... И взгляд в будущее — это любовь

Ночью опять снились кошмары. Да, они не были наполнены кровью, поэтому, наверное, меньше походили на те сновидения, от которых люди просыпались в ужасе. И всё-таки это были кошмары. Нарана. Как он мог её забыть? Нара… тогда он ещё не очень хорошо выговаривал "р", поэтому, может, так сложно было вспомнить как он, маленький, приникает к земле, к ямке между двух холмиков, как шепчет имя, которое ему послышалось в лёгком звоне юных стеблей. Нарана. Невеста, чудесное создание. И как он, маленький, до этого доставал складной нож, смотрел долго-долго на лезвие, а потом проводил подушечкой пальца прямо по сверкающей грани. Шипел, было больно. Но он не боялся, совсем не боялся. Знал, что делает и зачем. И смотрел, чуть высунув кончик языка, как капают капельки крови на землю. Одна. Вторая. Вот… третья зависла на пальце, пришлось стряхивать. На языке вкус крови – он облизнул палец, подержал во рту недолго, затем поднял руку и сам пальчик вверх. Кровь уже не текла. Потом отец говорил ему, что не надо делать такие порезы. Не потому, что порез сам по себе – нехорошо. Нет, просто это не практично. Зачем руки, пальцы? Руками врачи работают. Пальцы должны быть в порядке, иначе как держать инструмент или накладывать повязки? И шить как? Артемий соглашался, кивал. Запоминал крепко, что говорил отец. И маленькая рука лежала в смуглой ладони отца, хирурга, вождя. А из степи тихим звоном слышался голос ростка. Она ведь спрашивала, помнил ли он её… Надо было брать себя в руки, решительно пресечь все возможные очаги тревог в себе. Вновь попытаться, ещё раз. Артемий хотел всей душой принести и удержать мир и спокойствие в жизни Мишки. Совсем скоро она сама будет подростком, и особенно важно было понимать, что происходило в её сердечке. И когда он спросил, не хотела бы она она чего-то особенного, глаза Мишки засияли. Она смотрела внимательно и долго, затем сказала: — С тобой делать грибной суп. Ну, суп так суп. Волосы ей расчёсывал, заплетал в косички. Она сама могла, научилась, но он же видел, что ей нравится его участие и что он вот так осторожно расчёсывает, распутывает прядки на самых кончиках. – Что сделаем, пока грибы будут отмачиваться? – Что хочешь, – она отвечала беспечно, настроение было хорошим. – Гулять, читать, шить. Что хочешь. Он легко обхватил ладонями её голову и чмокнул в пробор. – Тогда в процессе узнаем. Отпускало. Сердце билось как нормальное, человеческое. И было хорошо. Сушёных грибов дома не оказалось, а Спичку они не беспокоили, дел срочных не было, вот они и пошли вместе на улицу. Начался август. Было тепло, но не жарко, в тени обдувал прохладный ветер. Рука Мишки в ладони была тёплой и мягкой, и Артемий шёл, не думая толком ни о чём. – Она пробовала открыть мою шкатулку, – пробормотал дочка, оглянувшись на Вербы. – Да? Экая она засранка. Сердишься? – Примерно чуток. Не страшно. – Скажи, правда дети с ней совсем не играют? Боятся? – Ничего не боятся. Она играть не умеет. – Совсем? – Совсем. Прячет игрушки, обижается, всё ей не так. Ноткин хоть и сказал, чтобы мы были добрыми… но он говорил, что за ней надо присматривать. Ноткин… – Вот как, – проговорил Артемий тихо. – Присматривать, потому что… Потому что что? Мишка поняла его и охотно ответила. – И потому, что она стала странная. И потому, что она внутри маленькая. Маленьких не обижают. А ещё потому, что раньше она делала много плохих вещей. Артемий помолчал. Они всё знали… чувствовали, может, услышали где. Их глаза и уши были всюду. А вот и ещё одни уши и глаза. И носы. Из двора к ним выбежало пять или шесть собак, Артемий не мог сосчитать, все были одинаково пёстрые, крутились вокруг, обнюхивали. Мишка засмеялась, закрыла ладонью лицо, один лохматый