Найти нужные точки

      Мы возвращаемся в зал и проходим к мату, на котором работали. Вадим жестом просит лечь на пол, но я уговариваю начать с него. Понимаю, что это только отсрочит мой неминуемый позор, но зато даст время хоть немного подготовиться.       Пока работаю, ко мне пару раз подходит ассистент и указывает на ошибки. Показывает, как правильно, я повторяю его движения и по одобрительному мычанию «клиента» понимаю, что всё делаю верно. Как ни пытаюсь продлить практику, время меняться с Вадимом местами всё-таки приходит, и я, тяжело вздохнув, опускаюсь на мат.       Первое прикосновение вызывает щекотку, и я рефлекторно дёргаю ногой. Вадим, разумеется, крепким захватом удерживает ступню и, стоит ему чуть сильнее надавить на местечко под большим пальцем, как я чувствую, что начинаю плыть. Он продавливает разные точки такими уверенными и чёткими движениями, что у меня ни секунды не остаётся, чтобы перевести дух. Чувствую, что стопа буквально горит от прикосновений, и этот жар волнами прокатывается по ноге, концентрируясь ровно в паху. Отлично, Русаков! Только твоего стояка тут не хватало…       Поджимаю на ноге пальцы в надежде сдержать поток бегущих от ступни волн возбуждения, но Вадим с нажимом проводит костяшками по подошве и шипит:       — Не зажимайся.       Резко втягиваю воздух и зажмуриваюсь. Буквально горю и чувствую, что поднимается у меня не только температура. Вадим ещё раз бегло проходится пальцами по стопе и переходит на другую ногу. Концентрируюсь на собственном дыхании и пытаюсь думать о чём-то мерзком, чтобы сбить возбуждение. Помогает слабо. Такое ощущение, что у меня вот-вот пар из ноздрей повалит. Как ни пытаюсь сдерживаться, всё же выстанываю тихое «блядь», когда вишенкой на торте чувствую лёгкое касание пальца по внешней стороне стопы: оно начинается от пятки и заканчивается у кончика мизинца.       — М? — спрашивает Вадим и осторожно опускает на пол мою ногу. — Ты что-то сказал?       Он перемещается выше и пытается заглянуть мне в лицо. Мне кажется, я такой красный, что он сразу обо всём догадается. Но Вадим не догадывается. Он хмурится и прикладывает ладонь к моему лбу.       — Да ты весь горишь! — восклицает он.       Его обычно тёплая ладонь кажется прохладной по сравнению с моей кожей, и я понимаю, что у меня действительно поднялась температура. Тыльной стороной кисти Вадим трогает мои щёку и шею, и мне совсем не нравится озабоченность на его лице.       — Вставай! — командует он.       В ужасе округляю глаза и, мотнув головой, протестующе мычу.       — Вань, не дури, — сердится он. — Тебя в медпункт нужно отвести.       — Не могу, — шепчу я и, понимая, что в любом случае придётся объясниться, признаюсь: — У меня очень чувствительные ступни. А ты только что минут десять стимулировал на них точки.       Вадим сидит на коленках сбоку и, низко склонившись, всё ещё заглядывает мне в лицо. Вижу, как постепенно на него снисходит понимание, и получаю странное:       — Оу. — Он пару раз моргает и выдаёт не более осмысленное: — Эм…       — Просто дай мне пять минут.       — Хорошо, я тебя в фойе подожду, — говорит он, встаёт и направляется к мастеру. Объясняет ему что-то, машет в мою сторону рукой и выходит из зала.       Я прикрываю глаза и выжидаю. Тёплые волны всё ещё гуляют по телу и постепенно затихают. Когда мне кажется, что возбуждение спало, осторожно поднимаюсь с мата и оцениваю своё состояние. Меня знобит и мелко потряхивает. Голова сильно кружится, и пока иду к выходу, даже выставляю вперёд руки, опасаясь, что упаду. Практически вываливаюсь из зала, и Вадим едва успевает поймать меня.       — Оп-оп! — восклицает он, придерживая меня за талию. Вглядывается в лицо и командует: — Давай-ка сразу в номер.       Чувствую дикую слабость. Ноги подкашиваются, и я не понимаю, от чего такая резкая перемена состояния. Да, я ещё в пятницу чувствовал себя неважно, но не думал, что всё обернётся настолько серьёзно. Да даже каких-то пару часов назад всё было в относительном порядке!       Вадим практически на себе дотаскивает меня до номера и аккуратно сгружает на кровать.       — Сейчас вернусь, ладно? — говорит он, убирая от моего лица волосы. — За врачом схожу.       Накрывает еще одним одеялом и уходит. Не знаю, где он собрался искать врача. Даже наличие в санатории медпункта не подразумевает присутствие в нём медперсонала в воскресенье вечером.       