... И взгляд в будущее — это любовь

Солнце было таким ярким, что смотреть в окна казалось невозможным. Просто в доме было темнее, здесь всегда было так, ремонт нисколько не изменил эту особенность, окна-то оставались по-прежнему узкими, небольшими. Их обновила чистка и краска, но свет они пропускали не слишком охотно даже без штор. Берлога. Медвежья берлога. Не слишком тёмная и мрачная, но поглощающая излишний свет. Перепланировка во многом стала причиной появления тёмных коридоров, но там свет был нужен совсем не так, как в жилых комнатах, искусственное освещение помогало не тыркаться слепо в углы. Этого было достаточно. Отделанная новенькой белой плиткой операционная хоть и без окон, очень хорошо освещалась бестеневой лампой, заказанной едва ли не из столичной области. Самое яркое место в доме, почти что его очаг. Всё лучше, чем то, что было… Сложно было спать в доме, где был убит отец. Сложно было спать там, где Артемию довелось пролить кровь грабителей. И тяжело было вспоминать детство, такое, какое он успел забыть, самые ранние годы, когда он был особенно чувствителен ко всему чудесному, к звериному, к кровавому. Тогда он был ближе к своему народу, чем когда либо ещё. Перестановка и ремонты, новые стены помогли не вздрагивать по ночам, когда Артемию со сна обычная тень казалась силуэтом мародёра, а любое пятно – кровью. Как же он умудрился прожить в спокойствии первый год? Не осознал ещё, не понимал в полной мере, не прочувствовал, как все переменилось. Зато чувствовал теперь. Взошли посеянные семена, теперь созревали плоды. И деваться было некуда, придётся есть каждый, каким бы горьким ни оказался. Сонный, Артемий разбирался на кухне, мыл посуду, щурился, когда по привычке взгляд обращался к окну. Как же ярко. – Так все лужи просохнут, – отозвался он и прокашлялся: горло ещё сипело. Лара не смотрела в окна, мешала остывающий кофе, иногда ложечка звонко билась о края кружки. – Значит, сегодня стираетесь? – Да. Если будет так палить, к вечеру всё высохнет, – он отложил последнюю тарелку на полку, повёл плечами. – Мы хорошо справляемся. Лара перевела на него задумчивый взгляд. – Ты ведь скажешь мне, если нужна будет помощь? – Да, Форель. Ты и так помогаешь. – С чем? Я помогаю учить всех детей, не только твою дочку. – Неравнодушие важнее всего. – Как скажешь. Может, раньше он ответил бы не так. Возможно, пошутил бы. Сейчас сил на это не оставалось. – Я пойду, Медведь. Пора мне идти. – Проводить? Кстати, Стаха давно видела? – Вче… позавчера. Да, так получается. Он тебе для чего-то нужен? – Нет… пока нет. Так проводить? – Нет, у тебя и без того забот хватает. Глаза слипались. Артемий вышел только на крыльцо, смотрел, как удалялась тонкая фигурка Лары. Подумалось, что они могли поговорить о чём-то важном, но возможность была упущена. Да и о чём говорить, не о прошлом же? И не о будущем. Вот о будущем точно Артемий ничего говорить не мог. Солнце жалило, и он скорее зашёл в дом. Хотел подогреть воды, взять верёвки и прищепки, сразу подготовить всё, что нужно. Наверху топала Мишка, собирала из своего то, что нужно было постирать. Кроме постельного белья хватало и полотенец, нательной одежды, напоследок и тряпочки для её швейных проделок. Последнее – если силы позволят. Он отматывал моток, прикидывал, та ли это самая длинная верёвка, на которой хорошо вешать простыни и пододеяльники, когда затылок словно обожгло. Артемий повернулся и увидел на пороге Ноткина. Дыхание перехватило, комок противоречивых чувств сжался в животе. Как? Атаман здесь? Что случилось, почему он смотрел… так? На бледном лице – горящие, пронзительные глаза. Эти глаза могли бы прожечь Артемия насквозь, да тот и окаменел, не шелохнулся, даже слова сказать не мог, пока Ноткин стремительно не прошёл вперёд и не спросил коротко и сухо: – Спичка где? Сердце билось у самого горла, Артемий насилу сглотнул. – Наверху, – пробормотал так тихо, сам себя едва услышал, но под