Найти нужные точки

Запасная шапка

      «Только не это!» — думаю я, с ужасом рассматривая смятую в плоский блин шляпу фокусника, из которой буквально через пятнадцать минут мне предстоит вытаскивать букет цветов, длинную-предлинную веревочку и настоящего живого зайца.       Кто же мог подумать, что изящный кульбит, совершенный мной на корке льда во дворе школы, и приземление на рюкзак, в который я сложил реквизиты для моего номера, приведет к таким последствиям? Хорошо, что кролика нес не я, а Лешка, иначе… Сглатываю и потираю ушибленный копчик, думая о том, что я еще легко отделался. Только вот шляпа — в хлам, а запасной у меня нет.       Судорожно оглядываюсь по сторонам, думая, чем бы можно было ее заменить. На ум приходит только Лешкина шапка-ушанка, но она никак не вяжется с моим образом фокусника: классическим фраком, зализанными назад волосами и нарисованными двумя загогулинами усами.       Кролик копошится в клетке на полу и с ним все в порядке. Цветы примялись слегка, но что случится с пластмассовым букетом? Все остальные атрибуты тоже вполне целы, и я решаю во что бы то ни было отыграть свой номер. В конце концов, я сам вызвался участвовать в новогоднем представлении.       Мини-спектакль уже подходит к концу, а у меня еще нет решения. Вижу Лешку, который топчется сбоку от сцены и выполняет роль суфлера, подсказывая нерадивому старшекласснику его реплики.       — Лёшка! — зову его громким шепотом. — Лёх!       Он оборачивается, и я машу ему испорченной шляпой. Тут же подбегает ко мне и выхватывает ее у меня из рук.       — Ой, блин, — бормочет он растерянно. — Погоди-ка… Где-то я такую недавно видел.       Лёшка поднимает на меня взгляд, и мы синхронно выдыхаем:       — Пушкин!       В кабинете литературы и русского у учительского стола стоит бюст Александра Сергеевича, и в начале этого учебного года на нем появился классический цилиндр. Не примерил его только ленивый, но интерес к головному убору быстро иссяк, и с тех пор он так и пылится на гипсовой голове великого поэта.       Лешка пихает мне в руки мою шляпу и срывается на выход из актового зала. Жиденькие аплодисменты зрителей заставляют меня вздрогнуть, и я в панике смотрю, как старшеклассник на сцене довольно кланяется, а дежурные сдвигают к центру плотные портьеры. Сердце от волнения стучит где-то в горле. Два ученика из параллельного уже выносят на сцену стол. Он покрыт скатертью, за которой я буду прятать все свои «секретики», главный из которых — клетка с кроликом.       Кое-как отдираю от шляпы двойное дно и на дрожащих ногах поднимаюсь по ступенькам. Раскладываю атрибуты по местам и дергаюсь, когда Машка, ведущая новогодней программы, просовывает голову между шторинами и шипит:       — Русаков! Ты готов? Объявлять тебя?       Судорожно мотаю головой и вытягиваю вперед растопыренную пятерню, мол, пять минут еще. Машка раздраженно фыркает и исчезает. Сердце уже готово выпрыгнуть из груди, когда на сцену на полной скорости влетает Лешка и подбрасывает вверх цилиндр.       Ловлю его, кое-как запихиваю внутрь кролика с веревочкой и цветами и едва успеваю прикрыть все помятым вторым дном, как Маша представляет меня и объявляет мой номер. Портьеры раздвигаются, и я забываю обо всех волнениях, полностью погружаясь в процесс создания волшебства из воздуха. Зал синхронно охает и ахает, следя за моими ловкими руками. Длинная веревочка все вьется из шляпы фокусника, игральные карты чудесным образом исчезают в моих руках и появляются за ухом, цветы вызывают восторг, а уж настоящий живой кролик и вовсе оценен по достоинству радостными девчоночьими визгами.       В конце номера я под бурные овации кланяюсь и одной рукой прижимаю к груди кролика, а второй отработанным жестом артистично надеваю на голову цилиндр.       «Благодарю вас, Александр Сергеевич, — думаю я, — запасная шляпа сработала на «отлично».

