Найти нужные точки

      Отца выписывают через десять дней после госпитализации. Об этом мне сообщает мама, и я запоздало понимаю, что в больницу так и не съездил. Мама говорит, что отец очень ждал меня, и в родном голосе, искажённом динамиком телефона, я слышу столько укора, что отменяю последнего клиента и несусь на другой конец города. Не понимаю, что значит «ждал», — меня же вроде как навсегда вычеркнули из жизни два года назад, поэтому всю дорогу до дома отца я старательно выращиваю внутри себя ком из старых обид и страха перед новой порцией унижения.       Меня встречает Вероника, сдержанно здоровается и тут же немного виновато просит помочь переложить отца на другую сторону кровати. Захожу в спальню, морщусь от крепкого лекарственного запаха и бегло смотрю на неподвижную фигуру, укрытую тонким одеялом. Вздыхаю и с немым вопросом оборачиваюсь к жене отца. Один я не справлюсь — чтобы перенести его, мне нужна будет помощь. Вероника кивает и, обернувшись к окну, обращается к кому-то:       — Света, помогите нам, пожалуйста.       Только сейчас замечаю присутствие в комнате ещё одного человека. На «Свете» белый халатик, какие носят медсёстры в поликлиниках, из чего я делаю вывод, что это сиделка. Быстро они подсуетились! Сиделка подходит ближе, и я пытаюсь сообразить, как организовать перемещение. В итоге залезаю на кровать ногами, становлюсь по обе стороны от туловища и подхватываю отца под спину. Он распахивает глаза и, как мне кажется, недовольно мычит. Быстро и не совсем аккуратно при помощи Светы, приподнимающей ноги, перекладываю его на другую сторону матраса и спрыгиваю. Сразу же отхожу в угол спальни, избегая смотреть отцу в глаза. Потому что знаю, что ничего хорошего для себя в них не увижу. Сиделка поправляет положение рук и укрывает его, а отец вытягивает шею, пытаясь рассмотреть за её фигурой меня. Зыркаю на него исподлобья и стремительно выхожу из комнаты.       Вероника догоняет меня в прихожей, когда я уже хватаюсь за свою куртку, чтобы одеться и побыстрее убраться из этого дома. Зачем я вообще приехал? Что за идиотский порыв? Знал же, что отец вряд ли обрадуется моему приезду, и будет, если не орать, то пытаться испепелить меня взглядом.       — Иван, — зовёт меня Вероника, и я резко разворачиваюсь к ней, явно напугав внезапным движением.       Какое-то время мы молча разглядываем друг друга: я её — расстроенно, она меня — настороженно.       — Аркадий хотел…       — Зачем вы…       Начинаем мы одновременно и замолкаем. Вероника жестом предлагает мне говорить первому.       — Зачем вы позвали меня?       Новая жена отца старше меня всего лет на десять, но при крайне редких встречах я принципиально обращаюсь к ней на «вы», хотя она всегда пытается снизить градус напряжения между нами и сделать наше общение менее официальным. Общаться с ней я в любом случае не собираюсь, поэтому упрямо «выкаю», наивно веря, что этот протест пятилетнего ребёнка как-то сможет её задеть.       — Аркадию назначили восстанавливающую физиотерапию, и он хотел попросить, чтобы массаж ему делал ты, — спокойно отвечает Вероника.       — И как вы это поняли вообще?! — взрываюсь я первой реакцией, потому что не верю, что эта просьба действительно исходит от отца. Скорее всего, Вероника сама всё это придумала. — Он же там мычит только что-то!       Тычу пальцем в сторону спальни, в которой оставил отца, и хмуро пялюсь на его идеальную до последней волосинки статусную жену. Бесит её безупречность. И это спокойствие. И то, что она всегда называет отца полным именем. Когда он жил с нами, был «Кешей» или вообще «Котей». Эта разница в отношениях настолько очевидна, что у меня кровь в венах всегда закипает от её «Аркадий то, Аркадий сё». Я смирился с тем, что отец отказался от меня, но как можно было променять мамину любовь на вот это вот всё?!       Вероника смотрит на меня мягко и немного… снисходительно, что ли. Будто я и есть пятилетний ребёнок, устроивший истерику. Она чуть склоняет голову к плечу, отчего волна её блестящих чёрных волос скатывается в сторону.       — Вань, — вздыхает Вероника и отводит глаза. — Ты… Ты его сын. — Снова смотрит на меня, и я вижу, что ей хочется много чего сказать, но она сдерживается. И, словно в подтверждение моей догадки, продолжает: — Вам давно уже следовало поговорить, но вы же оба такие упрямые.       Её внезапно нежная улыбка выбивает из меня весь дух, и все мои «бесит» вдруг лопаются мыльными пузырями, оставляя только недоумение: «Чего я так завёлся-то?»       Мне становится неловко за свой выпад, и я только киваю, бурча что-то о том, что мне нужно будет подготовиться и уточнить нюансы у своего преподавателя.       Вероника соглашается, предлагает мне поужинать или просто попить чай, но я в таком раздрае из-за резких скачков настроения от чувства вины через гнев и обиду до растерянности, что отказываюсь и сбегаю на улицу.       Понимаю, что мне нужно переварить то, что комком застряло в животе, и лучший для этого способ — банально выговориться, чтобы через слова распутать свои эмоции и мысли. Вадиму я позвоню позже, а сейчас пишу сообщение Лёшке — мы вместе росли, моих родителей он хорошо знает и нашу ссору с отцом переживал даже глубже меня. Ловлю его ответ о том, что он дома и ждёт меня, и спускаюсь в метро.       Пока еду, пересаживаясь с ветки на ветку, потом в автобусе до конечной, всё думаю и думаю, что же меня так зацепило в предложении Вероники, и вспоминаю, что именно с моего увлечения массажем начались наши с отцом непримиримые разногласия.       После окончания университета, когда он говорит, что придержал для меня местечко в своей фирме с намёком на то, что значительную часть ступенек в своей карьерной лестнице я могу пропустить, я отвечаю, что мне это неинтересно. Мы тогда долго спорим, перекрикивая друг друга, и в результате я швыряю свой диплом отцу под ноги, обещая ему, что ни дня не проработаю по специальности. Мы развязываем холодную войну, когда в течение года я кидаюсь из крайности в крайность, словно пытаясь доказать самому себе, насколько далеко я могу быть от профессии, на обучение которой потратил пять лет своей жизни. А отец следит за мной сквозь скептичный прищур и каждый раз будто радуется очередному моему провалу. В тот год я слышу от него столько обидных колких замечаний, сколько не слышал за всю свою жизнь. Такое ощущение, что отец подмечает абсолютно любую мою оплошность и радуется каждой неудаче.       Его триумфом становится мой незапланированный каминг-аут. Вот где он даёт себе разгуляться, припоминая мне абсолютно всё.