взглядом, в котором было столько неистового огня, он не мог толком вздохнуть. Эти глаза охватывали его целиком, видели как на ладони… Ноткин коротко кивнул и быстро завернул за угол. Но пока Артемий слышал его шаги, сердце билось так же быстро и испуганно. Была ли радость? Он сам не мог разобрать. Так хотел видеть его, но не так… что-то невыносимое было в глазах атамана, не злость, не раздражение, но… что-то сильное и почти обвинительное. И это было страшно. Невыносимо. Тихие шаги растворились в шумах дома, в шуршании ткани, тикании часов. Артемий так и стоял как дурак, держа моток верёвки. Или держась за неё, тут как посмотреть, всё слушал, пытался уловить, где Ноткин был теперь. А он похудел… ветровка на нём болталась. Неужели мёрз? И под глазами тени. Устал? Спал плохо? Беспокойство всё росло, Бурах не знал куда себя деть. Спичку спрашивал атаман… а что делал Спичка? А что случилось вчера, не потому ли Ноткин пришёл за ним? Голова закружилась. Артемий отбросил моток и хотел подняться и спросить прямо, в чём дело, не мог он и дальше стоять тут истуканом. Но на повороте он едва не налетел на Ноткина. Вновь сердце едва не остановилось, а затем заколотило так, что ток крови в ушах перекрывал звук шагов. Столкновения не произошло, оба замерли, глядя друг на друга. – Прости, – выпалил Артемий. – Ничего. Напугал? От чего теперь Ноткин казался не таким воинственным, как когда только вошёл? И в глазах его поубавилось острого, испытующего блеска. – Нет, это так… Всё хорошо, атаман? Спичка… он ничего не натворил? Ноткин опёрся плечом о стену, отвёл взгляд. Что он выражал? Не скуку, не равнодушие, не гнев. Что же? – Всё хорошо. И со Спичкой всё хорошо. Почему спросил? И говорил сухо. – Ты к нему пришёл. Поэтому… – да почему же он не мог нормально говорить с ним? Язык отнимался, мысли путались, так и стоял, глядя на Ноткина во все глаза. – Просто спросил его… кое-о-чём. Не бери в голову, это не касается ничего серьёзного. Царапнуло. Так странно, неожиданно и горько. Ноткин всегда был честен, но… Артемий чувствовал, что теперь он был с ним не вполне искренен. И это ранило. Ведь доверие… доверие было самым важным. Только заслуживал ли он доверия на самом деле? – Понятно… – он отвёл взгляд, теперь не в силах смотреть на атамана. Хотелось скрыться, спрятаться, сбежать, чтобы не думать. Но как тут не думать, когда он чувствовал: ему не говорят правды. Не лгут напрямую, но и искренности в словах нет. Руки схватились за моток верёвки, он смотал его по-новой, тут же схватил и таз, в который уже были накиданы прищепки. Он просто не знал за что ещё схватиться. И понимал, что если и дальше продолжит безмолвно стоять на одном месте, едва ли Ноткин подумает... Знать бы ещё, что он вообще думал о Бурахе. – Я видел, в комнатке у лестницы расстелено. Был больной? – совершенно неожиданно Ноткин заговорил снова, но Артемий не мог смотреть на него. – Нет. Лара приходила, – и у самого слова вылетали сухими, глухими, какими-то ненастоящими. Артемий вышел из дома, щурясь, почти ничего не видя из-за солнца, прошёл к штырькам, которые заранее подготовил Спичка. Но Ноткин шёл следом. – Она оставалась на ночь? – и даже в голосе его слышалось что-то такое, от чего хотелось съежиться. – Ты сам видел, каким был вчера ливень, атаман. Я не мог не предложить ей остаться. А мысли… надо было увести их к чему-то очень простому, бытовому. Как крепить верёвку, чтобы не провисла под тяжестью, как так сделать, чтобы ко всему белью можно было свободно и легко подойти. Пахло лета. Пахло немного влажной землёй. От Ноткина… от него пахло дымом. Артемий старался не принюхиваться, не улавливать другие запахи. – Понимаю. Ты не поступил бы иначе, – Ноткин сказал это уже иначе, будто вспомнил, что спешит. – Хорошо, я пойду. Увидимся позже. И Артемий обернулся, сдерживаясь, чтобы не сказать чего-нибудь ещё. Потому что… ну что он скажет? Если он спросит, как дела, будет ли это уместно? Или если