пёс лизнул её в подбородок. Дочь прильнула к отцу, хихикая. И сердцу было легче принять собачье радушие, они ведь смешили Мишку, и Артемий был за это благодарен. Хотя всё равно думалось о том, кто одним коротким свистом мог привлечь всё внимание к себе, кто одним словом мог управлять этой стаей. На него они смотрели с обожанием. Он, наверное, почёсывал их ушами и разговаривал, улыбаясь одним уголком губ. По крайней мере, так было ещё год назад. Вот сядет на скамью, а вокруг него тут же усядутся собаки и смотрят на него, смотрят, наглядеться не могут. Артемий, в общем-то, их понимал. Он лишний раз под ноги смотрел: только бы не налететь на кого-нибудь. В таком обществе и дошли до продуктового, там собаки замерли у дверей, сели или легли, приготовились ждать. – Надо им что-то взять, – Мишка оглядывалась всё на четвероногих соседей. – Переедать им тоже нельзя. Посмотрим, чем сможем угостить, – он тоже оглянулся. Собаки выглядели прекрасно, они могли быть с грязными лапами, могли быть пыльными, мокрыми, когда бродили по улицам, но о них заботились: не было колтунов, их шерстью занимались, все при ошейниках, выдрессированы, сыты. Некоторые стерилизованы, Артемию приводили их на операции, чтобы сохранять разумную численность и беречь здоровье. Учитывались особенности характера всех четвероногих, и Артемий даже припоминал их клички, мог отличить их друг от друга, присматриваясь. Не сразу он понял, что в магазине на него и дочь смотрят слишком заинтересовано. Дверь прикрылась, они с Мишкой подошли к прилавку и спросили, остались ли сушёные грибы. Остались, немного, они были не слишком востребованы в этом городе. Взяли сразу две пачки. Но что-то было не так… Артемий чувствовал кожей, как липнут к нему взгляды девушки за прилавком и её братца-подростка, в них чувствовалась степная кровь, а ещё пожилого мужчины, который говорил о новом поезде и новых поставках с пареньком. Вот говорили бы и дальше о своём, но от чего они так смотрели на Бураха?.. Неприятно. Тревожно. А Мишка заметила? Она тоже немного замкнулась. Свет и оживившиеся собаки едва ли успокоили. Молча Артемий шёл, так же держал руку дочери, пока в животе копошилось неприятное предчувствие. Что-то здесь было нечисто. Случилось что-то. А что? И кого спросить, к кому пойти? Может, к Виктории… – Папа… Артемий поднял голову, понимая неведомым чувством, на что смотрела Мишка. На кого смотрела. В окне Верб они видели грустное, напуганное лицо Анны Ангел. Только она поняла, что смотрели на неё, как тут же циркачка убежала. – Тебе её жалко? – спросила Мишка. – Не знаю… Может быть. А тебе? Но она только засопела, задумалась. Тревога ещё не улеглась и хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы забыть о ней. Вероятно, у Мишки были те же мысли, потому что дома, едва они оставили грибы отмачиваться, дочь поднялась к себе, взяла шкатулку и попросила его сходить с ней в Вербы. Вместе и пошли. Всё те же собаки проводили их до дверей уже Верб, остались ждать у ступеней. Это привело Анну в ужас. Она не открыла дверь сперва, пришлось клясться, что ни один холодный нос даже не просунется в щёлку. Уговорили. Открыла. Анна прижалась к двери, едва они вошли, захлопнула крепко. Выглядела она особенно жалко… взлохмаченная, в неровно застёгнутом сарафанчике и сползшем с голени длинном носочке. – Анна, что с тобой? Петра опять нет? Дай поправлю, – он не задумывался о том, что делает, и когда Ангел захотела закрыться руками, заметил: – Я врач, помнишь? Микробов нет. – Микробов нет, – повторила она послушно и дала оправить одежду. Собаки её пугали больше, чем прикосновения. А ещё, оказалось, она была голодна. Пётр, Пётр… забыл разве, что она не могла ничего себе приготовить? Внизу Артемий увидел полбуханки