Но Вадим не был бы Вадимом, если бы не добился своего: минут через пятнадцать он приходит и действительно приводит с собой статную женщину в белом медицинском халате. Врач внимательно осматривает меня, задаёт вопросы, на которые я, еле ворочая языком, отвечаю, записывает на листочек схему лечения и уходит. Вадим внимательно изучает рецепт, вздыхает и оценивающе смотрит на меня.       — Я сейчас за лекарствами съезжу. Ты как? Продержишься?       Мне становится смешно: опять я в беде, а Вадим меня спасает. Выглядит он при этом таким серьёзным, будто у меня не просто ангина, а что-то неизлечимое. Киваю головой и через мгновение остаюсь один. Только начинаю проваливаться в дрёму, как Вадим возвращается. Кладёт пакет из аптеки на тумбочку, оглядывает комнату и хмуро пялится на пустой графин.       — Чёрт. Воду забыл купить. Я быстро, ладно? Возле столовки киоск был вроде, — выпаливает он и снова уходит.       Подтягиваюсь на постели, прислоняясь к спинке кровати, и начинаю рассматривать лекарства. Взгляд цепляется за продолговатый тюбик. Жаропонижающее с витамином С. Беру его в руки и бездумно читаю название. Это же витаминка, верно? Ничего же не будет, если я съем одну? Откручиваю крышку, вытряхиваю плоский кругляшок себе на ладонь и закидываю в рот.       Вадим заходит в комнату ровно в тот момент, когда я руками пытаюсь остановить поток рвущейся изо рта и носа пены. Он замирает у порога, бросает взгляд на тюбик с лекарством и стремительно подходит.       — Блядь, Русаков! — Он подставляет ладонь под мой подбородок. — Выплёвывай давай!       Я сплёвываю то, что осталось от витаминки. Вадим ловит всё ещё шипящий кругляш и идёт в санузел.       — Это вообще-то надо в воде растворять, — говорит он, наливая в стакан воды из принесённой бутылки. Ставит его на тумбочку, а сам садится на край моей кровати и бубнит: — Как ты вообще жив до сих пор остался, не пойму?       — Вашими стараниями, Вадим Сергеевич, — отбрыкиваюсь я, чувствуя, что опять заливаюсь краской.       — Угу-м. Поговори мне ещё. Так. — Он протягивает руку к листочку и сверяется с инструкциями врача. Выдаёт мне лекарства, растворяет в воде жаропонижающее и, пока я пью, говорит: — Тебе, конечно, лучше отлежаться сейчас. Останемся тут ещё на пару дней?       Делаю последний глоток, вытираю рот тыльной стороной кисти и киваю — совершенно не представляю, как смогу куда-то ехать в таком состоянии. Лишь сетую, что курс не удалось закончить.       — Там только на голове точки остались, — отвечает Вадим, подбадривающе лохматя мне волосы. — В этом ты у нас и так мастер, м? — Подмигивает и встаёт с кровати. — Давай отдыхай, я посмотрю, можно ли будет ужин в номер принести.       Весь вечер чувствую себя принцессой, но честно признаю, что забота Вадима мне приятна. Как всегда, впрочем.       На следующий день мне становится хуже. Горло опухает так, что глотать больно. Температура держится в пределах нормы только за счёт жаропонижающих, которые не особо эффективны против боли. Вадим заставляет меня полоскать горло, сбрызгивает воспалённые миндалины какой-то дрянью и кормит меня чуть ли не с ложечки. Я купаюсь в его внимании и не понимаю то ли мне кажется, то ли прикосновения Вадима действительно становятся более продолжительными, а взгляды более пристальными. Он смотрит на меня с такой задумчивой печалью, что становится неуютно. Кажется, что Вадим серьёзно о чём-то размышляет, и я не уверен в том, что результат этих размышлений мне понравится.       Во вторник утром я понимаю, что ещё один день наедине с Вадимом не выдержу. Или оттолкну его снова, наговорив глупостей, или признаюсь в том, что хочу большего.       Поэтому прошу отвезти меня домой.       В машине мы синхронно зависаем при виде забытого на подставке термоса с кофе, переглядываемся и начинаем хохотать. Отсмеявшись, Вадим опять смотрит на меня этим долгим пронзительным взглядом, от которого внутри всё переворачивается. Протягивает руку и гладит меня по щеке. Так нежно, что я едва не скулю. Убирает свою ладонь быстрее, чем мне хотелось бы, и заводит машину.       Когда мы останавливаемся возле моего подъезда, я забираю с заднего сиденья рюкзак и поворачиваюсь к Вадиму, чтобы поблагодарить, но он говорит первым:       — Побыть с тобой?       «Да», — проносится в голове.       — Нет, — отвечаю я. — Спасибо, ты и так со мной возишься постоянно. Столько времени у тебя отнимаю.       — Не говори так, — серьёзно произносит Вадим. — Ты… Я… — качает головой и отводит взгляд. — Выздоравливай, ладно? И обязательно звони, если что-то будет нужно.       Киваю и выползаю из машины. Под стук бешено колотящегося сердца смотрю, как Вадим выезжает со двора, и пытаюсь угадать, что же он собирался сказать.

