... И взгляд в будущее — это любовь

Бессонная ночь редко когда может подарить покой, это он выучил за два последних года. Хорошо, если усталость породит отупение, бездумье, которое не ранило, не мучило, не оставляло сил для того, чтобы смотреть внутрь себя. В этот раз удача прошла стороной. Артемий не мог не думать о том, что услышал. Судить… судить, не полагаясь на Каиных… это было тревожно и странно, и ещё хуже становилось от того, что Артемий чувствовал себя виноватым. Он и был виноватым. И вспоминался тот первый день… тот день, когда прихрамывающий, держащихся за рану на боку, он зашёл на склад с флажками. И попал на суд. Его судили. Ноткин присматривался к нему, принюхивался, задавал прямые вопросы. Не боялся. А ведь знал, что Артемий, пусть и не отцеубийца, но убийство совершил, и три трупа на железке были тому прямым следствием. Но не боялся, а только смотрел пронзительно и честно. Как бы он посмотрел теперь?.. Артемий думал и о Каиных, о Георгие, который теперь был сосредоточен на проекте по ту сторону реки. Кому перейдёт власть судьи? Каспар сблизился в последние годы с отцом, между ними наконец завязалось доверие, нить была пока непрочной, но она была. Все дела Виктора, которые касались управления и вопросов жилья, домов, построек, ремонтов, устройств, всё это переходило в руки Хана. Но и преступников не судили с тех самых пор, как Многогранник был сломан, некого было судить. А что теперь? Если… если и был кто опасен, то… кому выносить приговор? Вот этой власти хотел Ноткин… назначать наказание за преступления. Чем же закончилось всё в Управе? А ведь Артемий ничего и не знал, даже не подозревал… В городе так много всего происходило, а он не понимал, не чувствовал, ни принимал участие. Как будто лежал где-то на соседней полке, лишняя деталь. А по сути… а что по сути? Он выполнил задачу в своё время. Сделал то, что мог сделать только он, что оказало влияние на всех. Сделал и… было ли это хорошо? Но и иначе поступить он не мог, не имел права. Как мог он, врач, смотреть на то, как умирает один за другим то ребёнок, то взрослый, то старик. Смотреть и гадать, сколько в итоге останется в живых. И какая это была бы жизнь для тех, кто уцелел? Бессловесная, дикая, почти безумная. Может… может, даже бездумная. И рану земли он бы не излечил. Как её излечить? Как вытащить ранящий штырь рукотворного чуда так, чтобы заткнуть эту рану? Да и было ли лучше теперь? Когда люди лишились чего-то важного, большого. Такой тайны, такого… чуда. Может, и остались ещё чудеса в мире, но не такие, не те. А здесь… он и правда выпустил чуду кровь. Так и есть, Потрошитель… – Пап? Артемий перевёл рассеянный взгляд на тёмное пятно в дверном проёме. Проморгался. Пятном оказалась Мишка, серьёзная, насупленная и взволнованная. – Папа? – повторила она медленнее. – …да? Что? Она медленно подошла, смотрела в глаза настороженно и с волнением, руку протянула, чтобы схватиться за его ладонь. Заталкивая все переживания куда поглубже, Артемий осторожно и крепко сжал её пальчики. – Прости, Мишенька, я задумался. Что ты хотела мне сказать? Опять он подводил её. Нужно было лучше стараться, упорнее избегать того, что вводит в подобное состояние. – Я звала, там нужна помощь. – Пойдём, веди меня, – он видел, что она сомневалась, и его кольнуло страхом стать ненужным и ей. – Пойдём-пойдём… Они вышли из дома вместе, Мишка с каждым шагом была всё увереннее, вела его быстрее. К ним присоединились хвостатые товарищи двоедушников, побежали за ними, виляя хвостами и