заговорит о том, что у Ноткина был уставший вид… а ведь атаман не любил говорить о своих неудобствах, не жаловался. Он был горд и полагался на свои собственные силы, никого не хотел обременять. Он уходил. Пересёк дворик Бурахов и шёл дальше по улице, ни разу не обернувшись. А Артемий смотрел, смотрел, пока сердце сжимало тисками. Ну почему всё складывалось вот так? Глупо, скомкано. Как хотелось повернуть время вспять и заговорить иначе. Может… может, предложить чаю с пирожками? Они ведь получились очень вкусные. И спросить, может ли Артемий что-нибудь сделать, чем-нибудь помочь? Ноткин скрылся из поля зрения. Слух только уловил короткий свист и приветливое лаяние собак. А он… он остался во дворике один. Солнце больше не жгло глаза, но лучше бы оно, лучше бы что угодно, только не чувствовать того, что чувствовал Артемий. И как хотелось снова хотя бы издали видеть его… После неспешно проходящего и тяжёлого отупения, которое пришло вслед за исцелением города, Артемий помнил, как осматривал ногу Ноткина. Растяжение, не слишком серьёзная травма, но ведь все дни эпидемии тот не мог усидеть на месте. И не сидел, оказывался то там, то тут, хоть и хромал. Артемий спросил, можно ли взглянуть, и тогда ещё невысокий и глядящий на него прямым и честным взглядом атаман согласился. Так и сказал: "ну давай". И это было легко. Как же тогда всё было легко… И смотреть в глаза, и говорить о том, что первое на языке окажется. Шутить. Обсудить что-то из насущного. Артемий чувствовал доверие и участие, во всём. Поэтому, быть может, справляться с собой было легче, отступало чувство вины, он смирялся с тем, что выбор оказался так тяжёл, мог радоваться тому, что сумел сохранить. Вот в первую зиму, когда земля замолчала, Артемий думал, что всё и правда ведёт к лучшему. Отцвела осень, она была чистая, лишённая пряного запаха твири, но наполненная чем-то иным: пахли другие травы, пахло влажной землёй. Света стало больше. И к первым холодам люди готовились особенно сплочённо. И краски как будто стали ярче, а снег, пришедший совсем скоро, белее. Он тогда подкидывал в чугунную печку полено, ставил кипятиться чайник. И всё вокруг было горячим, только по коже ещё бегал холодок, кололо щёки и кончики пальцев. Мокрая шапка лежала на подоконнике, вот-вот и упадёт, но он смотрел, как из носика чайника поднимался пар. Сел прямо напротив огня и смотрел, как язычки пламени охватывают стремительно чернеющее дерево. И этот треск был ужасно приятный, даже хотелось ещё поёжиться, чтобы скорее тепло прилегло к нему, овеяло, чтобы скорее запах улицы пропал. Потянуло вдруг холодом, потом негромко хлопнула дверь – кто-то пришёл. Спичка? Артемий всё смотрел на огонь, а сам думал о том, где теперь в доме лежит то старое шерстяное одеяло, в которое его, маленького, закутывал отец. Им бы укутать Мишку, чтобы ей крепче спалось. – Пришёл уж? Артемий повернул голову. Рядом с ним на соседний стул опустился Ноткин, тут же стянул с головы шапку, на которой белые точечки снега превращались на глазах в блестящие капельки. Его волосы лохматились во все стороны, а щёки так и горели. – Ага. Чай будешь? Ноткин смотрел на огонь в печке и кивнул. Шмыгнул носом. – Мосты уже все расчистили, слышал? – Правильно, в метель лишний круг наворачивать не будем. Ты сам как, нога не беспокоит? Ноткин шмыгнул носом ещё раз и посмотрел на Артемия немного сонным или вернее умиротворённым взглядом. Учитывая его натуру, это была редкость. – Нет. Так вроде ничего, я, если лёд, аккуратно хожу. Не падаю. – А если не лёд? – хмыкнул Артемий и поднялся налить кипятка в кружки. Вот это был уют. Запах свежезаваренного чая, тепло дома. – И если не лёд. Я тут подумал… смешно выходит. – М? Что там? – Да, понимаешь, битва разыгралась. Снежная. Наши крепости строят, снаряды готовят. И ведь никто не поругается. Раньше так ругалась, уши надрать порывались, если звездануть в кого случайно. А это случайно выходило, без умысла. А сейчас