хлеба, край мякиша был неровный, его кусали. Ещё была кружка с водой. Лужица на столе – пролила. Артемий вздохнул и начал шарить по ящикам, слышал удаляющиеся шаги и голос Мишки: – Папа накормит тебя. Он вкусно готовит, поэтому потерпи. Поняла? А теперь смотри… Вера в её голосе придавала сил. Мишка говорила о нём так, что как будто даже хвасталась, это было приятно… правда приятно, только он понимал, насколько это незаслуженная похвала. Да и Пётр не слишком заслуживал похвалы, если оставил Ангел надолго одну. А ведь если не он, кто за ней присмотрит? Еда в доме была. Какая-никакая, а была, только нужно было подать её так, чтобы Анна поела. Бутылки были тоже… и пустые, и початые, и полные, но не так много, как он боялся. Хотелось верить, что Пётр взял себя в руки и понемногу отпускает эту пагубную страсть, но что-то внутри подсказывало, что будь бутылки полны твирина, Стаматин бы чаще выпивал. Но твирина не было. Да и тот, что остался в городе в первое время после Песчанки, и тот выветрился или просто превратился в жуткую кислятину – пей или не пей, но желанного состояния достичь не получалось. Только Стаматин пробовал снова и снова, только бы заглушить боль потери. Артемий замер, оглянулся. Пётр стоял в дверях, смотрел на него какими-то сонными глазами. – Следовало понять, – сказал он, – раз на ступенях собралось столько ожидающих. – Не разбежались? – Куда там. Ждут. Без приветствий, без намеренных упрёков Стаматин прошёл к столу, сел, безучастно смотрел на то, как жарится на сковороде мясо. Но затем протянул руки ближе к печи, будто вздумал замёрзнуть. Может… и правда мёрз. – Она голодна, – проговорил Артемий, объясняя своё вторжение. – Я понял… утром едва притронулась к еде, не хотела. – А где ты был? От него не пахло… не то чтобы Артемий думал, будто Стаматин уходил выпивать. – У девочки, которую у меня отобрали. Уже девушки. – У Ласки?.. – Приятно понимать, что для тебя она тоже Ласка, а не Сабурова… какое ей там имя дала Катерина? Я до сих пор не могу запомнить. – Пусть будет Лаской. Я рад, что вы видитесь. Пётр помолчал. Артемий не смотрел на него, помешивал деревянной лопаткой шкворчащее мясо. – Она хорошая. Выросла, но, знаешь, сохранила это необыкновенное… чувство. Понимание. Часто ходит на кладбище, но больше слушает живых. Ты понимаешь, что у них происходит с твоим приёмышем? Артемий только теперь взглянул на него. Ссутуленный, кутающийся в плотную кофту с широкими рукавами, Пётр казался ещё уязвимее, чем обычно. И волосы в хвост собрал, так что стала видна тонкая шея. Он тоже очень похудел… – Что у них свидания? Знаю. Слышал. – И что же думаешь, доктор? – А что я должен думать? Они сами вольны выбирать, что делать и как. Сам говоришь: она девушка. И он теперь не юнец. – Как будто старый Бурах сказал. Повисла тишина. Артемий не знал что ответить. Он продолжал, хоть это и было бессмысленным, лопаткой помешивать еду. Он не чувствовал, направлен ли в спину взгляд. И если Стаматин и смотрел, то как? Пару минут было так тихо, что кроме шкворчания на сковородке можно было едва уловить возню наверху. – Почему молчишь? Он же отец тебе, – менять тему Пётр не собирался. – Да. Просто… столько лет прошло. – Ты ведь уехал в очень раннем возрасте, так? – Мне тогда только исполнилось шестнадцать… я поздно узнал, что могу учиться в колледже, уехал в сентябре… учиться начал на месяц позже. К чему эти подробности? Этим Петра не сбить с толку, с темы не свернуть. Не станут же они сейчас обсуждать систему образования или в целом устройство разных сфер жизни в их исколотой-почти расколотой державе. – Исидор так устроил? Артемий оглянулся. Да, Пётр смотрел на него, но в его взгляде не читалось желание задеть или сделать больно. Он был спокоен, печален, но