иногда переговаривались на своём, собачьем. Артемий и не представлял, куда его приведут, но идти было совсем недалеко, только обогнуть аптеку, заглянуть во дворик, чтобы услышать там хныканье и всхлипы. Увидел тут же и причину: навес, под которым стояла старая мебель, накренился, приставленная к нему лестница теперь лежала на земле, рядом сидел мальчишка пяти лет, прижимал коленку к груди, сгорбился над ней и вздрагивал, тихо плача. Рядом девочка его лет, глаза полны слёз, она сидела рядом, гладя друга по плечу и отгоняя собак, лезущих обнюхать лицо и колено плачущего. – Я говорила, что не нужно, что можно Спичку позвать, – сказала Мишка, подводя Артемия ближе к детям, – он же очень высокий. Или тебя, ты ведь даже немного повыше. А он полез. В голове тихо щёлкнуло, переключиться оказалось проще простого, как тут было не обеспокоиться состояние упавшего мальчугана? Артемий присел рядом. – Ну вот что же, зачем полез? Мальчонка захлюпал носом, сказал, икая: – Мя-мяч-чик… Мячик уже укатился к середине дворика, туда, где вся трава была вытоптана. – Ну-ка покажи, – он мягко убрал руки ребёнка. Ну да, ссадина. Коленку о землю и камешки разодрал. – Посмотри на меня. Ну-ка, подними глазки. А теперь скажи, ты ногой двигаешь нормально? Внутри не болит? Мальчик нахмурился, задышал тяжелее, пошевелил ногой. – Н-нет. – Не болит, значит? – вспомнилась его кличка, так естественно и просто всплыла она в голове: – Вьюрок, дай ручки, пойдём к нам. Попробуем встать? И руки притянул ладонями вверх, лишний раз не торопил. Понимал, чувствовал, что лучше на руки не брать, не укачивать, жалея, не торопить, ни в коем случае не торопить. Вот первый знак доверия – прямой взгляд, заплаканный, блестящий, но уже без страха. Вьюрок вытер рукавом слёзы, посмотрел на руки врача, потом на одну из них опустилась его маленькая ладонь. – Поднимусь, – сказал он уже внятнее. – Вот и хорошо. Потихоньку мальчик встал на ноги, только всхлипывал иногда, утирал рукавом нос. Но шёл, сам шёл, успокоенный, держал за руку. Артемий думал, это самое правильное: оказать поддержку, не лелеять рану, а успокоить, внушить уверенность в том, что всё хорошо. Даже если больно, боль немного потерпеть – и всё, всё пройдёт, главное, что не один, что придут помочь. И вот высыхали слёзы, и мальчонка, что до этого сидел на земле, сжавшись в комочек, шёл и щебетал о том, как мяч оказался на навесе, как он полез по лестнице и каково было лететь, как Мишка побежала за подмогой. Собаки всё кружились рядом, обнюхивали их, иногда, словно поддакивая, лаяли. Только обработка ссадины заставила Вьюрка ненадолго притихнуть, а когда врач забинтовывал его коленку, он вновь принялся чирикать. Артемий заварил чай, раздал конфет и сидел, смотрел, как Тиша и Мишка рисуют на поверхности бинта. Кисточка быстро теряла цвет, приходилось макать в баночку с синей краской. Стало уютно. Правда стало. Отпустило внутри, ослабилось давление. Артемий чувствовал себя живым, чувствовал, что бежит тепло по линиям, соединяющим его с другими. Он ещё здесь, с ними. – А на экваторе месяц лежит, – сказала Мишка, заканчивая рисовать вторую звёздочку. Тиша рядом сидела и дула на рисунок месяца, окружённого звёздочками. Думала, так краска быстрее высохнет. – Лежит? Как лежит? – Ну… – Мишка согнула ладонь полумесяцем, каким все они его видели изо дня в день, затем повернула руку лодочкой. – Вот так. Я смотрела на рисунке, он правда лежит. Артемий улыбнулся. Вот как, запоминала. Когда они эту историю читали? А всё помнила, что