Найти нужные точки

      Сообщение от Яши приходит через пару недель после нашей последней встречи. Это настолько неожиданно, что я резко торможу на тротуаре, позабыв, зачем вышел на улицу. Мне казалось, он уже никогда не позвонит или не напишет, но его: «Я соскучился, приезжай», — разворачивает меня на сто восемьдесят градусов обратно к дому.       Все вопросы, с которыми я заваливаюсь к Яше, отодвигаются на задний план его нетерпеливой настойчивостью. Кажется, он действительно соскучился, потому что вместо привычных пошлостей мурлычет на ухо невнятные нежности. Даже чмокает меня между лопаток после того, как кончает, — неслыханная щедрость от Яши Лозинского.       Когда он сползает с меня и с довольной мосей забирается на стул перед монитором, я качаю головой и иду в ванную, по пути подбирая с пола небрежно завязанный презерватив. Нажимаю на педальку мусорного ведра и, прежде чем разжать пальцы, заглядываю внутрь, чтобы не промахнуться. Так и зависаю с вытянутой рукой, таращась на мусор, потому что на самом его верху замечаю ещё парочку использованных кондомов. Сначала решаю, что это те, что остались после нашей последней встречи, но потом понимаю, что: а) вряд ли за это время ведро ни разу не опустошали; б) даже если это и так, за две недели сверху набралось бы полно другого мусора. Из чего делаю вывод, что эти презики использованы недавно и, следовательно, не со мной.       Разжимаю пальцы и смотрю, как к двум добавляется ещё один. Убираю ногу с педальки, и крышка с глухим стуком захлопывается. Мне кажется, что так же захлопывается сейчас моё сердце, потому что я не могу идентифицировать ни одну эмоцию — внутри всё словно закаменело. Выхожу из ванной комнаты и направляюсь в Яшину спальню с единственной целью — заглянуть в его глаза и найти в них подтверждение своим подозрениям. Но Яша увлечён телефонным разговором, поэтому я тактично отхожу к окну и пытаюсь рассмотреть в темноте заснеженный двор. Опускаю глаза на подоконник и вижу одиноко стоящую чашку с недопитым чаем. Что привлекает моё внимание, так это след от ярко-розовой помады на её ободке. Осторожно беру за ручку и поднимаю к глазам, рассматривая отпечаток чьих-то губ. Поворачиваюсь к Яше и салютую ему чашкой. Он бросает собеседнику: «Потом перезвоню», — отключается и откладывает телефон на край стола. Смотрит на меня осторожно, но всё равно слишком… спокойно?       — У тебя гости были, кажется, — произношу я немого сипло.       — Да, Гришка приезжал со своей бабой, а та подругу притащила.       — М-м-м, — тяну я понимающе, внимательно вглядываюсь в лицо Лозинского и не нахожу в нём ни грамма сожаления или раскаяния. — Ты с ней спал?       — Да, трахнул пару раз, — Яша даже не думает отрицать. — Ну она сама полезла ко мне.       — М-м-м, — снова мычу я. — Не знал, что ты би.       — Да какая разница! — восклицает Яша и пожимает плечами.       Слышу мелодию своего мобильного. Кажется, я ещё ни разу не был так рад чьему-то звонку. Отставляю чашку на стол и подрываюсь к валяющимся на полу джинсам. Достаю из кармана трубку, проверяю имя звонящего и, хмыкнув, вылетаю из комнаты. Запираюсь в ванной и отвечаю на звонок:       — М? — К горлу подступает ком, и я чувствую, что не в силах произнести ни слова.       — Ванька, слушай, — начинает тараторить Вадим, и по фоновому шуму понимаю, что он, скорее всего, в ночном клубе.       Вадим рассказывает о какой-то вечеринке и зовёт меня приехать. Когда я не отвечаю, видимо, выходит куда-то, потому что биты в трубке становятся более приглушёнными, и вкрадчиво зовёт меня:       — Заяц? Ты в порядке?       Меня хватает только на судорожный всхлип, и Вадим тут же реагирует:       — Ты где? Я сейчас приеду за тобой, слышишь? Ты у этого своего? За городом?       