не более того. – Ты хочешь… что-то разузнать об отце? – Нет. Просто интересно, как необычные родители общаются с необычным детьми… Ласка, как думаешь, необычная? – Очень необычная. Ты крепко привязался к ней. Даже… не уехал с Андреем. Пётр рассеянно кивнул, перевёл взгляд на окно. – Я бы не уехал, даже если бы не было её. Хотя она… как… лучик в окошке. Может, не солнца, а луны или звёздочки, но так даже ярче. Ведь любой свет ярче ночью, так? Артемий сглотнул ком в горле, оставил сковороду с плиты и сел за стол. Ему казалось, что вот в эту самую минуту должно произойти что-то важное. – И ты всё равно не уехал бы? – Нет. Мы с братом всегда держались вместе. Может, это было ошибкой? Думаю теперь об этом. Потому как, только он уехал, я почувствовал себя человеком, – Пётр снова взглянул на него, и в его зеленоватых глазах блеснуло неясное, странное чувство. Может, только близнецы могли бы это понять. – Отдельным человеком. Целостным. Самим собой, только собой. Не хмурься так, я вижу, что ты можешь понять лишь отчасти. – И ты… понимал это до его отъезда? Хотел поэтому остаться? – Может быть. Я плохо помню. Только не смог бы уехать, когда её не стало. Пока её обломки не разобрали. Внутри заскребло. Во рту стало сухо. Артемий сидел, не шелохнувшись, переживая сложные мгновения нерешительности. Ему было что сказать. Но надо ли говорить что-то? Они уже и так много наговорили. Андрей, как понял, что бумаги, из-за которых и были приведены в действия пушки, доставил Блоку именно Артемий, едва не убил его на месте. Не убил бы, конечно, каким бы не был бойцом. Попытался, а не вышло. Стаматина выдворили из города как лишний элемент, ненужную деталь, которую куда ни попробуй вставить, везде будет не на месте. Его гнал Сабуров. Его не защищали более Каины, они больше заботились о Петре. Твириновый притон потерял всякий смысл – твирина не было, ничего не осталось. И Андрей сорвался ураганом, куда – одному чёрту было известно. А Пётр остался. – Думаешь, я виню тебя? – Стаматин смотрел на него. – Винишь. – Виню ли?.. я не знаю, Бурах. Уже не знаю. Винил, почти ненавидел тогда. И, может, быть, ненавидел бы сейчас, но вижу, ты страдаешь. Вижу это. И… это заставляет меня смириться. Артемий не ответил, а Стаматин продолжил: – Думаю вот другое… если бы не Андрей, я бы правда не смог бы придумать её, рассчитать её? А если бы… найти другой способ? Другой способ крепления. И если дать основу иначе?.. Ласка сказала, что мы теряем не до конца. Странно сказано, да? Не до конца… и если и осталось что-то со мной, могу ли я восстановить хотя бы часть этого чуда, часть строения? – Ты же творец, – голос хрипел, – значит, сможешь. Хоть бы и ту Яму. – Да… Яма. Теперь в городе можно копать. Странно, до сих пор не верю. Даже заводы строили, приспосабливая подвалы в естественных углублениях, землю не рыли. Теперь земле было всё равно. Мёртвое не чувствует. Или… Что имела в виду Ласка, когда говорила Петру "теряем не до конца"? Но беседа прервалась, вниз спустилась Анна, почуявшая еду, она заглянула к ним, принюхиваясь, и спросила очень так жалобно, можно ли ей поесть. Пётр ещё принёс ей сухарей с изюмом, молока. Когда говорил с ней, рассеивалась болезненное выражение в его глазах. А Мишка с Артемием ушли. Собаки всё ждали у входа, поднялись, завиляли хвостами, проводили до самого дома. Там каждому зверю досталось немного обрезков. – Спасибо, что поиграла с Анной, – Артемий погладил Мишку по тёплой макушке. Да, в заботе о других было великое утешение. Раздумывать о сказанном в Вербах он опасался. – Она не такая плохая. Сейчас именно. – Не утомилась? Нам ещё суп делать. Хочешь продолжать? – Хочу. Жалась к нему, смотрела доверчиво и тепло. Дочка, его дочка. Утешение, радость. Он