сами чуть ли не прыгают в снег, самим хочется тоже. Ноткин замолк, а Артемий смотрел на него, пока не понимая, но уже чувствуя, к чему тот клонит. Потом подал дымящуюся кружку. Ноткин принял её, едва кивнув, потом продолжил: – Надрывались, помню, что делать нам нечего. А сейчас дел столько, что их делать и делать… а не прикрикнет никто. Сами тоже… и смотрят, и снежки лепят. Артемий улыбался. Эти слова наполнили его теплом. В самом деле, как хорошо, что теперь шалость и радость возросли в цене. – Поняли кое-что, вот и лепят, – сказал он и отпил, стало ещё теплее. – Поняли… не умом, правда. Но хоть так, – отпил и сам Ноткин, потом снова и шире раскрыл глаза. – Это чего? Как ромашка… ромашка же это? – Я добавляю её немного в обычный чёрный. Хороший чай? – Нормальный такой, – и атаман снова начал пить, совсем не обжигаясь, а потом громко и с наслаждением выдохнул. Они сидели так ещё какое-то время. Снег идти перестал, они оба наработались на улице, и сидели у печки, глядя на огонь. И как это было просто и хорошо. Артемий не думал тогда, что вскоре не сможет долго смотреть Ноткину в глаза, а изменившийся, ставший низким голос, будет вселять в сердце трепет. И этот трепет был тем сильнее, казалось, потому, что случались у них раньше такие вот посиделки с чаем или чем-нибудь съестным, когда они говорили о важном легко и с какой-то надеждой. Потому что знали, если если приключится беда, оба будут на ногах и при деле. Что даже если будет горько и больно, они будут держаться. Испытание пройдено, они показали, какими становились в беде и себе, и другим, и друг другу. Потому доверие было крепче. Было. Со стиркой покончили. Артемий и не заметил, как пролетело время. Кожа на пальцах и ладонях стала морщинистой и беловатой, во время стирки и выжимания он вспотел, но только теперь это понял. Развесили всё бельё, все наволочки и пододеяльники, Мишка ходила за ним и Спичкой следом, протягивала щепки. Вот и всё. И… что дальше? Чем занять себя? – Ну это… нужен ещё буду? – Спичка оглядел дворик, ставший белоснежным из-за подвешенного рядами постельного белья. – Конечно нужен, ты всегда нужен, – даже нашлись силы на улыбку. Спичка улыбнулся в ответ. – Куда собираешься сорваться? – Пока никуда. Хочу вымыться, там посмотрим. Миш, а ты будешь мыться? – Вечером, – ответила она и ушла в дом с горстью невостребованных или поломанных прищепок. И тут что-то недоброе дёрнуло Артемия спросить: – А вчера что же ты… куда ходил, что видел? – сидело в сердце, как червячок, тревожное мерзкое чувство. Маленько, но подтачивающее изнутри. Ноткин же не стал бы вот так стремительно входить в дом, чтобы почти тут же уйти. Что-то тут было не так. Спичка тут же замкнулся и с деланным равнодушием сказал: – Да ничего и не видел. Да и вообще, ну это всё. …неправда. Неправду говорил. Видел что-то, знал о чём-то. Но намеренно утаивал. – Пойду воду истрачу, – продолжал Спичка, – потом помогу ещё принести. – Я сам принесу, иди, – ответил Артемий, а у самого под сердцем было холодно. Артемий едва ли не с ужасом смотрел, как движется к дому вытянутая худощавая фигура ученика. То, что было раньше звоночком, обернулось набатом и било в ушах. Не говорят. С ним не говорят. Не верят или не считаются, как будто… Будто его время уже давно прошло. Если бы только он мог поговорить с отцом, если бы только мог спросить совета? Отец бы понял его, он бы правда его понял. Медленно, как будто во сне, Артемий вошёл в дом. Он знал, что Спичка занят подогревом воды, а Мишка прилегла отдохнуть. Чувствовал это так же ясно, как если бы дом был частью его тела. Он знал, где кто находится и что делает, знал положение каждой вещи. Заторможенно Артемий зашёл к себе и переоделся, а затем вышел из дома, тихо затворив дверь. Нет, это не побег. Это… просто ему нужно было высказаться. Он шёл, мало обращая внимания на то, что происходит вокруг. Только погладил двух верных дворняг, что окружили его, нюхали руки. Он