Я только жалобно угукаю, потому что чувствую, что меня начинает накрывать. Вадим чертыхается, бормочет что-то, а я плотно прижимаю телефон к уху и жадно вслушиваюсь в шорохи и звуки. Слышу чьи-то голоса, скрип двери, хруст снега под торопливыми шагами, писк сигнализации и хлопок дверцы. Когда Вадим заводит машину, прокашливается и чётко произносит:       — Если ты тепло одет, выходи на улицу и иди в сторону центрального перекрёстка, там есть круглосуточный магазин на заправке, жди меня внутри. Я буду через тридцать минут.       Снова угукаю и отключаюсь. Минут десять отсиживаюсь в ванной, потом иду в спальню. Пока собираюсь, Яша демонстративно меня игнорирует, но стоит мне выйти из комнаты, подрывается следом. Он не пытается остановить меня или сказать что-то — просто неотрывно смотрит сквозь линзы очков и нервно облизывает губы. Одевшись, хватаюсь за ручку двери и, прежде чем ступить в холодную февральскую ночь, оборачиваюсь к Яше. Выражение его лица вводит меня в ступор — в нём по-прежнему нет сожаления, зато явно проступает недоумение: «Неужели ты правда уйдёшь?»       Правда. Ухожу.       Ритмично переступаю ногами, сосредоточившись на этом нехитром действии. Прислушиваюсь к собственному дыханию и стуку сердца, потому что все другие звуки словно исчезли. Всё исчезло. Осталась только затапливающая жалость к себе. Не видя, смотрю на дорогу и просто считаю, сколько шагов я уже сделал.       Четыреста сорок семь до заправки. И ещё двадцать девять до магазинчика. Захожу внутрь, киваю настороженно встретившему меня парню за прилавком и двигаюсь вдоль стеллажей, делая вид, что рассматриваю продукты.       Минут через пять на улице раздается скрежет тормозов, и мгновение спустя в магазин влетает Вадим. Вид у него взъерошенный и… ну очень свирепый. Я бы испугался, если бы не знал, что таким он бывает, когда сильно волнуется. Вадим находит меня взглядом и цепко оглядывает с головы до ног. Подходит вплотную, берёт за подбородок и поворачивает из стороны в сторону голову, пытаясь разглядеть что-то на моём лице. Интересно, что? Следы побоев, что ли? Он серьёзно думает, что Яша мог избить меня? Мне, наверное, стало бы смешно от этой мысли, если бы не было так паршиво. Осторожно освобождаюсь от захвата Вадима и просто молча смотрю ему в глаза. Он вздыхает, берёт меня за рукав куртки и выводит из магазина.       Какое-то время мы едем в полной тишине. Вадим хмурится привычно, и от этого атмосфера в машине донельзя напряжённая. Поездка невыносимо напоминает тот первый раз, когда он забирал меня с Яшиной дачи.       — Что он сделал на этот раз? — спрашивает наконец Вадим, и я шумно сглатываю.       Отворачиваюсь к окну, втянув голову в плечи, и через минуту отвечаю:       — Переспал с какой-то девицей и гондоны использованные на виду оставил.       — Специально, что ли? — Вадим бросает на меня осторожный взгляд.       Пожимаю плечами. Яша не давал мне никаких обещаний. Никогда не обозначал, что у нас отношения, и никогда не клялся в верности. Просто звал меня, когда ему хотелось секса, а я вроде как просто соглашался. Только я ведь с самого начала знал, чем всё это закончится. Знал, что, как бы ни сдерживался, рано или поздно начну влюбляться.       По-другому у меня почему-то не получается.       — Погоди, — напоминает о себе Вадим, когда я так и не отвечаю. — Он что, би?       Становится совсем гадко. Вспоминаю Яшины слова, которые и передаю Вадиму:       — Сказал, что ему без разницы.       Снова, как после первой встречи с Яшей, чувствую себя бездушной куклой, которой просто воспользовались. Яше всё равно, кого трахать. Он одинаково рад любой дырке. Искренне, причём. Какой же я идиот. Внезапно меня накрывает волной отчаянной злости.       — Ты про какую-то вечеринку говорил? — резко поворачиваюсь к Вадиму, заставляя его дёрнуться. — Поехали?       — Уверен? — Вадим хмуро косится на меня, а когда я киваю, вздыхает и на ближайшем съезде с МКАДа разворачивается в сторону центра.