должен беречь её, несмотря ни на что. – Тогда пойдём, тучка. Будем готовить вместе. Мишка была очень усердна и внимательна, если ей было интересно. А ещё послушна. Кто бы знал, что из маленькой ворчуньи может вырасти умница-ребёнок? Поэтому нужно было сильнее запирать своё сердце, не думать о нём, не слушать его. Однажды он уже отказался его слышать. Что ж, сделает это снова. Спичка спустился и смотрел, хотя больше читал, иногда говорил и шутил с ними. Тянулся… пока ещё тянулся навстречу. Но Артемий не мог забыть, что он что-то знал и скрыл, терялся в догадках: что побудило ученика изворачиваться и молчать? Пока же он весёлый сидел с ними, это казалось таким странным и нелепым… вот он, Спичка, признанный Бурахом как сын, уже совсем взрослый, но любопытный до любого знания как и прежде, помощник. Может, это с Артемием было что-то не так? Может, он слышал то, чего не было, не мог более отличать правду от лжи? Он почти в это поверил. Почти. Пока в дом не пришёл Пётр, спросил просто так, буднично: – Совсем забыл, нам что же делать с твоими, производство снова не забуксует? Артемий долго не мог взять в толк, о чём это… кто эти "его", почему вдруг Пётр стал озабочен работой заводов. – В смысле? С чего такой вопрос? – Как с чего, мне знать надо, сколько молока Анне взять, будет ли у вас траур или… что вы там, степняки в таких случаях устраиваете. И почему вокруг такая тайна, ты так приказал им? В одно мгновение стало так холодно. И внутри – почти пустота, почти, потому что тревога зашевелилась, поднялась к груди и горлу. – Траур… траур, говоришь? – переспросил он глухо. Пётр смотрел на него уже внимательнее, но со странным подозрением. – Ты же вождь, разве не знаешь? Или ты так шутишь? Слишком чёрная шутка даже для тебя. – Чего я не знаю? И Стаматин так же просто и спокойно сказал: – Умер же старшина Боен. Не повредит это работе?.. А дальше… дальше всё как в тумане. Оюн мёртв. Мёртв гигант, который руководил Бойнями, умер убийца отца. Как, когда, почему он об этом не знал? Он должен был узнать самым первым. Но он ничего не знал. Новость поразила его настолько, что он онемел, а когда смог немного отойти от потрясения, предупредил детей и вышел из дома решительно и быстро. Он шёл не к тем домам, в которые перебрались степняки, он шёл дальше, к кладбищу, к кургану и дальше по тонкой тропе, ведущей в Шэхэн. Темнело. Уже разожгли огонь. У юрты Тычик сидел старик с прутиком. Сидел и посматривал вверх, на небо, к нему Артемий и подошёл, всё равно было у кого спрашивать, все ответили бы одинаково. – Почему не пришли, когда Оюн умер? Почему узнаю об этом у горожан? Когда это случилось, как? Что же ты молчишь? Говори. Старик поднялся, смотрел на него по-телячьему покорно. – Не говори так, эсэгер, разбудишь Мать. Мать спит, хочет поспать раньше и встретить солнце. Артемий сжимал и разжимал кулаки. В горле пересохло, сердце грохотало из-за спешки и жуткой смеси гнева и страха. Надо было успокоиться. Не будить же Таю, хотя с ней тоже можно было поговорить. – Хорошо. Не будем громко, просто ответь мне, почему вы не пришли мне сообщить. – Ты нам наказы дал, да? Ты говорил нам как жить, так, да? Мы жили, как эсэгер говорил, шли по пути, который эмшен укажет. Ты говорил, надо слушать город. Мы слушали город. Ты сказал, слушайтесь людей в ошейниках, так, да? Пришёл он, сказал, чтобы мы молчали. И мы молчали, эсэгер. Он всё понял… понял, и тут же сердце упало. Но он спросил, всё равно спросил: – Кто приходил?.. Кто этот "он"? – Тот, кто ходил с ошейником первый. Тот, кого слушают псы. Тот, кого слушают остальные. Ты велел нам слушать его тоже, так, да. Ноткин… Ноткин всё знал, это он не дал степнякам прийти к Артемию и всё рассказать. Ноткин утаил от него смерть Она.