***

      К Лёшке я приезжаю в состоянии абсолютного раздрая. Натка со Славиком уже спят, и мы тихонько располагаемся на кухне и прикрываем дверь, чтобы не нарушить их чуткий сон.       Лёшка молча выслушивает мой сбивчивый монолог, лишь иногда вздыхая или хмурясь. Предугадываю заранее, каким будет его ответ, и даже частично к нему готов. Мне бывает сложно понять друга, воспитанного одной бабушкой, но я знаю, насколько безмерна его тоска по «нормальной» полноценной семье. Скорее всего, он уверен, что предложение Вероники — отличная возможность наконец-то помириться с отцом. И даже тот факт, что нашу семью это примирение уже не спасёт, Лёшке не мешает. Он считает, что я не понимаю, как мне повезло иметь в живых обоих родителей. Потому что своих он даже не помнит.       Лёшка встаёт из-за стола и, неловко повернувшись, сдавленно крякает, хватаясь за поясницу.       Фокус моего внимания с личных проблем тут же переносится на друга.       — Что там у тебя? — спрашиваю я.       — Да вчера отгрузка поздно была, — отвечает он и машет рукой, мол, ерунда всё это. — Наши все уже уехали — пришлось с охранником коробки потаскать.       — Давай посмотрю, — предлагаю я и, поймав его за край толстовки, тяну на себя.       Лёшка послушно поворачивается ко мне спиной, и я, запустив руки ему под одежду, бегло ощупываю поясницу.       — Принеси что-нибудь — на пол постелим, — командую я. — У тебя тут зажим. Надо размять, а то хуже будет.       Лёша приносит из комнаты плед, стелет его в узком промежутке между столом и плитой, снимает толстовку и, кряхтя, укладывается на пол. Сажусь на его бёдра, кладу руки на спину и, замерев, даю себе минутку настроиться. Лёшкину спину я знаю наизусть — именно на нём я отрабатываю все известные мне приёмы массажа и провожу эксперименты, когда учусь чему-то новому.       Сначала просто разогреваю кожу всей спины, затем принимаюсь за поясницу. Нахожу нужные точки и усиливаю воздействие, разгоняя кровь. Продолжаю думать об отце, хотя должен бы сосредоточиться на мышцах под моими пальцами. Но Лёшку я чувствую на абсолютно интуитивном уровне и могу не задумываться о том, как и что я с ним делаю.       Внезапно меня накрывает волной глубокой отчаянной тоски. Я даже останавливаюсь на пару секунд, пытаясь понять, откуда взялась эта эмоция, и прихожу к выводу, что словил что-то Лёшкино. Это его тоска по родному человеку, которого нет и никогда не было рядом. Его тоска по собственному отцу. Прислушиваюсь к себе с целью прочувствовать, почему именно сейчас оно срезонировало, и понимаю, что это отклик моего личного страха. Приходится с удивлением признать, что сегодня, увидев отца, я испугался за него. Впервые в жизни испугался, что он может умереть. В конце концов, он тоже есть в моей жизни двадцать пять лет, и не чужой мне человек.       — Я, наверное, соглашусь, — бормочу я, когда заканчиваю с массажем.       Лёшка ничего не отвечает, вместо этого просто улыбается немного устало, и я вижу, как расслабляется и светлеет его лицо.