***

      Просыпаюсь от жуткого сушняка. Открываю глаза и цепляюсь пальцами за постель, потому что стены начинают куда-то уплывать, а потолок идёт кругами. Сглатываю сухой ком в горле и прикрываю глаза. Как же муторно. Переворачиваюсь на бок и, убедившись, что меня больше не тошнит, снова открываю глаза. Резко отшатываюсь и тут же об этом жалею, потому что ком опять подкатывает к горлу. Но на другой стороне кровати лицом ко мне лежит Вадим, в которого я чуть не впечатался.       Даже во сне Вадим хмурится. Он полностью одет, только пиджак с галстуком снял. Лежит поверх одеяла, обхватив себя руками за торс. Смотрю на него и понимаю, что до чесотки хочу протянуть руку и коснуться его лица. А ещё лучше — подползти вплотную и крепко прижаться, положив щёку на грудь. Зажимаю ладони подмышками, чтобы сдержать свой порыв, и перекатываюсь на спину. Потом сажусь и в ту же минуту срываюсь с места. Еле успеваю добежать до туалета и склониться над унитазом.       Не знаю, сколько я просидел так, пока меня выворачивало, только в какой-то момент чувствую у себя на лбу сухую тёплую ладонь. В этом нет необходимости, но Вадим убирает мою чёлку, отводя волосы к затылку. Другой рукой придерживает за плечо. Когда чувствую, что рвотные позывы прекратились, сажусь на пятки и, закинув голову назад, встречаюсь взглядом с Вадимом. Он кладёт ладони на мои щёки, подушечками больших пальцев касается глаз, стирая слёзы. Проводит по губам и подбородку, вытирая сопли и слюни, и смотрит с такой… нежностью, что в уголках глаз у меня снова начинает собираться влага.       — Давай в ванную, приведи себя в порядок, — хрипло говорит Вадим. — Я пока завтрак приготовлю.       Выпрямляется, убирает руки и отступает назад. Затылку, упиравшемуся в его бёдра, сразу становится холодно, и по всему телу прокатывается крупная волна дрожи. Встаю и плетусь в душ. Долго стою под горячими струями, раз за разом намыливая тело, и всё никак не могу добиться ощущения чистоты.       Вспоминаю поход в клуб. Как стойко Вадим принял моё желание надраться, как пас меня, пока я отрывался на танцполе, давая телу возможность выплеснуть весь гнев и разочарование. Как терпеливо перенёс потом мою истерику, успокаивая и подбадривая. И зависаю на ощущении его тёплых сильных рук на своём теле, когда он, крепко прижимая меня к себе, тащил по лестнице на третий этаж, а потом раздевал, чтобы уложить в постель. Почему он так заботится обо мне? Зачем ему всё это? Вадиму, который одним взглядом может придавить тебя, словно букашку. Который вообще мало заботится о мнении окружающих и не привык уступать, не говоря уже о проявлении мягкости. Я, конечно, чувствую свою избранность, потому что со мной он совсем другой, но всё же слишком заморачиваюсь этой разницей в его отношении. Не к месту вспоминаю его жену. Интересно, какой он с ней? Позволяет себе проявлять эмоции или молча терпит, сжимая зубы до головной боли?       Выхожу из душа, когда кажется, что кожа с очередным движением мочалки уже слезать начнёт, и сразу ощущаю запах еды. Быстро одеваюсь и спешу на кухню. Вадим сидит за столом в знакомой мне позе, уложив лоб на сцепленные пальцы. Вздыхаю. Это я отрубился и продрых всю ночь, а он, видимо, не выспался толком и мучается сейчас мигренью. Захожу Вадиму за спину и кладу руки ему на затылок. Он мелко вздрагивает, а потом протяжно мычит и опускает голову на стол. Когда заканчиваю свои манипуляции, понимаю, что убирать ладони совсем не хочу. Но Вадим поднимает голову, заставляя мои руки соскользнуть, и медленно разворачивается на стуле боком. Смотрит на меня снизу вверх, и я не знаю, что означает выражение его лица. Почему он такой грустный? Или просто уставший?       — Спасибо тебе, — говорим мы в унисон и синхронно улыбаемся.       У меня неожиданно возникает идея провести день вместе: посмотреть фильм или поиграть во что-то, поэтому пытаюсь уточнить планы Вадима:       — У тебя сегодня есть какие-то дела? — спрашиваю я, садясь за стол и неуверенно косясь на тарелку с омлетом — в желудке всё ещё неспокойно.       — У меня сегодня семейный обед, — отвечает Вадим кисло. — С родителями Виктории.       Ну разумеется. Виктория. Его жена. Которую он возит в Прагу. С родителями которой устраивает семейные званые обеды. И от которой продолжает периодически сбегать в офис.       Киваю и отодвигаю тарелку — есть окончательно расхотелось. В полдень Вадим уезжает к жене, а на следующий день сообщает, что отправляется в командировку на две недели. Его отъезду я даже рад, потому что чувствую, что начинаю слишком вязнуть в его внимании.

