Найти нужные точки

      В дедову квартиру мы с Лёшкой наведываемся уже в ближайшие выходные. Он отправляет Нату со Славиком к её родителям в Подмосковье, я отменяю своих клиентов, и мы, словно шагнув во временной портал, теряемся на два дня в нашем общем прошлом.       Дед рано овдовел и к одинокой жизни с сыном-подростком оказался не очень приспособлен. Отец быстро смекнул, что быт и многие организационные вопросы после смерти мамы ему придётся взять на себя, и, жертвуя своей юностью, вынужденно резко повзрослел. Отношения между отцом и сыном тёплыми не были — Русаков-младший считал старшего слишком инфантильным и терпения принимать отца таким, какой он есть, у него не хватало. Поэтому, едва окончив школу, он уехал из дома, предоставив деду самому разбираться со своими делами. Какое-то время они практически не общались, но пришлось снова наладить контакты, когда родился я. Почему при всех проблемах в отношениях отца и сына меня все-таки назвали в честь дедушки, я не знаю, возможно, на этом настояла мама — она его как раз искренне любила и восхищалась им.       В детстве дедушка для нас с Лёшкой был настоящим волшебником — он умел на ходу сочинять сказки, из ничего создавать праздник и вмиг поднимать отвратительное настроение. Потом он стал сообщником — ловко покрывал наши с другом проделки, отдувался за нас двоих на родительских собраниях и давал советы по охмурению девчонок. Он забирал нас из школы и, пока мои родители и Лёшкина бабушка добросовестно работали, делал с нами уроки, возил на кружки и секции, угощал леденцами и разной вредной едой и постоянно рассказывал байки. Его дом был настоящей Нарнией, а сам дед — нашим персональным Гэндальфом, с которым, мы верили, возможно всё.       Именно дедушке я рассказал о своей ориентации первому, и именно он утешал напуганного этим открытием шестнадцатилетнего меня, убеждая в том, что ничего отвратительного или неправильного в этом нет, хотя и порекомендовал не торопиться с признанием родителям.       Мы с Лёшкой разбредаемся по квартире и периодически с удивлёнными возгласами бросаемся друг к другу, показывая находки: оказывается, дед сохранил все наши корявые поделки, какие-то письма, молочные зубы и старые фотографии. Кассеты, которые мы слушали вместе, пытаясь привить деду вкус к Нирване и Металлике. Всё это наслаивается на меня воспоминаниями, чувствами, тоской по беззаботному прошлому, когда всё казалось простым и понятным.       В какой-то момент я, сидя на полу в окружении кучи артефактов своего взросления, подтягиваю колени к груди и, уткнувшись в них лицом, начинаю плакать. Дед умер пять лет назад, и только сейчас я в полной мере осознаю, как много с его смертью потерял. Лёшка садится рядом и, обняв за плечи, притягивает к себе. Кладу голову ему на плечо и позволяю себе отдаться оплакиванию детства.       Все выходные мы тщательно разбираем завалы, сортируя то, что: а) непременно нужно сохранить; б) можно кому-то отдать; в) однозначно выбросить. Непосредственно к ремонту мы планируем приступить уже на следующей неделе, и весь воскресный вечер я посвящаю тому, что мысленно рисую дизайн интерьера и составляю список необходимых материалов.