***

      Мы не видимся с Яшей больше недели. Знаю, мы не пара, но я всё равно наивно жду от него приглашения провести День влюблённых вместе. На одно моё сообщение он отмахивается делами, второе — игнорирует, и я больше не рискую навязываться, хотя в душе неприятно царапает. Пытаюсь проанализировать свои эмоции и с тоской признаю, что всё же влип в этого странного парня.       Впрочем, всё как обычно. Каждый раз, пытаясь избежать разочарования, я изо всех сил убеждаю себя, что у нас с очередным партнёром просто секс, но в итоге всё равно неизбежно влюбляюсь.       Яша странным образом «охладевает» ко мне после той встречи с Гришей. Отчаянно пытаюсь не принимать это на свой счёт, но, разумеется, не преуспеваю. Я почти уверен, что сделал что-то не так, только не могу понять, что именно.       Еду к Ларе и чувствую, что злюсь. На себя, на Яшу. На то, что не могу набраться смелости и поговорить с ним, обозначить границы, выяснить намерения. Погружаюсь в своё раздражение всё больше и больше и на какой-то момент словно выпадаю из реальности. Прихожу в себя, когда коленку пронзает острая боль. Охнув, чувствую, как кто-то подхватывает меня под локоть, помогая подняться с лестницы, на которой я навернулся. Где-то сбоку слышу: «Пьяный, что ли?» Кто-то сокрушается: «Ну что же вы, молодой человек». Боль от коленки импульсом разбегается по всему телу и, добравшись до мозга, вышибает из него все мысли. Наконец-то. Отряхиваю джинсы, выпрямляюсь и внезапно начинаю хохотать.       Кое-как добираюсь до Лары, обрабатываю достаточно глубокую рану — приложился я всё же знатно — и начинаю работать. Мы уже закончили курс аромамассажа и перешли на медовый. За неспешными монотонными движениями возвратившиеся в голову мысли приобретают упорядоченность. Заворожённо слежу, как мёд, приставая к моим ладоням, отлипает от Ларкиной спины и вытягивает из тела то, что адепты здорового образа жизни называют шлаками. Счищаю деревянной палочкой с пальцев липкую массу и возвращаюсь к покрасневшей коже.       Боль в колене не даёт забыть о моём падении, и я, привыкший во всем видеть знаки, начинаю думать, какой в нём тайный посыл. Лара, словно прочитав мои мысли, многозначительно произносит:       — Правая коленка, м?       — Угум, — мычу я, предвкушая очередное озарение.       — Куда-то не туда ты идёшь, тебе так не кажется?       «Не там ты ищешь», — тут же вспоминаются слова Вадима.       Ну да. Ноги символизируют движение, путь, правая сторона — отношения с мужчиной, как внутренним, так и внешним. Разбил коленку, значит, движешься в этих отношениях куда-то не туда. В моём случае это может быть как Яша, так и отец. Ну и, разумеется, я сам — принятие себя всегда было моей слабой стороной. Качаю головой от того, насколько всё очевидно, и благодарю Ларису за очередной бесплатный сеанс психологической помощи.

