было видно кадки с цветущими деревьями.       В центре помещения на кованых подставках стояло множество широких плоских горшков с голубыми ирисами — все они склонили венчики, словно впали в безутешную тоску. Рука с двумя массивными перстнями несколько раз провела в воздухе над ближайшей печальной лазоревой стайкой, а тишину нарушила вибрация телефона. В верхней части экрана, загораживая кокошник черноокой красавицы, висело уведомление от Александра Прохоровича из вирусного госпиталя, которое гласило, что пациенту стало значительно лучше и он переведен из реанимации в палату интенсивной терапии. Открыв чат, рука с двумя перстнями отправила собеседнику вопрос «А как чувствует себя пациентка?» и, получив в ответ лаконичное «Состояние по-прежнему крайне тяжелое», выразила Александру Прохоровичу благодарность за информацию и попросила держать в курсе. Покинув чат, палец с аккуратно подпиленным полированным ногтем заменил изображение женщины в кокошнике на экране на погрудный снимок чёрной собаки с купированными ушами, как две капли воды похожей на ту, что улеглась на кафельном полу у босых ног хозяина, который медленно прошагал к стеклянной стене и прошел вдоль кадок с цветущими белым деревьями.              Усевшись на пол между двух деревянных кадок, Виктор обхватил руками коленки, уткнулся в них лбом и замер в таком положении на несколько минут; чёрные собачьи лапы приблизились к страдальцу, а морда с купированными ушами мягко легла ему на плечо. Печальный хозяин поднял светловолосую голову, протянул руку и провёл пальцами по чёрной шерсти, а затем медленно поднялся и вместе со своим верным слугой перешел из оранжереи в просторную библиотеку. Там он приблизился сначала к окну, где стоял горшок с розовой пеларгонией, затем — к висевшей на стене картине с черно-белым изображением темного ангела в белой минималистичной раме и, наконец, подошёл к большому письменному столу, который занимал почти половину комнаты — под ним на небольшом ковре с толстым ворсом уже улёгся Гарсон. В центре массивной столешницы из массива дерева лежал одинокий белый листок, исписанный каллиграфическим почерком, и шариковая ручка. Виктор взял листок, пробежал глазами по строкам под заголовком «Заявление», автор которых просил уволить его с должности доцента кафедры иностранной литературы СГУ имени Ломоносова по собственному желанию с 1 февраля 2020 года, вздохнул, положил листок обратно на стол и поставил на нем ручкой подпись с эффектными завитками, а потом достал из кармана телефон, снял блокировку и нажал на значок с надписью «Заметки». На экране появились файлы с датами — под последним значилось «12 января 2020 г.»       Две длиннопалые руки перехватили телефон поудобнее, создали новую заметку под заголовком «20 января 2020 г.» и набрали большими пальцами: «Моя прежняя жизнь уходит безвозвратно, а я не могу понять, жертва это, которую я должен принести ради пребывания на новой должности, или же привилегия — ведь теперь мне не нужно заботиться о хлебе насущном».       Указательный палец с массивным перстнем дважды нажал на кнопку в правом нижнем углу клавиатуры — вертикальная чёрточка курсора опустилась вниз, а два больших пальца продолжили печатать: «Единственный человек, которому я могу доверять и с кем могу разговаривать откровенно — по-прежнему Влад, но мы оба так заняты, что я стесняюсь тратить драгоценное время в выходные на беседы о своём эмоциональном состоянии. Рефлексировать самому мне особо некогда, потому что я целыми днями занят либо изучением материалов о вирусе, либо бестолковой бумажной работой: оказалось, что главный эскулап, на должность которого Влад меня назначил, не только возглавляет Депздрав Империи, но и является исполняющим обязанности главы Столичного Депздрава, а также Росздравнадзора. Порядка нет ни в одной из этих организаций — в архивах царит хаос, должностные обязанности сотрудников, бóльшая часть из которых профнепригодны, чётко не прописаны, вдобавок, все три