Секрет дедушки

      Ключ в замке поворачивается, и в квартиру заходит дедушка. Я сижу на диване в гостиной и пока только слышу доносящиеся из прихожей шорохи и шаги.       — Ваня? — зовет он, видимо, заметив мои ботинки и куртку. — Ты дома?       Я неопределенно мычу и поглубже прячу лицо в колени.       Шаркающие шаги приближаются и через минуту на голову опускается большая ладонь.       — Ты чего так рано? — мягко спрашивает дедушка. — И где Лёшка?       «Лёшка» — эхом проносится в голове, и глаза снова наполняются влагой. Шумно втягиваю носом, но не могу сдержаться, и на выходе тоненько скулю. Получается так жалобно, что самому противно. Диван рядом со мной проминается, и на плечи ложится тяжелая рука.       — Ванюш, что-то случилось? Вы поссорились, что ли?       Мотаю головой и начинаю откровенно реветь. Мы не ссорились. Просто вчера на новогодней школьной дискотеке, когда увидел, как Лёшка флиртует с девчонкой из параллельного класса, я вдруг кое-что про себя понял. И это до усрачки напугало.       — Ну, ну, — утешает дедушка, привлекая меня к себе. — Наверняка из-за ерунды какой-то сцепились, м? Помиритесь быстро, Новый год же скоро!       Дед большой и уютный. Говорит низким бархатистым голосом. Пахнет своей трубкой, которой попыхивает иногда, устроившись на колченогом табурете на балконе. Он прижимает меня, слегка покачивая, гладит по волосам, и я, уткнувшись носом ему в грудь, постепенно заряжаюсь от него спокойствием.       Секрет счастья для дедушки прост: постоянно учиться чему-то новому, заниматься любимым делом и всегда быть честным. Но именно последний пункт мне сейчас не под силу.       — Деда, я, кажется, влюбился, — говорю я, когда успокаиваюсь и перестаю икать.       — Это же прекрасно! Или, погоди… — Он за плечи отстраняет меня и заглядывает в глаза. — Вы с Алексеем даму сердца не поделили?       Почему-то вдруг улыбаюсь: эти дедовы старомодные словечки.       — Немного не так, — отвечаю и чувствую, как глаза опять наполняются влагой.       — А как?       — Скорее мы с «дамой» не поделили Лёшку. — Нижняя губа начинает дрожать, и по щекам вновь бегут слезы.       Проходит минута, прежде чем дедушка понимает смысл сказанных мной слов.       — Ох, детка, — шепчет он и притягивает меня к себе. — Как же так?       — Я не зна-а-аю, — вою я. — Что теперь будет? Я попаду в ад?       — Что? — Дед отстраняется и пытается встретиться со мной взглядом, но мне жутко стыдно, и я отворачиваюсь. Наконец он ловит мое лицо и заставляет смотреть на себя. — Никто не попадает в ад из-за любви, слышишь? — говорит он непривычно твердо.       — Тогда почему мне так страшно? — шепчу я, едва успокоенный его уверенным тоном.       Меня не удивляет тот факт, что дед не стал возмущаться моей неправильной любовью. Я знаю, что он — единственный, кто способен помочь мне разобраться в себе, потому что попытается понять и никогда не осудит. Его вера в нас с Лёшкой безгранична, и для меня именно дед — самый близкий на свете человек. После Лёшки, разумеется. Только продолжит ли друг со мной общаться, если узнает о чувствах, которые я к нему испытываю. Страх накатывает на меня волной, и я содрогаюсь при мысли о том, что Лешка может отвернуться от меня.       Дед стирает влагу с моих щек и смотрит с такой грустью, от которой в груди все переворачивается.       — Это сейчас тебе страшно, — говорит он. — Потому что перед тобой стоит выбор: дружба или любовь. И ты пока не уверен, чем готов рискнуть. Поэтому дай себе время. Не торопись с признаниями, не гони лошадей. А когда придет время, тогда и выбор станет очевидным.       — Как я узнаю, что время пришло?       — Почувствуешь. Это ни с чем не спутать. Лёшка или кто-то другой, кто готов будет принять тебя и твою любовь и кто в ответ сможет любить тебя так же сильно, — ты просто поймешь, что это твой человек, с которым ты захочешь разделить свою жизнь. Уверен, ты ни за что не пропустишь такое.       Дедушка ласково улыбается, а я делаю глубокий вдох и окончательно успокаиваюсь.       Мне просто нужно время, чтобы разобраться в себе и своих чувствах.

