Vademecum

Эффективность (не) доказана

      Под шум воды Серёжа закрыл дверь кабинки уборной, подошёл к раковине, протянул руку к дозатору, из которого ему на ладонь упал жемчужно-белый сгусток, тщательно вымыл руки, высушил их, подставил ладонь под ещё один дозатор с надписью «Антисептик», втер в кожу дезинфицирующее средство, взглянул на своё отражение в зеркале, поправил чёрный галстук на вороте белой рубашки, одернул пиджак и, толкнув дверь плечом, вышел в просторный светлый зал, где на почтительном расстоянии друг от друга стояли четыре столика. Занят был лишь тот, что находился у окна — за ним русоволосый молодой человек в элегантном вельветовом пиджаке кофейного цвета, бежевой рубашке и изумрудного цвета галстуке что-то увлечённо печатал на телефоне, касаясь экрана большими пальцами обеих рук и периодически поправляя на лице одноразовую медицинскую маску. Серёжа осторожно достал за резинки из кармана пиджака свою маску, надел её и направился к столику у окна.       — С кем переписываешься, дорогой? — спросил он, усаживаясь на обтянутый велюровой обивкой диванчик и отодвигая в сторону кожаную папку с надписью «Меню».       — Ни с кем. Пишу по свежим следам заметку про наш поход в музей, — отозвались с другого края столика, продолжая барабанить по экрану.       — Ты ведешь дневник?       — Ещё со школы. Помогает снимать стресс...       — Прочитаешь заметку?       Автор дневника кивнул, несколько раз провёл по экрану пальцем вниз и с выражением начал:       «Нашу поездку в Кронштадт пришлось отложить до пятницы, так как Сержу позвонили из отдела закупок местного книжного и пригласили его сегодня в обед побеседовать по поводу доптиражей наших бестселлеров. Поскольку оцифровка архивов в филиале издательства не требовала нашего постоянного присутствия (ребята умудряются всë путать и портить, даже если ты стоишь у них над душой), мы решили наведаться в Эрмитаж. Серж предложил посмотреть из живописи только мою любимую эпоху Возрождения, чтобы не перегружаться и получить глубокое и цельное впечатление, а затем зайти в залы с античной пластикой, которую любит он. Пышные интерьеры приняли нас в свои объятья и закружили, словно в танце. Полотна в роскошных рамах сменяли друг друга: Мадонна Литта, Мадонна Бенуа, рафаэлевская Конестабиле, “Молящаяся Мадонна” и “Святой Иероним” Боттичелли, “Святой Себастьян” Перуджино, эльгрековские Петр и Павел с тонкими бледными руками, нежные розовые Венеры Тициана и его же возбужденная Даная, струящиеся ткани на холстах Джорджоне. К “Юдифи” сразу подойти не удалось — ее плотным полукольцом окружила невероятная по численности туристическая группа из Поднебесной в сопровождении экскурсовода с флажком в руках. В интернете писали, что из-за закрытия границ многие туристы застряли у нас и были вынуждены развлекаться многократными походами в одни и те же музеи. Видимо, это были как раз такие страдальцы. Медицинские маски на их лицах успокаивали несильно и мы поспешили покинуть зал.       Не сделать крюк и не зайти к Рембрандту и Веласкесу было невозможно, но у них было душно и многолюдно, что несколько подпортило впечатление. Под конец мы вышли в просторный выкрашенный в кораллово-розовый цвет зал, где женоподобный юноша исполнял гимн любви, перебирая трепетными пальцами струны лютни — и души́ изнемогавшего от страсти Караваджо. Я давал себе зарок не отвлекаться на фотографирование картин на смартфон, но, оказавшись перед “Лютнистом”, как загипнотизированный, полез в карман, чтобы немедленно запечатлеть чудесное полотно, которое видел на репродукциях множество раз и которое не переставало меня восхищать.       Затем я все же решил вернуться к “Юдифи” в надежде, что шумная толпа соотечественников китайского вируса закончила своё паломничество к ней. Серж пожелал остаться у Караваджо.       