***

      О билетах в театр сообщаю Петру, когда звоню ему в среду, чтобы отменить сеанс. Он удивлён, но с радостью соглашается, странно хмыкнув, когда услышал название спектакля. Тут же звоню Ванечке и договариваюсь о встрече в субботу.       Потом звоню Ларисе, сообщаю, что заболел ангиной и пока не могу приехать. Она, как всегда, раскладывает всё по полочками одним убийственным вопросом:       — Чего ты боишься сказать?       — В смысле? — Я, конечно, сразу догадываюсь, к чему она клонит, но пытаюсь отсрочить свой ответ.       — Так боишься в чём-то признаться, что ангину заработал… Вань?.. — начинает она, но я перебиваю:       — Я понял. Я знаю. Да, ты права. Но… Я не могу. Не могу.       Лариса молчит. Потом вздыхает и, пожелав скорейшего выздоровления, отключается.       А я зависаю возле телефона и думаю, что да, я до ужаса боюсь признаться Вадиму в том, что вижу в нём больше, чем друга. Лучше буду каждый месяц болеть ангиной, чем расскажу ему и разрушу нашу дружбу.

***

      К субботе чувствую себя гораздо лучше. Всю неделю под строгим контролем Вадима очень старательно лечился, чтобы не дать моему плану провалиться.       Мы встречаемся с Ванечкой в метро и выходим на улицу, где нас уже ждёт Пётр. Ни одному из них я не говорил, что нас будет трое, и сейчас умиляюсь их растерянности при виде друг друга. Знакомлю их и отмечаю, что рукопожатие явно затягивается. У Петра абсолютно ошарашенный вид, и в ответ на Ванечкино «приятно познакомиться» на его щеках тут же проступает румянец. Они всё ещё пожимают руки, и Ваня оборачивается на меня с немым вопросом в глазах. Улыбаюсь в ответ и едва пожимаю плечами. Прищурившись, он сканирует меня взглядом, и я ободряюще киваю. Ванечка возвращает внимание Петру и лучезарно ему улыбается. На минуту мне кажется, что мы Петра сломали: он не сводит взгляда с Ванечки и только часто моргает. Но наконец-то делает глубокий вдох и, кивнув, разрывает контакт.       Мы идём к театру знакомыми переулками и скверами, практически зажав Ванечку между нами. А тот внезапно оказывается эрудитом. Он всю дорогу трещит о том или ином здании, говорит о живших в них знаменитостях так, будто соседские сплетни пересказывает, и постоянно кого-то цитирует. Потрясающий мальчик! В какой-то момент Ванечка вырывается немного вперёд, и Пётр поворачивается ко мне с растерянным видом. Я протягиваю руку и молча сжимаю его плечо.       В воздухе пахнет весной. И любовью. Если кто и сумеет пробиться к сердцу Петра и заставить его принять себя, так это Ванечка.       Понимаю, что мой план начинает срабатывать, когда в театре Пётр ухаживает не за мной. Хмыкаю и сам сдаю свою куртку в гардероб. В зале усаживаем Ванечку посередине, и весь спектакль краем глаза слежу за его реакцией, иногда наталкиваясь на такой же изучающий взгляд Петра. Ванечка кажется таким же впечатлённым, как и я в первый раз. И какое-то время после выхода из театра молчит. Потом начинает говорить. Сбивчиво. Эмоционально. Вижу, как загораются в ответ на его реплики глаза Петра, и вот они уже вместе обсуждают спектакль, в особенности сюжет. И тут Пётр признаётся, что принимал участие в написании сценария к этой постановке. И даже указан на афише в качестве соавтора. От его заявления мы с Ванечкой резко тормозим и застываем на месте. Переглядываемся недоумённо, и я пожимаю плечами, мол, ничего об этом не знаю. Я действительно не в курсе: я и афишу-то толком не читал, пробежавшись только по именам неизвестных мне актёров, а если бы и обратил внимание на авторов сценария, фамилии Петра я всё равно не знаю.       Ванечка поворачивается к Петру и восторженно выдыхает:       — Да ладно!       Пётр краснеет от смущения, дёргает головой, и Ванечка, подхватив его под локоть, начинает заваливать вопросами.       Мы приходим в то же кафе, куда я приводил Петю в прошлый раз. Занимаем столик, и я как никогда чувствую себя третьим лишним. Потому что общаются эти двое абсолютно самозабвенно, не замечая ничего вокруг. Даже меня. В какой-то момент делаю вид, что читаю сообщение, и с напускным сожалением говорю, что мне нужно уйти. Ванечка поднимается вслед за мной, но Пётр абсолютно инстинктивно хватает его за запястье, молчаливо прося остаться. Ваня, закусив губу, опускается на стул и стреляет в меня своим оленьим взглядом. Так, с этими двумя, кажется, всё понятно.       — Приятного вечера, — говорю им на прощание и ухожу.       Перед выходом оборачиваюсь, чтобы ещё раз посмотреть на оставленную мной парочку, и отмечаю, что Пётр пересел на соседний с Ванечкой стул и, склонившись очень близко, говорит ему что-то на ухо. Также я отмечаю, что своей руки с Ванечкиного запястья он не убрал.