***

      Вадим звонит в понедельник утром, и по раздающимся в трубке звукам я понимаю, что он на вокзале. Женский голос объявляет об отправлении поезда с такой-то платформы такого-то пути, а сам Вадим, немного запыхавшись, кричит в трубку:       — Заяц, есть время сейчас?       Смотрю на часы: первый клиент сегодня, Лариса, у меня в три, поэтому отвечаю:       — Да, есть.       — Лена организовала съёмку оборудования, не хочешь в студию со мной поехать?       — Вадь, — тяну я, обескураженный его приглашением, — я ничего в этом не понимаю.       — Да ладно, потусуемся вместе, Ленка вон по тебе соскучилась.       — Ле-е-енка. — Губы сами растягиваются в улыбке при упоминании стрыгинской секретарши.       — Ну и я тоже, — чуть слышно добавляет Вадим, и моё сердце делает кульбит.       Так и представляю, как он остановился посреди дороги и, опустив голову, пинает мыском ботинка какой-нибудь бордюр. И странно ведь, пока он в командировке, мы продолжаем списываться и созваниваться каждый день, но я признаю, что тоже соскучился по его чисто физическому присутствию в моей жизни.       — Ладно, — отвечаю я мгновение спустя, и Вадим явно облегчённо вздыхает. — Куда ехать?       — Я захвачу тебя, только сначала в офис за машиной заеду. Съёмка всё равно где-то в вашей стороне там.       — Хорошо, — соглашаюсь. — Я дома, жду тебя.       — Вань, — зовёт он, когда я уже собираюсь нажать отбой.       — М?       — Кофе сваришь мне? — хрипло говорит Вадим после запинки.       — Да, конечно, — отвечаю я, отключаюсь и почему-то думаю о том, кому он позвонил с перрона первому: мне или своей жене?       Вадим подъезжает через час и сигналит с улицы. Выбегаю из подъезда и спешу забраться в машину — на улице жуткий дубак, несмотря на календарное начало весны. От Вадима пахнет железной дорогой, сам он уставший, конечно, заросший больше обычного, серые глаза тусклые, но будто загораются при виде меня. Он смотрит на меня так, что в груди становится тепло, улыбается одной стороной рта, забирает из моих рук термос и, открутив крышку, отхлёбывает. Мычит довольно и откидывается на подголовник.       — Устал? — тихо спрашиваю я, просовываю руку между его головой и сиденьем и осторожно массирую затылок.       — Они там все такие тупы-ы-ые, — стонет Вадим, и я смеюсь.       Он делает ещё пару глотков и, передав мне кофе, выезжает на дорогу. Едем мы правда совсем недолго, в ближайшую промзону на какую-то старую фабрику. Я не очень понимаю, что мы тут делаем, до тех пор, пока не попадаем в один из залов с высокими потолками. Вот, оказывается, как творится волшебство под названием рекламная съёмка. Я даже не представляю, какие силы нужно приложить, чтобы организовать весь этот процесс, начиная с имитации магазинных прилавков и заканчивая моделью — колоритным дядькой-мясником.       Я верчу головой по сторонам, заворожённо рассматривая всё, словно декорации в театре, как раздаётся радостный вопль:       — Ванька!       Ого, Лена и правда соскучилась, потому что виснет на мне колбасой и глушит смачным поцелуем в щёку. Вадим ухмыляется и на цыпочках удаляется в сторону съёмочной площадки, явно сбегая от собственной секретарши. Лена тарахтит что-то, а я слежу краем глаза, как Вадим подходит к наблюдающему за съёмочным процессом мужчине. Поздоровавшись, они начинают переговариваться, и в какой-то момент собеседник Вадима отворачивается от сцены так, что я наконец вижу его лицо.       И забываю, как дышать.       Основной свет идёт от софитов, и лицо незнакомца остаётся наполовину в тени, но даже этого мне достаточно, чтобы оценить внешность. Хотя очень быстро я понимаю, что дело не только во внешности. Да, он симпатичный, с отличной фигурой, примерно одного возраста с Вадимом, но от него исходит такая потрясающая энергетика, что я буквально задыхаюсь от желания оказаться рядом. Вадим говорит что-то, и мужчина широко улыбается.       