Корпоратив

      — Русаков! — вопит Лена. — Следующий фант — твой!       Ваня закидывает назад голову, всем видом говоря «о нееееет», но уже в следующий миг встает с диванчика и направляется к столу, на котором лежит чья-то шапка-ушанка. Слежу из своего угла, как он запускает руку в шапку и достает из нее бумажку. Разворачивает, читает и всплескивает руками:       — Вы серьезно?! Кто это написал вообще?       Он вертит в руках клочок бумаги, словно на нем написано авторство задания, но Лена резво подлетает к нему и отнимает фант. Пробегает глазами по строчкам и прыскает в ладонь. Я не слушаю, когда она зачитывает задание вслух, и лишь краем сознания улавливаю взрыв хохота. Все мое внимание приковано к Ване. Он стоит, опершись бедром о стол, и с обреченным видом теребит пальцем нижнюю губу. Этот жест почему-то завораживает. Смаргиваю и отступаю к выходу. Пусть развлекаются. Заслужили.       Пока иду в свой кабинет, расслабляя на ходу тугой узел галстука, думаю о том, что следует выписать секретарше дополнительную премию — с организацией новогодней вечеринки, первого корпоратива в нашей компании, она справилась на «отлично».       Не зажигая в кабинете света, скидываю пиджак и сажусь в кресло. Чувствую зарождающийся приступ мигрени и, прикрыв глаза, опираюсь лбом о сцепленные в замок руки. Не знаю, сколько сижу так, волнами улавливая отголоски веселья, только в какой-то момент слышу, как дверь кабинета приоткрывается, и через мгновение на шею ложатся знакомые теплые пальцы. Слегка массируют затылок, и я замычав в предвкушении, опускаю голову еще ниже. Ваня усиливает нажим и отточенным движением снимает болезненный спазм. Задерживается руками на моей шее, просто обнимая ладонями сзади, а мне хочется попросить его, чтобы он вообще никогда не убирал их.       Ваня проводит руками от затылка до плеч и отстраняется. Чувствую, как он садится на край стола, и хмыкаю про себя: никому другому не позволил бы подобной фамильярности, но Ваньке можно. Ему я почему-то вообще разрешаю слишком много.       Поднимаю голову и встречаюсь с его сочувственным взглядом.       — Полегчало? — спрашивает он и, поерзав на столе, задевает бедром мой локоть.       Знаю, что ненамеренно, но в следующий миг, когда он отстраняется, испытываю что-то вроде досады. Киваю в ответ и, откинувшись на спинку кресла, рассматриваю его. Свет от уличного фонаря, расположенного прямо напротив окна, попадает в кабинет через жалюзи, отчего расчерчивает все помещение контрастными полосами. Ваня тоже весь полосатый, и я отмечаю, что это… красиво?       — Что там выпало тебе на фантах? — спрашиваю я, вдруг вспомнив выражение его лица, когда он ознакомился с заданием.       Ваня пожимает плечом и улыбается как будто немного смущенно.       — Нужно было признаться в любви к кому-то из сотрудников, — отвечает он, выгнув бровь.       — О! — Я действительно заинтригован. — И кому же в итоге повезло?       — Тебе, разумеется! — фыркает он, всплеснув руками.       С минуту смотрит на меня так серьезно, что я забываю, как дышать. А потом начинает хохотать.       В этот момент я незаметно перевожу дыхание и понимаю, что в ближайшее время опять сбегу в командировку. Или спонтанно сорвусь в путешествие с Викой. Потому что опять слишком остро принимаю желаемое за действительное.