приостановился, чтобы видеть их большие, умные и влажные глаза. – Хорошие… хорошие. Ошейники сидели достаточно свободно на их шеях, на одном даже была повязана тонкая ленточка, правда, она совсем запачкалась. Верные друзья. О них он тоже позаботится. Посмотрит уши, лапы, проверит слаженность каждой линии, потому что всё ещё умел их видеть. Может, разучится потом. А, может… – Мне нужно идти. Но они шли за ним, ждали у магазина, куда он зашёл за молоком, и где его встретили странные взгляды продавца и ещё одной посетительницы. Собаки проводили его и до Сырых Застроек, брошенных окончательно, проводили до кладбища. Так и остались, поскуливая. Не заходили на землю мертвецов. Была бы тут Ласка, она бы, может, и придала бы им смелости, но пока собаки только скулили, топчась у ворот. Артемий шёл дальше. Солнце освещало так ярко и щедро все тропинки и многочисленные холмики и надгробия. Артемий наконец выдохнул. Как странно, что… здесь наваждение отступило. И он почувствовал себя хоть немного живым. – Отец, это я, – проговорил он, становясь на колени у могилы. В груди всё так и клокотало, поэтому и голос был неровный. – Я снова пришёл к тебе. Открыл бутылку молока и полил им землю. Как знать, не уничтожил ли он и то, что сохраняла земля: этих людей, их сознание. Мог ли отец и правда слышать его. Клара говорила… говорила, что нет никакого после. А тот сон, что приснился Артемию во время эпидемии, он был лишь плодом его воображения? Так хотелось верить, что он говорил с отцом. – Мне плохо, – вырвались первые слова. – Я чувствую, что мне очень плохо. Кому ещё отнести эти чувства? Мишка ли должна это разбирать? Нет конечно, она просто ребёнок, он должен быть её защитой и поддержкой, а не наоборот. Спичка?.. он взрослый, он мог бы выслушать, но если бы он узнал больше правды, то мог бы отвернуться от того, кого называл учителем. Виктория знала всё, видела, чувствовала, но она Хозяйка, она занята городом. Ноткин… ох нет, как мог Бурах идти к нему? Да ещё и с этими чувствами в сердце, на что он вообще ещё мог рассчитывать, на жалость? Нет, атаман тоже был очень занят. Лидер, выбранный среди равных. Сильный, отважный, решительный. Он сохранял порядок в этом городе среди тех, для кого слово Сабурова не имело никакого веса. – Ты понял бы меня. Ты всегда знал, что надо делать. И если ты не мог решить… это правда был очень тяжёлый выбор. Нет, не выбор, я бы не смог поступить иначе, но… цена, которую надо было заплатить, очень высока. Я знаю, ты тоже думал об этом. Я знаю… Всё, что он держал внутри, обретало форму. Он говорил и говорил, не думая, потому что не мог сдержать всё в себе. – Я не виню тебя за это. Я… я не могу винить тебя. Надо было сделать что-то, и вы с Симоном приняли решение. Но… я думаю о том, что если бы я успел, если бы я только успел поговорить с тобой, увидеть тебя перед тем, как всё это началось. Думаю об этом и… я сожалею. Мне кажется, всё было бы совсем иначе. И даже если бы ты болел, я бы помогал тебе. Мы бы делали лекарства вместе. Ты продержался бы… мне очень тебя не хватает. Когда в крови ещё кипит решительность, когда тебе только исполнилось двадцать два года, тогда легче принимать решения. Чем старше люди, тем больше думают о том, насколько верен будет каждый шаг. Четыре года назад он решился. Решился бы, может, и теперь. Но… но как знать, как бы для него обернулась потеря всех этих чудес. – Мне не хватает тебя. Я… мне не с кем говорить об этом. Я один. Это правильно… да? Только один человек должен нести это на себе. Я понимаю. Я люблю тебя. Всё молоко впиталось с землю. Артемий положил руку на едва заметный холмик, закрыл глаза. Такая тяжесть была на плечах… он едва мог держать себя. Собаки залаяли. Плохо. Значит, сюда может прийти любой из двоедушников. – Мне нужно уйти. Но я ещё приду к тебе. Артемий тяжело поднялся и вернулся к сторожке, собаки тут же умолкли и подошли ближе. На сердце стало немного полегче. Совсем немного.