Не понимаю, что со мной происходит. Я бы мог назвать это чувство кармическим узнаванием, если бы разбирался во всём этом чуть лучше, потому что у меня стойкое ощущение, будто я встретил того, кого так долго искал. Если существует любовь с первого взгляда, то это, наверное, она и есть…       — Русаков! — чувствую я ощутимый тычок в плечо и перевожу растерянный взгляд на Лену. — Ты меня совсем не слушаешь! — Скрестила руки на груди и смотрит сердито. — На кого ты так пялишься? — Лена оглядывается через плечо и находит взглядом разговаривающую парочку. — На Стрыгина, что ли? — Поворачивается и выразительно выгибает бровь. — Господи, вы оба неисправимы! — Закатывает глаза и уходит в сторону съёмочной площадки.       — Что? — мямлю я вслед её удаляющейся спине. — Я… Не…       Тут же вспоминаю, как через месяц после начала моей работы у Вадима Лена не выдерживает и припирает меня к стенке с единственным вопросом: чем это мы занимаемся у начальника в кабинете, запираясь на четверть часа чуть ли не каждый день. Она была уверена, что у Стрыгина со мной интрижка, и от её предположения мне тогда стало так смешно, что пришлось поделиться не своей тайной и рассказать, что великий и ужасный босс мучается банальными мигренями. Поверила она, кажется, не до конца, потому что периодически продолжала посматривать на меня подозрительно. А учитывая, какие звуки порой Вадим издавал в процессе массажа и с каким довольным видом выходил потом из кабинета, вывод о том, чем же мы на самом деле там занимаемся, казался неоднозначным. И её реплика сейчас почти отбрасывает меня на год назад, только Лена не знает, что смотрел я не на Вадима.       Вадим в этот момент разворачивается и шарит взглядом по павильону. Находит меня и, махнув рукой, зовёт:       — Ваня, иди сюда!       Вздыхаю и на ватных ногах подхожу ближе. Собеседник Вадима с лёгкой улыбкой заинтересованно на меня смотрит, а у меня от этого взгляда сердце ухает в пятки. Тело покрывается сотнями мурашек, и дыхание напрочь сбивается.       — Познакомься, это Марк. — Вадим кладёт ладонь мне на спину, чуть подталкивая вперёд, и я едва нахожу силы протянуть руку и проблеять:       — Иван.       Марк вежливо пожимает руку, и, прежде чем разорвать контакт, успеваю отметить, что ладонь у него теплая и… очень приятная. Такую точно не хочется выпускать. Никогда.       — Марк — рекламщик, — говорит Вадим, — а его Даня — гений фотографии. Не знаю, где Лена их откопала, но эти парни сделают нам тот-самый-идеальный-каталог!       Я вытягиваю шею, перемещая внимание на съёмочную площадку, и только сейчас замечаю где-то за прилавком рыжую макушку. «Его Даня? — думаю я, ревниво наблюдая за работой «гения», — в смысле «его»? Они братья? Не похожи вроде… То есть…» Осознание накрывает меня многотонной плитой, и я делаю резкий вдох. Перевожу взгляд на Марка и чувствую, как рассыпаюсь осколками от потока той нежности, с которой он смотрит на «своего гения». В растерянности поворачиваюсь к Вадиму и не знаю, что уж он там видит во мне, потому что внезапно хмурится и становится серьёзным. Я только мотаю коротко головой, предупреждая его попридержать любые расспросы, на которые я всё равно пока не знаю ответов, и под его недоумённым взглядом отступаю на шаг назад.       Не понимаю, почему не ухожу тут же, только забиваюсь в самый угол павильона и пристально слежу оттуда за одним-единственным человеком. Нахождение в относительной близости к Марку в какой-то момент начинает причинять физическую боль — под грудиной ломит, а ладони зудят от желания прикоснуться к нему. Я, наверное, понимаю, что испытывал Пётр после похода в театр, потому что именно так я сейчас смотрю на Марка — как на несбыточную мечту, того, кого до дрожи хочу, но, знаю, никогда не смогу заполучить себе, потому что он кажется абсолютно счастливым в отношениях с этим рыжим фотографом.       В какой-то момент меня находит Лена и, присев рядом, начинает заговорщически шептать мне на ухо:       — Данька классный, правда? Он тоже гей, представляешь? Они с Марком вместе, лет пять уже. Мы с Данькой со школы дружим, а я даже не знала про него, прикинь? В него моя подруга лучшая была влюблена. — Лена трещит, совершенно не обращая внимания на мою реакцию, а я продолжаю пристально следить за Марком. — Тихоня тихоней был, — продолжает Лена. — А потом такой приводит Марка на вечеринку и объявляет всем, что это его парень! С ума сойти! Он в него с первого взгляда влюбился, представляешь?!       