ведомства отдыхают три дня в неделю (выходные + понедельник) и эти болваны вообще ничего не успевают. С сегодняшнего дня я, по рекомендации Волкова, ещё и начал заниматься анализом статистики заразившихся вирусом. Динамика её такова, что нам в самое ближайшее время придётся объявлять локдаун, чтобы хоть как-то снизить нагрузку на медицинские учреждения. Сегодняшний визит во временный госпиталь для инфицированных лишь сильнее убедил меня в необходимости этой жёсткой меры. Госпитализированные с подтверждённым вирусом люди страдают от двусторонней пневмонии и лёгочной недостаточности, а аппаратов ИВЛ на всех не хватает. Палаты, заставленные кроватями, напомнили мне фотографии холерных бараков начала XX века, которые я видел в “Современной эпидемиологии” Конкина — печальное зрелище».       Курсор снова сместился вниз на две своих высоты и продолжил оставлять на белом фоне муравьиные дорожки букв: «Мои способности к исцелению ограниченны. Сегодня я помог пациенту-мужчине, который находился на ИВЛ в крайне тяжёлом состоянии. Мне пришлось коснуться его тела — правда, через одноразовые медицинские перчатки. Я сразу понял, что смогу подлечить лишь одного человека, но не думал, что энергии у меня после этого не останется даже на приведение в чувства увядших ирисов в нашей оранжерее. А ведь после вчерашнего исцеления девочки я смог уловить энергетический след и даже определить, где будет ловить мобильная связь, чтобы отправить смс Владу. В общем, соизмерять силы я так пока и не научился — мне все время кажется, что мои возможности больше, чем они есть на самом деле. Влад говорит, что я должен тщательнее прислушиваться к своим ощущениям, а ещё — что не должен позволять людям прикасаться ко мне без моего разрешения — так у меня могут забрать энергию или слить в меня свою. Я и сам замечаю, что начинаю впитывать чужие отрицательные эмоции, стОит мне коснуться человека. Об этой особенности открытых сенсоров пишут на сайтах, посвященных НТП, и в “Руководстве по НТП для начинающих”, распечатку которого я открываю в любую свободную минуту и скоро зачитаю до дыр».       Вертикальная черточка сползает вниз и снова двигается по горизонтали, а за ней стелется буквенный шлейф: «Влад всë ещё не верит в смертоносность новой болезни, а рассказать ему о своей сегодняшней поездке в госпиталь я не могу, потому что уехал без разрешения, воспользовавшись тем, что у Искандера и Валеры выходной. В. помог мне — отвёз в госпиталь на своей машине и всюду сопровождал. Правда, потом попытался признаться мне в любви, чем крайне меня огорчил — я так рассчитывал на дружбу. В. также поднимал тему унизительности конкубината и указывал (не без злорадства), что заключить брак здесь мы с Владом сможем нескоро — для этого необходимо вносить изменения в Конституцию. Примерно то же сказали Владу юристы и председатель Госсовета неделю назад и это крайне его разозлило. Я же теперь думаю, что все эти штампы мало что меняют, если мы и так оба всерьез считаем, что мы пара».       Курсор снова опустился вниз, но не успел продолжить буквогенез, так как из коридора послышались звуки открывающейся двери. Пёс под столом навострил уши и взглянул на хозяина, тот кивнул и зверь порысил к двери в коридор, которая всё это время оставалась приоткрытой. Виктор нажал на боковую кнопку телефона, сунул его в карман джинсов, тоже вышел из комнаты и, пройдя по колоннаде, снова встретился с псом — тот уже чинно вышагивал ему навстречу в компании Влада, который нёс в руках большой букет лиловых роз.       — Привет, любимый. Ты... заехал переодеться? — спросил встречающий, касаясь губами смуглой щеки.       — Витенька, я остаюсь дома.       — А как же наблюдение за пикетом на Красной площади? Сегодня ведь 20-е...       — Лёня справится сам. Мы с тобой вчера не смогли провести вместе выходной и я предлагаю побыть вдвоём хотя бы сегодня. Вот принёс тебе цветов. Степан сейчас накроет для нас стол в зале.       — Это очень мило, Влад. Спасибо, — Витя снова коснулся губами смуглой щеки, а затем взял обеими руками букет и направился к крайней справа двери, за которой располагалась спальня — туда же проследовали Влад и Гарсон.       — Надо... освободить вазу от старых роз...       — Я сейчас освобожу, kochanie, — Влад взял с одной из прикроватных тумбочек огромную хрустальную вазу с подвявшими розами и вышел в сопровождении Гарсона; Витя последовал за ними с новым букетом в руках.       Через несколько минут процессия вернулась в комнату, а массивная ваза — на свою тумбочку — полная свежих роз.       — Спасибо ещё раз. Так приятно получать в подарок цветы... — сказал Витя, глядя на букет. — А твой новогодний подарок я, похоже, потерял, — со вздохом добавил он.       — Перчатки?       — Да... Мне невероятно жаль. Они так приятно пахли натуральной кожей и ласкали руки меховой изнанкой...       — Витенька, ты что, плакал из-за этого? — Влад взглянул на собеседника, а тот отвёл глаза. — Я подарю тебе столько перчаток, чтобы ты мог терять их хоть каждый день.       — Дело не только в этом, милый.       — Что у тебя стряслось, друг мой? — взгляд Влада сделался тревожным.       — Я... Я, сам того не зная, дал... какую-то надежду Валентину. И он, похоже... Прости, что рассказываю тебе такие вещи, но мне не с кем больше поделиться. Я думал, что наконец обрёл друга... Что мы с ним будем вместе бороться с распространением вируса...       — Мой прекрасный мальчик вскружил голову очередному бисексуалу, — Влад приобнял разбивателя сердец за плечи.       — Он бисексуал?       — А ты не знал?       — Откуда я мог знать? Я его знаю меньше месяца.       — А ты с ним...? — Влад дотронулся рукой с императорским перстнем до мочки своего уха, в которой было видно две серёжки с ярко-красными камнями.       — Нет, Влад, нет, — отозвался Витя тоном оскорбленной невинности.       — Чудо ты моё голубоглазое, — губы, обрамлённые усами и эспаньолкой коснулись бледной щеки. — Ты чувствуешь вину перед ним?       — Конечно, милый.       — Но это ведь он увлёкся тобой, а не ты им. Ты ни в чем не виноват.       — Я должен был быть внимательнее и не давать поводов...       — Мы не в силах контролировать влечение другого человека. Особенно, если речь о бисексуалах, — Влад снял золотые наручные часы, небрежно бросил их на комод у двери и потер запястье. — Хочешь, я отправлю его куда-нибудь подальше от Третьего Рима? Чтобы он не действовал тут тебе на нервы.       — В ссылку? — испуганно спросил Витя.       — Почему в ссылку — в командировку... Kochanie, а твои перчатки стащил Гарсон, — добавил Влад, бросив взгляд на собачью лежанку у окна, из-под которой торчали маленькие серые щупальца. — Видимо, ты выронил их в холле, а он их нашёл и припрятал, — рука с императорским перстнем извлекла перчатки и протянула их забывчивому хозяину.       — Славочка, я... Милый, я... Любимый, я... — взволнованно начал Витя, судорожно прикладывая перчатки к носу.       — Что с тобой? Ты как будто увидел привидение...       Витя выронил перчатки, подбежал к тумбочке с вазой, несколько раз ткнулся лицом в лиловые бутоны и стал поочередно подносить к носу собственные запястья.       — Да что с тобой?       — Я... не чувствую запахов... Не подходи! Я, видимо, подцепил вирус и ты можешь заразиться... Мне... нечем дышать... — инфицированный закатил глаза, пошатнулся и упал в объятья человека, которого мгновенье назад просил не приближаться.       — Врача!!! Степан, врача!!! Немедленно!! — бархатный баритон гулким эхом прокатился по комнате и переходу с белыми колоннами, среди которых затаились бюсты императоров прошлого, а нынешний император подхватил потерявшего сознание супруга и бережно положил на огромную кровать под бархатным балдахином.       Дотронувшись пальцами до шеи Виктора пониже мочки его левого уха, Влад опустился перед кроватью на колени, приложил бледную длиннопалую руку, украшенную двумя перстнями, к своей шее слева, закрыл глаза и прошептал «Бери же».