В зале, где висели полотна Джорджоне, к счастью, уже никого не было. Я подошел к “Юдифи”. Потупленный взгляд, тончайшие пряди волос вдоль лица, бледно-розовое одеяние, кисейная ткань с золотой бахромой, завязанная в причудливый узел на округлых бедрах, металлический блеск изящного обоюдоострого меча. Босая нога попирает трупного цвета голову Олоферна. Молодая вдова смотрит на эту голову с умилением или даже любованием — еще чуть-чуть и губы ее расплывутся в улыбке, она поднимет на тебя глаза и скажет: “Да, это сделала я. Я убила его. Я убийца”. Будет ли в ее взгляде сиять психотический блеск, присущий всем мстителям? Или в них будет самодовольное безразличие? Или капля жалости к возжелавшему ее ассирийцу? Хитрец Джорджоне навсегда оставил эти вопросы без ответа, ревностно охраняя тайну своей опасной нежной Венеры».       Чтец замолчал и стал скроллить экран телефона вниз.       — Это конец? — спросил Сережа.       — Нет... Дальше идет фрагмент про того юношу и мои чувства, — смущённо ответил собеседник.       — Прочитай.       — Я не уверен, что тебе будет приятно. А я не хочу тебя расстраивать.       — Ростик, прочитай.       — Прочитаешь сам? Мне неловко вслух... Тут... очень личное, — добавил Ростик вполголоса, хотя зал так и оставался пуст и подслушивать было некому.       Серёжа кивнул, Ростик передал ему через стол телефон и стал смотреть в окно — на тротуаре в окружении гор сероватого снега, молодой человек в медицинской маске и синей жилетке с надписью «Медцентр “Epica+”», держа в руках электронный планшет, то и дело подходил к прохожим. Взгляд Серёжи тем временем скользил по строкам на экране телефона:       «В обратном направлении я почти бежал, настолько сильно мне хотелось поделиться с Сержем месседжем, который я уловил на картине великого венецианца. Золоченая рама, вбиравшая в себя объект возвышенной похоти Караваджо, уже светилась в широком дверном проеме передо мной. Вот и знакомая фигура… Но кто это рядом с ним? Какой-то светловолосый юноша. Улыбается. Серж улыбается в ответ и достает смартфон. Хочет записать номер? В висках у меня застучало, в груди разлился холод, по щекам — жар и я отступил в соседний зал.       Он хочет мне изменить у меня на глазах, прямо как Ник. Он хочет воспользоваться мной и оставить меня в дураках.       Я достал смартфон, подключился к музейному вайфаю, открыл телеграм и отыскал там нужный чат. Дрожащими пальцами буква за буквой четыре слова — “Забери меня отсюда, Ис” — в сопровождении смайлика в виде двух сложенных в молитвенном жесте рук. Сейчас самолетик унесет мой крик о помощи в Третий Рим, Ис примчится меня спасать и всё вернется на круги своя — я променяю любовь на стабильность, а крутой вираж имени Сергея Левицкого превратится в воспоминание. Зато никто не будет мне изменять и меня обманывать.       Карусель мыслей у меня в голове остановило появившееся в верхней части экрана сообщение от Сержа: “Ты куда пропал, дорогой? У тебя всё хорошо?” Я почувствовал неловкость, убрал телефон обратно в карман и проследовал в зал, где выяснилось, что светловолосый юноша узнал в Серже автора известного пособия по НТП, которое гуляет в интернете, и подошёл за автографом. Серж изящным движением оставил министерскую подпись на распечатке своего пособия, а я — ощутил жгучий стыд и мысленно расписался в том, что иногда просто не могу совладать с собой и достаю карающий меч не потому, что хочу отомстить, а потому что мне приходится делать это».       Сережа проскроллил текст до конца, бросил взгляд на Ростика и, убедившись, что тот по-прежнему смотрит в окно, открыл на его телефоне чат с надписью «Ис» в телеграме. Последним там висело сообщение от Иса, где тот почтительно выражал надежду, что Ростик передумает и вернётся.       — Моя тётка любит говорить: «Иногда женщине приходится быть Юдифью, но это не от хорошей жизни», — рассмеялся Сережа, вернувшись в приложение с заметками.       — Очень точная фраза, — согласился Ростик. — А какое впечатление произвела на тебя моя заметка?       — У тебя бойкое перо, дорогой.       — Похвала из уст главного редактора «Памятника» вызывает у меня головокружение.       — Я сказал чистую правду. Обязательно продолжай писать.       — А то, что я там написал... про ревность и желание отомстить... Неужели ты не презираешь меня за это?       — Нет. Мне знакомы эти чувства.       — Неужели?       — Да, дорогой. Я ведь тоже человек.       — А тебя не обидело, что я хотел...       — Написать мерзавцу Искандеру?       — Да... — Ростик опустил глаза.       — Но ты ведь ему не написал?       — Не написал...       — Так на что мне обижаться?       — Спасибо, — Ростик, по-прежнему глядя куда-то на угол стола, потер рукой коротко стриженый затылок.       — А кто такой Ник? — поинтересовался Сережа, снова взглянув на экран.       — Я обязательно расскажу тебе о нем, Серж, но в другой раз — на сегодня хватит с меня душевного стриптиза… — Ростик протянул через стол руку.       — Добро, дорогой, — Серёжа вернул телефон владельцу. — Где там наш заказ?       — В зале, кроме нас, никого, а официант что-то не шевелится...       — Потому и не шевелится, что в зале, кроме нас, никого, — усмехнулся Сережа.       Ростик поднялся со своего места и, оставив телефон на столе, проследовал к барной стойке у входа в зал. Сережа посмотрел на маленький потухший экран, который зиял на противоположной стороне стола, словно миниатюрная чёрная дыра, и перевёл взгляд на огромный светящийся экран телевизора на противоположной стене. Диктор в сером пиджаке с мрачным видом беззвучно шевелил губами. Плашка у него над головой справа сообщала, что на календаре 20 февраля 2020 года, а бегущая строка в нижней части экрана — что китайские учёные дали заболеванию, вызванному вирусом 2019-nCoV, название Novel Coronavirus Pneumonia — Новая Коронавирусная Пневмония (НКП), а затем заверила, что разработка первой в мире вакцины от НКП в Императорском институте экспериментальной медицины в Петрограде перешла в стадию клинических испытаний на людях.       Ростик вернулся в сопровождении высокого официанта с большим подносом и снова сел за стол; официант извинился за задержку («Повар не привык работать в одноразовых перчатках, а за их отсутствие теперь предусмотрен штраф») и осторожно поставил перед Серёжей керамическую миску щедро посыпанного зеленью дымящегося борща с огромным куском волокнистого мяса, а перед Ростиком — большую плоскую тарелку, на которой в окружении запеченных на гриле овощей и четвертинки лимона распластался стейк из лосося. Дополнив натюрморт на столе большой розеткой со сметаной и плетёной корзинкой с крупными ломтями зернового хлеба, официант пожелал посетителям приятного аппетита. Серёжа снял маску, добавил в свою миску ложку сметаны и принялся уплетать борщ; Ростик проводил взглядом молодого человека с подносом, тоже снял маску и стал ковырять вилкой розоватый кусок рыбы:       — Интересно, как там Артур... Сегодня он ещё не выходил на связь.       — Так напиши ему сам, — сказал Серёжа и откусил от ломтя хлеба большой кусок.       — Думаешь, это уместно? — озадаченно переспросил Ростик.       — А пофему нет? — Серёжа отправил в рот очередную ложку борща.       — Вдруг он подумает, что я пытаюсь его контролировать.       — Не подумает. Он ждёт–не дождётся, когда сможет к нам присоединиться.       — Я был так тронут, когда он примчался провожать нас на вокзал. Красивый нежный мальчик... — Ростик отложил вилку, взял в руки телефон и мечтательно взглянул на экран, словно красивый нежный мальчик находился там. — Знаешь, когда я на него смотрю, мне хочется его защитить.       — От чего?       — От тех вещей, от которых в своё время никто не защитил меня. От грубости. От желания попользоваться, а потом выкинуть.       — Как пластиковый стаканчик?       — Да... Очень точное сравнение.       — Его придумал Артур. Думаю, он оценит твой порыв, дорогой.       — А ты не будешь против?       — А почему я должен быть против? — брови Сережи взлетели вверх, ложка дважды последовала их примеру и доставила две мини-порции борща Серёже в рот.       — Ну, потому что моё внимание достаётся не только тебе.       — Мы собираемся жить вместе и в моих интересах, чтобы вы с Артуром дружили, а не враждовали.       — Какой ты у меня рассудительный, — Ростик коснулся через стол Серёжиной руки.       — Я напишу Артуру, что нам его не хватает? Думаю, ему будет приятно.       — Напиши, дорогой.       — Ты уже второй раз побуждаешь меня писать, Серж. Я, пожалуй, буду считать это знаком, — Ростик улыбнулся и стал быстро касаться экрана большими пальцами. — А Артур пишет, что скучает.       — Напиши, что мы скоро приедем и заберём его.       — Уже третье напутствие, — Ростик снова улыбнулся. — Ты настоящая муза, Серж.       — Тогда уж муз.       — Мой муж — мой муз, — рассмеялся Ростик.       Губы Серёжи, которые тот промокнул бумажной салфеткой, дрогнули в подобии усмешки.       Когда муз и его муж вышли на улицу, у дверей ресторана по-прежнему стоял человек с планшетом и в жилетке с надписью «Медцентр “Epica+”». Окинув взглядом парочку в элегантных пальто и начищенной до блеска обуви, он поправил маску на лице и подошёл к проходившему мимо молодому человеку в застиранной куртке и разношенных сапогах и предложил ему поучаствовать в клинических испытаниях вакцины и заодно пополнить семейный бюджет на круглую сумму в сто тысяч рублей. Под звуки женского голоса, призывавшего заканчивать переход через Невский проспект, Серёжа и Ростик перешли улицу и проследовали ко входу в большое угловое здание под стеклянным куполом с навершием в виде стеклянного глобуса, который с видимым усилием поддерживали две зеленоватые женские фигуры. У основания купола распростер крылья огромный орлан, он сжимал в когтистых лапах знамя на древке и лавровую ветвь. Ниже, по обе стороны от балкона с кованой решеткой, располагались скульптуры воинственных дев с копьями в руках, ещё ниже — горизонтальная вывеска «Компания Зингеръ», и наконец над самыми дверями — надпись золочеными буквами «Книжный Дом». Серёжа придержал для Ростика массивную стеклянную дверь, декорированную золочеными растительными элементами, и сам вошёл внутрь.       Справа от входа в огромном окне висела афиша с рекламой книги Виктора Говорова «Четки экзорциста» с изображением бледной руки, обмотанной четками. За ней в зале магазина было видно точно такую же афишу, но уже наклеенную на картонный короб, у его основания на большом круглом стенде лежали две книжки в чёрных обложках с обмотанной розарием дланью. На соседнем стенде-близняшке лежали три книги — пунцовый тюльпан с игольчатыми лепестками властно разделял толстым стеблем каждую из трех обложек по диагонали. Тот же цветок с надписью посередине «Виктор Говоров “Шёлковая плеть”» был изображён на коробе в центре стенда и на афише во втором окне-витрине справа от входа. Стеклянная дверь снова открылась и выпустила наружу Серёжу и Ростика.       — Как твоя спина? Пройдёмся до издательства? Навигатор пишет, что идти меньше получаса, — сказал Ростик, глядя на экран телефона.       — Пойдем, дорогой, я в норме.       — Серж, а почему почти все книги Говорова уже разобрали? Из-за того, что он муж императора и новый главный эскулап?       — На этом поприще он ещё не успел себя проявить. Так что дело отчасти в успехе первого издания его повести и отчасти в рекламе.       — Ты про эти афиши? — Ростик указал на большие окна, в одном из которых чернел ещё один постер с «Четками экзорциста», а в другом — пылал яркий тюльпан с обложки «Шёлковой плети».       — Не только. Мы разослали экземпляры книги крупным книжным блогерам и дали контекстную рекламу в сети. Сделали старт продаж электронных вариантов книг прямо во время локдауна.       — Но ты сказал, что дело только отчасти в рекламе. То есть это не стопроцентная гарантия хороших продаж?       — Всегда есть элемент случайности, просчитать который невозможно.       — Выходит, эффективность рекламы не доказана. Так же, как эффективность вакцины от нового вируса.       — Ему уже дали имя — Новая Коронавирусная Пневмония. НКП.       — Надо же... Почти «НТП».       — Только одно лечит, а другое — калечит, — усмехнулся Серёжа.       — Мы можем опять пройти через Дворцовую площадь?       Серёжа кивнул, парочка повернула направо и прошла по проходу между домами до огромной арки. У входа на стене справа висели большие часы — чёрные стрелки под треснувшим стеклом показывали половину третьего. Изнутри арка, на которой также виднелись трещины и неглубокие выбоины, была обшита строительными лесами, но рабочих рядом не было и всë говорило о том, что реставрацию либо законсервировали, либо не начинали вовсе.       — Жаль, что часы и арка пострадали от народных волнений, — сказал Ростик, окидывая взглядом металлические конструкции.       — Плата за раскачивание лодки.       — Только протестуют люди, а платит — город. Можно ли протестовать без разрушений?       — Не знаю, дорогой. Я никогда не участвовал в протестах.       Двое вышли на вымощенную брусчаткой площадь, где в центре возвышалась огромная колонна, увенчанная фигурой ангела с крестом в руках, а на противоположной стороне — бирюзового цвета дворец, богато украшенный белой и золотой лепниной.       — А судьба родного города тебя не волновала? — поинтересовался Ростик.       — Я не считаю его родным.       — Но ты же здесь родился.       — Я родился в Пушкине, дорогой. Это в 23 километрах к югу от Петрограда, возле Царского Села. Но Пушкин я тоже родным не считаю.       — А какой же город для тебя родной?       — Ниагара-Фолс в Канаде.       — А почему ты тогда не остался там, а вернулся сюда?       — Я был тогда в пятом классе. Фина моего мнения не спрашивала, просто поставила меня перед фактом.       Серёжа развернулся лицом к арке и взглянул на скульптурную группу на крыше, Ростик посмотрел туда же:       — Похоже на квадригу Аполлона на Большом театре. Только тут шестёрка лошадей, а возничий — крылатая женщина. И ещё двое римских воинов по бокам.       — Шестерку лошадей называют «шестерик». А крылатая женщина — богиня Виктория. Арку построили в честь победы в Отечественной войне.       — А чего, кстати, хотели те, кто ее повредил?       — Сменяемости власти и свободных выборов.       — Только здесь, в Петрограде?       Серёжа кивнул.       — И какой в этом смысл, если в стране всë осталось бы по-прежнему?       — Появился бы прецедент. А потом люди в других городах переняли бы их опыт. У эсэров большие представительства в Твери, Казани, Нижнем, Пскове и даже в Приморье.       — Думаешь, мы смогли бы жить без царя? — Ростик повернулся лицом к дворцу на противоположной стороне площади.       — Тебе интересно моё мнение или ты хочешь поделиться своим?       — И то, и другое, — рассмеялся Ростик.       — Я думаю, что мы живём так по привычке, которая, как говорят, вторая натура.       — Consuetudo est altera natura, — с выражением произнес Ростик. — Эту фразу ведь приписывают Аристотелю?       — Да, дорогой. А через три века после Аристотеля её почти дословно повторил в своём трактате «О пределах добра и зла» Цицерон, а ещё через три с половиной — блаженный Августин в труде «Против Юлиана».       — А ещё она есть в авторском примечании Лермонтова к его роману «Герой нашего времени».       — Верно, дорогой.       — Вот уж действительно крылатая фраза, — усмехнулся Ростик.       — А что думаешь про царя ты?       — Я уж решил, что ты не спросишь моего мнения. Приятно, что я ошибся... Я считаю, что в странах с таким суровым климатом, как у нас, у руля должна стоять женщина. А мужчины должны ей помогать. Как те двое воинов помогают богине Виктории с конями, запряженными в колесницу.       — И какая связь между климатом и полом правителя?       — Женщины мягче. Суровый правитель при суровом климате — это чересчур. Слишком большой прессинг для людей.       — Интересная теория. Думаю, полковник Возрожденцев оценил бы её по достоинству.       — А почему, кстати, его мемуарам не сделали такую же рекламу, как книгам Говорова? «Казанское зазеркалье» содержит массу интересного и напоминает приключенческий роман. Потифаров дал мне один из сигнальных экземпляров — я не мог от него оторваться.       — Мемуары мало кто читает, кроме специалистов и заинтересованных лиц. У книги и тираж совсем небольшой.       — А я подумал, это из-за того, что с Говоровым тебя связывали чувства.       — Мы действительно были любовниками.       — Долго?       — Две недели. Хотя он утверждал, что был влюблён в меня два года.       — Прямо как я. А из-за чего вы расстались?       — Долгая история. Давай в другой раз.       — Как желаешь, Серж. Я не настаиваю.       Ростик взял Серёжу под руку, они прошли через площадь, оставив по правую руку сначала огромную колонну, а потом и богато украшенный дворец, вышли на улицу и, пройдя по ней прямо, дважды пересекли проезжие части по пешеходным переходам на углу у жёлтого здания с белыми колоннами и развевающимся на крыше флагом на высоком флагштоке и оказались на набережной. По обеим сторонам от засыпанной снегом каменной лестницы стояли на постаментах два темно-зеленых льва.       — Это Пристань Львов. Хочешь, спустимся к реке? — предложил Серёжа, а Ростик кивнул.       Проходя мимо одного из львов, он остановился и взглянул сначала на фигуру царя зверей, величаво положившего лапу на каменную сферу, а потом на Серёжу.       — Серж, ты помнишь сцену в «Медном Всаднике», когда Евгений сидит на каменном льве, чтобы спастись от наводнения? «Где над возвышенным крыльцом//С подъятой лапой, как живые,//Стоят два льва сторожевые». Пушкин имел в виду этих львов?       — Нет, дорогой. В «Медном Всаднике» упоминается Петрова площадь, а львы — стоят на крыльце. Пушкин имел в виду дом Лобанова-Ростовского — вход в него украшают похожие львы, только светлые.       — Надо же, как интересно. И далеко отсюда тот дом?       — Он напротив Исаакия. Как раз недалеко от самогó «Медного Всадника», — Серёжа указал большим пальцем за спину, где над домами справа от остроконечного шпиля возвышался огромный купол собора.       — Здорово, что ты так хорошо знаешь город.       — А откуда ты так хорошо знаешь поэму Пушкина?       — Выучил в память об отце. Тётка говорит, он обожал Пушкина, а «Медного Всадника» любил читать мне перед сном.       — Сколько тебе было лет?       — Точно не знаю — два, два с половиной. Хотя в мои два с половиной он уже умер... В любом случае, я не понимал почти ничего из того, что он мне читал — мне просто нравилось слушать его голос. Он с таким же успехом мог бы читать мне учебник по квантовой физике.       — Артуру его покойная мать читала на ночь поэму Жуковского «Светлана».       — Неожиданный выбор! Жуткая история про свадьбу с мертвецом. Хотя «Медный Всадник» — тоже та ещё готика. А сколько Артуру было лет, когда умерла его мама?       — Пять.       — Бедный мальчик. Тоже рано остался сиротой.       — Он хотя бы помнит её. В отличие от тебя, дорогой, — Серёжа приобнял Ростика за плечи.       — Спасибо за сочувствие, Серж. А что читала тебе в детстве Фина?       Серёжа рассмеялся:       — Я очень любил «Колобка». И просил её читать мне его по кругу много раз.       — И она соглашалась?       — Да.       — Надо же, какая молодец...       — Думаешь?       — Конечно. Она читала тебе то, что хотел ты, а не то, что нравилось ей.       — Я никогда не смотрел с такого ракурса.       — А ведь наши с тобой истории тоже похожи, — задумчиво добавил Ростик. — Обоих воспитывали тётки. Только твоя оказалась доброй мамой, а моя — злобной ведьмой. Иногда я жалею, что она не осуществила свои угрозы и не сдала меня в детдом. Мне кажется, даже там мне было бы лучше.       — А у неё были свои дети?       — Нет. Она и замуж выходить не хотела, хотя ей было уже 35. Я свалился на нее как снег на голову, — Ростик отдал Сереже свои перчатки и зачерпнул пригоршню снега.       — Значит, она в принципе не хотела детей, вот и злилась на тебя.       — Но бывает ведь, что люди обзаводятся детьми в зрелом возрасте, — Ростик скатал из снега плотный шар. — Как наш Баранович, например. Он фактически усыновил сразу троих. Хотя ему сколько — сорок?       — Сорок два исполнилось.       — Вот видишь. И даже двухнедельный локдаун не охладил его родительский пыл, хотя эти их близнецы катались по его квартире на скейтбордах и даже его муж был в ужасе от их поведения.       — Баранович говорит, что всегда хотел детей.       — А ты сам не хочешь?       — В отличие от Фины, я привык ставить на первое место свои потребности. А что думаешь о детях ты?       — Я... Говорят, с ребёнком родитель проживает ещё раз собственное детство. Я не хотел бы повторять ни детство, ни юность. Злобная ведьма отравила мне их, — Ростик с размаху отправил снежок на середину замёрзшей реки.       — Чувствуешь досаду?       — Пожалуй, да. Хотя сначала кажется, что это злость, — Ростик отряхнул покрасневшие руки, а Сережа подал ему перчатки. — И, знаешь, я так рад, что могу, наконец, переехать и жить подальше от неё. И всë это... благодаря тебе.       Ростик погладил Сережу по плечу, а Сережа приобнял его за талию:       — Пойдем дальше, дорогой?       Двое вышли на мост, солнце садилось прямо за их спинами, отражалось на прощанье в окне здания с башенкой на противоположном берегу реки, золотило выкрашенные в разбеленно-зеленый цвет стены и гранитные камни набережной. На мосту вдоль дороги, по которой со стуком проносились легковые машины и автобусы, возвышались фонари. Они располагались попарно у чугунного ограждения, печально склоняя над пешеходной зоной цилиндрические стаканы ламп. Миновав три поникшие пары и пройдя мимо четвёртой, которая стояла ближе к проезжей части, парочка свернула на смотровую площадку над одной из опор моста.       — Представляю, как эффектно выглядит разведение этого гиганта, — мечтательно сказал Ростик, облокотившись на каменный парапет, и бросил взгляд влево на внушительную конструкцию из металлических свай.       — Здесь ещё включается подсветка, а летом бывает музыка.       — Наверное, романтично. Сходим как-нибудь посмотреть? Артику, наверное, тоже понравится.       Серёжа молча кивнул в ответ, подошёл вплотную к Ростику и взял его руку в перчатке в свои.       — Послушай, дорогой... — начал он, тоже глядя на металлические перекрытия под мостом, — я... скуп на выражение чувств, но это не значит, что чувств у меня нет.       — Серж, ты не должен оправдываться. Я ведь знал, что ты сдержанный. Иногда это даже выглядит как равнодушие, но... — в кармане у Ростика начал звонить телефон, он, чертыхаясь, вытащил его и со словами «Это из издательства» поднес к уху.       Повторив три раза «Да» и добавив в конце «Через десять минут», он дотронулся пальцем до экрана и убрал телефон обратно в карман.       — Что там у них? — спросил Серёжа.       — Похоже, босс, они случайно удалили всю базу данных нашего цифрового архива, — развёл руками Ростик.       — А резервная копия?       — Её они не сделали, хотя я повторял им об этом каждый день.       — Будут заново всë оцифровывать, — спокойно отозвался Серёжа.       — Ну, всë оцифровывать необязательно, — Ростик улыбнулся и достал из внутреннего кармана пальто серебристую флешку. — Я сделал бэкап сегодня утром, когда мы с тобой уходили.       — Я бы поцеловал тебя прямо здесь, но, боюсь, на мосту средь бела дня это не лучшая идея.       — Ты можешь осуществить свой план, когда мы окажемся в твоем кабинете. Как раз уже начнёт темнеть, — Ростик снова улыбнулся, взял Серёжу под руку и они пошли дальше по мосту вдоль припорошенной снегом серо-зеленой чугунной ограды в сторону длинного жёлтого здания с белыми колоннами, справа от которого через дорогу возвышалась одинокая красно-коричневая колонна, украшенная темными изваяниями носовых частей кораблей.