На этих словах я грустно усмехаюсь — это я как раз могу легко представить, потому что сам вот прямо сейчас переживаю подобное. Со мной никогда такого не было. Чтобы чувствами сразу навылет. Никогда не думал, что могу с первого взгляда влюбиться в кого-то до той степени, чтобы душу рвало в клочья и выть хотелось от безысходности.       Чувствую, что тону в своей отчаянной внезапной влюблённости под бубнёж Лены, и хочу уже собраться с силами и уйти, как тот самый «гений фотографии» звонко хлопает в ладоши и объявляет перерыв.       Лена, оказывается, заранее позаботились о перекусе и, сорвавшись с места, уносится в другой конец павильона. Через пару минут по нагретому софитами сухому воздуху разносится запах полудюжины разных пицц, и все собираются вокруг стола. Колоритный «мясник» с лихо закрученными усами травит байки, Вадим с Марком обсуждают рабочие моменты, Лена сверяется со списком того, что ещё предстоит отснять, и попутно говорит с фотографом об общих знакомых, а я пользуюсь возможностью получше рассмотреть всего Даню, а не только его рыжую макушку. И признаю, что, как бы ни хотелось мне найти в нём изъяны, я этого сделать не могу. Не потому, что он кажется идеальным, а потому, что он… какой-то настоящий. Обезоруживает своими веснушками и неподдельной искренностью. Такие люди, как солнышко в любой компании, сразу притягивают к себе внимание, ничего особого для этого не делая. На Ленкины реплики Даня мягко улыбается и иногда тихо что-то отвечает — сразу видно, что они действительно давно знакомы.       Но моё внимание постоянно возвращается к Марку. Я уже понял, что мне ничего не светит, потому что едва Даня садится за стол, рука Марка абсолютно естественным жестом ложится на его спину и не покидает её всё время перерыва. Это не то, что можно назвать открытой демонстрацией отношений, но они так гармонично смотрятся вместе, что меня начинает съедать зависть. Я понимаю, что хочу так же: чтобы кто-то не прятал меня по дачам, избегая даже банальных поцелуев наедине, а не боялся хотя бы прикоснуться ко мне при всех, чтобы смотрел с бесконечной нежностью, как Марк смотрит на Даню, чтобы… да чтобы просто был в моей жизни человек, который захотел бы назвать меня «своим».       Но весь мой предыдущий опыт вопит о том, что я явно не достоин подобных отношений, ведь ещё ни разу в жизни не испытывал полной взаимности с партнёром. Обычно я отдаю всего себя, а потом собираю по кусочкам, когда меня с моими чувствами в очередной раз выкидывают за борт.       Я никак не могу оторвать взгляда от Марка с его парнем, с едва ли не мазохистским наслаждением отмечая всё новые детали в проявлении их чувств друг к другу. Окончательно меня выносит, когда Даня поворачивается к Марку, чтобы передать слова Лены, а тот протягивает руку и большим пальцем стирает остатки соуса с уголка его губ и тут же, не задумываясь, облизывает. Даня покрывается лёгким румянцем, а я залипаю на багровой отметине на его шее под ухом. От этого простого проявления чужой заботы и от замеченных следов чужой страсти мне так плохо, что воздух в лёгких будто кончается и становится трудно дышать.       Стараясь не привлекать к себе внимания, выбираюсь из-за стола и крадусь в сторону выхода. Здесь почти темно, и я иду скорее по наитию, чем на самом деле вижу куда, поэтому вздрагиваю, когда меня хватают за локоть и останавливают. Разворачиваюсь и встречаюсь с встревоженным Вадимом. Ну разумеется! Верный рыцарь, как всегда, готов прийти на помощь принцессе-в-беде. Только «принцесса» сама не знает, чем ей помочь.       — Вань? — шепчет Вадим и, вглядываясь в моё лицо, теряется ещё больше. — Ванька, ну ты чего? — Он делает шаг, приближаясь почти вплотную, и укладывает ладони мне на щёки.       Я делаю резкий вдох, сдерживая всхлип, и, закусив губу, отвожу взгляд.       — Заяц, — Вадим пытается заглянуть мне в глаза и, когда я закрываю лицо ладонями и все-таки начинаю тихонько выть, выдыхает: — Господи, да что с тобой? — дёргает на себя и крепко прижимает.       