***

      Курс восстанавливающего массажа отцу я начинаю через неделю после предложения Вероники. Перебесился, принял ситуацию и решил, что на самом деле пора сделать попытку перемирия. Может, хоть с одним мужчиной получится разобраться.       Захожу в спальню. Мы с отцом встречаемся взглядами и синхронно вздыхаем. Я — со смирением, он, вместо привычного раздражения, — с облегчением. Так вздыхаешь, когда долго ждёшь кого-то, и вот он приходит, а ты думаешь: «Ну наконец-то». Начинаю верить, что отец действительно хотел, чтобы его восстановлением занимался именно я.       Разминаю вялые мышцы. На самом деле всё не так плохо, как могло бы быть. Полное восстановление вряд ли произойдёт быстро, но при грамотной терапии отец сможет вернуться к более-менее нормальной жизни уже совсем скоро.       Работаю практически молча, лишь изредка даю команды что-то сделать: пошевелить пальцами ног, сжать тренировочную шину, напрячь мышцы, и отец старательно всё выполняет. При очередном задании на его лице проскальзывает выражение предвкушения: так выглядит ребёнок, нетерпеливо ожидающий награду за своё хорошее поведение. Невольно улыбаюсь и хвалю его:       — Ты молодец, пап.       И получаю в ответ кривоватую, но от этого только более трогательную, улыбку.       Мне странно видеть этого человека таким слабым. Не представляю, как тяжело ему выносить ситуацию, в которой невозможно самому всё контролировать. Повзрослел отец рано, вынужденно став самостоятельным ещё в подростковом возрасте. И в нашей маленькой семье он всегда был безусловным вожаком. Мы с мамой доверяли любому его решению и слушались беспрекословно. Не потому, что боялись гнева, а потому, что видеть разочарование в его глазах было невыносимо.       Внезапно ловлю себя на том, что провожу параллели между отцом и Вадимом. Они чем-то похожи: оба жутко любят командовать и решать всё за других, взваливают на себя непосильную порой ношу и, не умея просить и принимать помощь, страдают потом, если не справляются. Гордые львы, которые на самом деле в душе те ещё котята.       Закончив с отцом, выхожу из спальни на поиски Вероники, слышу оживлённые голоса из гостиной и направляюсь туда. Шагнув в комнату, застываю на пороге — Вероника с мамой сидят на диванчике с крохотными чашечками кофе в руках и премило щебечут. Только могу представить градус изумления на своём лице, потому что мама, заметив меня, фыркает и, легонько толкая локтём Веронику, кивает в мою сторону. Вот предательница!       Позже, когда мы вместе идём к метро, я не выдерживаю и спрашиваю:       — Мам, когда вы с Вероникой такими подружками успели стать?       — Ну, мы вроде и не враждовали особо никогда.       Кошусь на неё и вспоминаю тот период, когда отец сказал ей, что хочет развестись. Я тогда уже не жил дома, но отлично помню её растерянный вид. Такой, будто у неё мир рухнул и что делать дальше, она не знает.       — Мне казалось, ты её ненавидеть должна за то, что она у тебя мужа увела.       — Ванюш, — мама смотрит на меня удивлённо. — Мы с твоим отцом совсем не из-за этого развелись.       — Нет? А из-за чего? — тороплюсь задать я вопрос и понимаю, что уже знаю на него ответ.       В тот несносный год, когда я ушёл в свободное плавание в поисках себя, родители ссорились часто как никогда. И все их разногласия случались исключительно по моей вине: отец пытался продавить меня, мама — защитить. Несмотря на то, что для неё отец всегда был авторитетом и светом в оконце, когда речь касалась меня, она упрямо отстаивала моё право на личное мнение. Я не знаю, что происходило между родителями в течение полугода после моего изгнания и до их развода — мы никогда не обсуждали это с мамой. Скорее всего, она продолжала защищать меня, но отец был категоричен в своём отношении к моей ориентации. И меня словно пыльным мешком прибивает осознанием того, что причиной их развода стал я.       На мой вопрос мама только вздыхает:       — Непримиримые разногласия в мировоззрении.       А потом берёт меня за руку. Этот простой жест настолько трогателен, что у меня в носу начинает щипать.       — Ма-а-ам, — тяну я и сам себе напоминаю ребёнка, — прости меня. Это ведь из-за меня…       — Вань! — перебивает она меня. Мы уже дошли до метро, и мама, остановившись, разворачивается ко мне. — Ты ни в чём не виноват, слышишь? А если ты считаешь, что я в данной ситуации жертва, ты ошибаешься! — Мама смотрит на меня немного лукаво, уголки её рта медленно растягиваются в улыбку, а потом она всплёскивает руками и признаётся: — Да я после развода наконец-то жить начала в своё удовольствие, разве ты не видишь?! Выставки, театры, поездки!       Мама перечисляет, а я любуюсь её горящими глазами и верю, что она действительно живёт сейчас полноценной жизнью. Её график постоянно забит то курсами, то мастер-классами. Она ходит на танцы, как всегда мечтала, завела кучу новых друзей и, не удивлюсь, если и любовника среди них нашла.       В порыве обнимаю её, утыкаясь носом в меховой ворот пуховика, и чувствую, как меня отпускает напряжение последних двух лет.