***

      Я приезжаю к Петру для планового сеанса и в ответ на звонок неожиданно слышу звонкий заливистый лай. Когда дверь открывается, на меня вываливается бежевый комок, который тут же принимается виться вокруг ног и в итоге прудит приличную лужу. Пётр чертыхается и уносится в сторону ванной, а я опускаюсь на колени и пытаюсь поймать щенка. Золотистый ретривер. Сколько лет я о таком мечтал! Осторожно беру собачатину под передние лапы и поднимаю вверх, разглядывая сначала совершенно счастливую морду, потом круглое пузико. «Ага, девочка», — думаю я, а вслух произношу:       — Как же тебя зовут, принцесса?       — Ванька, — отвечает Пётр, вернувшийся в коридор с тряпкой и присевший рядом с нами, чтобы вытереть лужу.       Прижимаю щенка к себе, и тот тут же изворачивается, пытаясь облизать моё лицо. Ошеломлённо смотрю на Петра: щенок по имени Ваня, серьёзно? Петя, видимо, улавливает моё недоумение, поднимает глаза и, встретившись со мной взглядом, тут же вспыхивает:       — Это не я её так назвал! У неё уже было имя! Лизабет Ванилла Шасс!       Хмыкаю и опускаю голову к щенку. Ну конечно, из трех возможных имён для вариации клички Пётр выбирает то, что похоже на «Ваня». Подсознательно? Типа не можешь отважиться на реального Ивана — заведи себе собаку и назови её «Ванька»? Качаю головой, чмокаю тёзку в нос и иду готовиться к сеансу.