Няньки на час

      Захлопываю дверцу микроволновки и, выбрав программу разогрева, нажимаю на большую круглую кнопку «старт». Упираюсь руками в столешницу и, склонив голову, наблюдаю, как на стеклянной тарелке вокруг своей оси проворачивается особый обед для нашего гостя.       Сквозь гудение прислушиваюсь к звукам в гостиной и не могу понять, нравится мне то, что долетает до моих ушей, или нет.       Микроволновка дзынькает, и «экран», в который я так увлеченно пялился, гаснет, сообщая, что развлечение окончено. Достаю мисочку с супом и присоской на дне закрепляю ее на барной стойке. Пора звать его величество Вячеслава Алексеевича обедать.       Подхожу к гостиной и замираю в дверях. Сидящий на коленях Вадима Славик тычет пухлым пальчиком в книжку с плотными картонными страницами и, дождавшись от него названия очередного предмета, подтверждает своим «дя» и переходит на следующую картинку. В свои год с небольшим этот пупс умеет говорить «мама», «папа», «неть», «дя», «дядя» и «дядя Адя», то есть — Вадя.       М-да…       Когда Вадим успел так очаровать его — ума не приложу. Они видятся-то не так часто, но факт есть факт — книжки читают с Вадимом, а обед разогревать отправляют меня.       Пока я стою, незамеченный, в коридоре и исподтишка наблюдаю за ними, не могу не признать, что ребенок Вадиму очень идет. Да и вообще дети влияют на него магическим образом: стоит любому из них появиться в поле его зрения, как складка между бровей разглаживается и обычно суровое выражение лица смягчается. Думаю, Вадим был бы прекрасным отцом. Он не сюсюкает, никаких «би-би» и «гав-гав», пока они со Славиком рассматривают картинки в книжке. Никогда не дает пустых обещаний, и слово свое держит четко. Как выяснилось, дети ценят это даже больше, чем взрослые.       Тихонько захожу в комнату и сажусь рядом с ними. Вадим тут же реагирует и, повернув голову, машинально целует меня в губы. Всего лишь коротенький чмок, но мне в щеку тут же прилетает звонкий шлепок, за которым следует категоричное:       — Неть!       — У-у-у, — тяну я, выгибая бровь. — У меня, кажется, мужика из-под носа уводят.       Вижу, как у Вадима дергаются уголки губ, но улыбку он сдерживает. Вместо этого пересаживает насупившегося Славика боком и заглядывает ему в глаза.       — Слав, — произносит он серьезным тоном. — Давай договоримся, что никогда не будем никого бить по лицу! Это неприятно.       Славик, задрав голову вверх, смотрит на Вадима, и нижняя губа у него обиженно оттопырена и вот-вот задрожит. Но Вадим предупреждает зарождающуюся истерику внезапным, но искренним признанием:       — Я тебя люблю, — говорит он, — и Ваню тоже люблю, поэтому никому не разрешу обижать ни тебя, ни его. Понимаешь?       Славка бросает на меня быстрый взгляд и тут же снова смотрит на Вадима. Вздыхает тяжко и решительно кивает.       — Ну вот и отлично! — радуется Вадим. — А теперь давай обнимем Ваню и пойдем обедать.       Славик неуклюже карабкается по Вадиму и перебирается ко мне на колени. Тянет руки и крепко обнимает за шею. В ответ подхватываю его под попу и, переместив на бедро, встаю вместе с ним и направляюсь на кухню. Слышу, что Вадим идет за нами следом и только жестом прошу его отрегулировать барный стул под рост ребенка. Усаживаю его и сам устраиваюсь рядом, а Вадим обходит стойку и размещается напротив нас. Покормить удается без проблем — чего-чего, а есть Славик любит, и после мы втроем вовращаемся в гостиную, где Вадим включает оставленную Натой видеокассету с мультиком на строго регламентированные пятнадцать минут. Славик стягивает на пол большую подушку и плюхается на нее сверху, а мы устраиваемся позади на диване.       Вадим закидывает руку мне на плечо и, притянув ближе, утыкается носом в висок. Потом невесомо целует, но не отстраняется, и я чуть перемещаюсь, чтобы, поджав под себя ноги, вписаться в него всем телом.       — Как у тебя получается так хорошо с детьми ладить? — спрашиваю, пока наблюдаю за белобрысой макушкой сына моего лучшего друга. — Откуда ты столько стишков-то знаешь?       — У меня же три младшие сестры, — напоминает Вадим. — Пока они выросли, Чуковского с Маршаком наизусть выучил.       — У вас не такая большая разница в возрасте вроде. — Вспоминаю летнюю поездку к маме Вадима в Смоленск, где познакомился со всеми его сестрами, и в груди разливается тепло.       — Ну как? — уточнает Вадим. — Это с Мариной три года, а с мелкими — семь лет. Просто им всего два было, когда отец умер, пришлось матери с девчонками помогать. Возился с ними, сначала в садике, потом в школе. Ну и как-то прицепились все эти стишки, пословицы… А сколько мы с ними всяких поделок переделали!       В голосе слышатся ностальгические нотки. Знаю, что это было непростое время для семьи Вадима, но они справились. Правда, кое-кто заработал в процессе гиперответственность и глубокую вертикальную складку на лбу, но мы над этим работаем. Задираю голову и целую колючую от щетины челюсть.       — Ты был бы прекрасным отцом, — озвучиваю свои недавние мысли.       — Ой, нет! — с улыбкой отзывается Вадим. — Мне моих задрыг хватило. И Славика вот теперь на пару часов в неделю.       — То есть ты никогда не задумывался о собственном ребенке?       — Нет, — отвечает уверенно. — К тому же у меня есть ты.       — Эй! — Пихаю его локтем в живот. — Что ты хочешь этим сказать?       — Только то, что мне есть, о ком заботиться.       — Люблю тебя, — шепчу и тянусь за поцелуем.       Мультфильм заканчивается, и Славик выразительно зевает. Вадим подхватывает его на руки и идет в спальню укладывать на дневной сон. Ната попросила присмотреть за ним всего час пока она бегает по магазинам за новогодними подарками, но мы разрешили ей не торопиться.       Совершенно неожиданно из спальни начинает доноситься пение. «Колыбельная, — проносится в голове, — он поет ему колыбельную». В груди становится тепло-тепло, а на глаза внезапно набегают слезы. Я замираю и прислушиваюсь к глубокому голосу. Совсем скоро он стихает, и Вадим возвращается ко мне.       — У тебя красивый голос, — говорю совершенно искренне, когда он садится рядом. Нежность плещется через край, когда вижу его смущение, и на порыве прошу: — Споешь еще раз? Для меня.       Вместо ответа Вадим целует.