Я продолжаю реветь на плече у Вадима — похоже, это становится дурной привычкой — а он просто держит меня в своих руках и осторожно гладит по спине. В его объятиях я чувствую себя важным и защищённым, но понимаю, что давать развитие этим чувствам не имею права, поэтому, сделав глубокий вдох, отстраняюсь. Зыркаю в сторону стола, и Вадим, перехватив мой взгляд, вдруг выдаёт:       — Ты на Марка с Даней так отреагировал?       Я дёргаюсь, предположив, что он обо всём догадался, но Вадим продолжает:       — Прости, я не подумал, что тебе будет больно их видеть, ты же… ну, только недавно с этим своим расстался. Я… — запинается он. — Я не думал, что ты всё ещё переживаешь, ну из-за этого.       Я на секунду зависаю от абсурдной ошибочности предположения Вадима, но быстро понимаю, что так даже лучше: пусть он думает, что мне больно видеть чьи-то другие отношения, потому что мои очередные не сложились. Киваю и говорю ему:       — Я, наверное, пойду лучше. Попрощайся со всеми за меня, ладно?       — Давай я отвезу тебя… — конечно, порывается Вадим, и мне вдруг становится смешно — эта его навязчивая идея вечно возить меня в своей машине…       — Ты здесь нужен, Вадь, — говорю я, слабо улыбнувшись. — Я в порядке, правда. Сейчас доеду до Ларисы, она мне мозги вправит.       — Ох, Ла-а-а-рка, — тянет Вадим, качая головой. — Ты уверен? — он ещё не убеждён в «нормальности» моего состояния и пристально всматривается в лицо.       Я киваю как можно уверенней, угукаю и уже разворачиваюсь уходить, как Стрыгин ловит меня за запястье и тянет на себя. В темноте не могу однозначно прочитать выражение его лица, но что-то похожее было в его взгляде тогда, на кухне, после моей пьяной истерики — что-то вроде смеси усталости и грусти. Вадим очень близко. Тёплый и надёжный. Мне нестерпимо снова хочется прижаться к нему, и в этот момент я сам себя совсем не понимаю. Он всё смотрит и смотрит. И внезапно переводит взгляд на мои губы. На мгновение всего, но этого достаточно, чтобы пустить лаву по моим венам. Господи, да что со мной не так? Я уже боюсь этой своей патологической потребности в любви. Кажется, с ней я только проблем себе наживаю. Потому что готов броситься на любого, кто согласен мне её подарить.       — Позвони, как доберешься, ладно? — хрипло произносит Вадим, отпуская мою руку.       Киваю, и он разворачивается, чтобы вернуться к людям за столом. Смотрю на его спину, перевожу взгляд на сидящих плечом к плечу Марка с Даней и, до боли закусив губу, выхожу из павильона.

***

      Выбегаю на улицу и чувствую, как морозный воздух, поступая в лёгкие, остужает и мои чувства. Достаю наушники, включаю плеер и иду в сторону ближайшей автобусной остановки. Пытаюсь разложить на составляющие, что вообще со мной происходит? Что за оголённая чувствительность такая внезапно? И понимаю, что начинаю запутываться — психоанализ никогда не был моей сильной стороной. Словно насмешка в ушах раздаётся хорошо знакомый проигрыш одной из любимых групп. «О да, — мысленно ухмыляюсь я, — «Гвоздь мне в голову от моего Создателя. Ты дал мне жизнь, так покажи теперь, как жить».       Лариса, как обычно, встречает меня с мягкой улыбкой, но вместо того, чтобы отправить в гостиную, тянет на кухню и заваривает ароматный травяной чай. Я выкладываю ей всё, что пережил сегодня в студии. Вываливаю все страхи, отчаяние. Жалуюсь и в итоге скатываюсь в очередную истерику.       — Ты удивительный, — говорит Лара, ласково перебирая волосы на моём затылке, когда я, уткнувшись в ладони, самозабвенно рыдаю. Кажется, в последнее время я только это и делаю. — Ты умеешь любить, — произносит она с лёгкой грустью в голосе.       — Да какой смысл в моей любви, — скулю я, — если она никому на фиг не нужна.       Лара вздыхает, и я понимаю, что сейчас она скажет ту-самую-фразу, от которой мир сразу станет проще и понятнее.       — Когда же ты поймёшь уже, глупенький? — она осторожно, но ощутимо тянет меня за пряди, поднимая голову вверх, чтобы встретиться со мной взглядом.       — Что пойму? — всхлипываю я и тут же начинаю икать.       Лариса вздыхает, поднимается, чтобы налить мне стакан воды, и, наблюдая, как я пью, уверенно произносит:       — Что вся твоя любовь прежде всего нужна тебе самому.