***

      Три раза в неделю я продолжаю делать отцу восстанавливающий массаж. Эти дни совпадают с теми, когда я езжу к команде сценаристов, и пока я по очереди разминаю их спины, невольно прислушиваюсь к весёлому творческому процессу написания сценария для очередной мыльной оперы. Потом пересказываю бесхитростный сюжет отцу, приправляя его приличной долей личного сарказма. Не думал, что могу быть такой язвой, но отец только тихонько посмеивается над моими колкостями.       Он стремительно идёт на поправку. Былой силы в разбитой параличом стороне тела ещё нет, но отец уже встаёт и практически полностью обслуживает себя сам. Он молодец, правда.       Эти тихие вечера, которые я провожу у него, странным образом наполняют меня надеждой, что между нами всё в порядке. Что не было того ужасного года и скандала с моим последующим изгнанием. Мы не говорим об этом, никогда не вспоминаем, только однажды, сидя за столом с вечерним чаем, отец коротко переглядывается с Вероникой и, запустив руку в карман домашних брюк, достаёт оттуда связку ключей. Кладёт передо мной на стол и в ответ на мой недоумённый взгляд поясняет:       — Это от дедовой квартиры. Теперь она твоя.       Я смотрю на ключи. И ничего не понимаю. Отец выгнал меня из дома, когда узнал, что я гей. Наговорил тогда много обидных слов, основной смысл которых сводился к тому, что сына у него нет и, соответственно, на помощь и поддержку мне рассчитывать больше не стоит. Я мог вернуться домой через полгода, когда отец сам ушёл от мамы, оставив ей нашу квартиру, но принципиально этого не сделал. Как только устроился на работу к Вадиму, снял однушку и съехал от Лёшки. Но так больше ни разу и не переступил порог дома, в котором вырос. С мамой мы встречаемся у меня или на нейтральной территории, потому что стоит только мне приблизиться к родному подъезду, я сразу слышу все сказанные в тот день слова и обидный звук пощёчины.       Медленно поднимаю на отца глаза и пытаюсь понять, что означает этот жест. Я прощён? Принят? Отец, видя мою нерешительность, вздыхает и тихо произносит:       — Прости меня.       Такая короткая фраза. И такая мощная.       Наружу разом рвётся вся накопившаяся за последние три года боль. Хочется высказать отцу, что все свои самые глупые ошибки я совершал, когда пытался доказать ему и самому себе, что чего-то стою. Что всё это время отчаянно нуждался в его одобрении и принятии. Что его отказ от меня разбил моё сердце и погрузил на самое дно неприязни к самому себе, что Лёшка, мой верный Лёшка, какое-то время вообще не выпускал меня из поля своего зрения, потому что боялся, что я вскроюсь, — в такую депрессию я впал. Хочу высказать отцу все свои обиды и разочарование, но не успеваю и рта раскрыть, как он опережает меня и говорит:       — Я был не прав.       Знакомьтесь, Русаков Аркадий Иванович. Мужчина-кремень. Человек, который никогда не ошибается. Только что он признался, что был не прав. У меня, наверное, такой охуевший вид, что отец не выдерживает и начинает смеяться. Накрывает ладонью связку ключей и пододвигает ещё ближе ко мне.       — Ремонт за твой счёт. Дедовы книги не выбрасывать. Если нужна будет консультация по электрике или сантехнике, мастеров я тебе подгоню.       Вот и весь разговор. Чёткие инструкции и явный намёк на то, что отказ не принимается. Киваю, забираю ключи и почему-то смотрю на Веронику. Она улыбается мягко, а глаза излучают столько тепла, что я вдруг понимаю, благодаря кому именно отец сменил гнев на милость.       Кажется, я тоже был кое в чём не прав.

***

      Приезжаю к Лёше на следующий день и с порога трясу перед его носом ключами от теперь уже моей квартиры. Он удивляется сначала, а потом верещит от радости за наладившиеся между мной и отцом отношения.       Натка приносит в гостиную Славика, кладёт его на диван между нами и просит присмотреть за ним. Молодой папашка пускается в рассуждения о будущем ремонте, в котором он намерен активно участвовать, а я склоняюсь над младенцем и залипаю: Славке уже три месяца, он подрос и, конечно, ещё пупс, но когда он, сфокусировав взгляд на моём лице, выдаёт беззубую улыбку, сердце моё растекается лужицей. Я сползаю с дивана на пол, нависая над Славиком, вдеваю ему в ладонь указательный палец, за который он тут же цепко хватается, и начинаю выдавать какие-то странные звуки, пытаясь говорить с ребёнком на его языке. Славка гулит, пуская пузыри, и дрыгает ногами, а я впервые за последние пару недель, прошедших после разрыва с Яшей, испытываю умиротворение. Меня словно окутывает пониманием, что я на своём месте и всё идёт так, как нужно. Как задумано.