там нарисована и где можно было увидеть такой месяц. – Лежит… как на полке? – спросила Тиша. – Наверное. Только эта полка очень далеко. – Так далеко? – Вьюрок сжимал шуршащий фантик в руках и качал здоровой ножкой, а потом замер и поднял глаза. – А ты видел, Медведь? – Что видел? – не понял Артемий. – Ну месяц! Как он лежит. Ты уезжал далеко, так видел? Вот на него смотрели три пары блестящих глаз. Дети повернулись к нему и только моргали, не двигаясь с места. – Нет, не видел, это ещё дальше от того места, где я учился. – Ещё дальше, – вздохнула Мишка. – Мир очень большой… – Большой, Мишенька, – вздохнул Артемий, глядя на неровный силуэт месяца на бинте. Как же так получалось, что теперь он и не думал о других широтах, других городах. Ни об озёрах и лесах, что видел, ни о силуэтах высоких холмов, почти гор. Всё это поблекло в памяти. Да и к чему вспоминать? Он ведь никуда не уедет, не может уехать. Хотя у него была такая возможность… как же давно это было. А ведь прошло всего четыре года. Артемий подходил к станции, тревожно оглядываясь по сторонам. Бок ещё стягивала боль, но он спешил – она ждала, он чувствовал. Потому торопился и смотрел вперёд. Правительственный инквизитор, чрезвычайный комиссар едва могла устоять на месте. Он видел, как она сцепляла за спиной руки, как были напряжены её плечи. – Артемий, скорее, – она пришла в движение, как только он показался в свете лампы, подошла, цокая каблуками по камню площадки, и взяла его за руку. Она не боялась касаться его, даже не смотря на то, что знала – Песчанка его коснулась точно, задержалась в его теле или нет, но коснулась. Врач был в районах, над которыми в воздухе повисла гадкая взвесь, похожая на сажу. Она замолкла. Едва потянув его за руку, поняла, что он не сдвинется с места. Она ведь... и до этого должна была понимать. – Артемий? – Езжай. Ты права, надо торопиться. Просто... просто сделай это. Ради себя. Тебе нужно уехать. Конечно он не уехал бы. Как он мог бы? Он только хотел, чтобы здесь погибло меньше людей, и потому инквизитор должен был покинуть город. И меньше осуждённых будет, и сам инквизитор будет цел. Аглая отпустила его ладонь. – Я не поеду, – прошелестел её голос, но тут же обрёл силу и твёрдость: – Нет. – Аглая, это... – Ты согласился уехать, – произнесла она с укором. И внимательные тёмные глаза оглядели его с ног до головы. – Ты согласился со мной. – Я согласился с тем, чтобы ты уехала, – поправил Бурах. – Ты сама хотела поверить, что я уеду с тобой. Он говорил честно, как оно было, что лежало на сердце, и не сразу понял, как прозвучали эти слова. А ведь они ранили. Ранили, быть может, сильнее, чем его первоначальный отказ. – Уходи, – Аглая отвернулась. И не вышло разгадать выражения её глаз. Артемий понял: она не хотела, чтобы он это увидел. – Но ты поедешь?.. – Уходи. Это было сказано ещё тише. Но он почувствовал, что не сможет больше выносить этого чувства, будто... будто он обманул. Хотя никого не обманывал. И тем совестней было от того, что он, кажется, догадывался о её чувствах. И их не разделял. – Хорошо. Но я надеюсь, ты... надеюсь, у тебя получится спастись. Он неловко попятился, обернулся и спустился с платформы. В боку нарывало. Надо было бы уйти в берлогу, зализать раны, поесть хоть чего-нибудь, хотя бы половинку яблока съесть и немедленно уснуть. Он мог надеяться только на одно: что никакие сны его мучить не будут. Шёл по рельсам, замирая, стоило в воздухе прогреметь выстрелу. И в одну из таких остановок, он увидел спешащую, ковыляющую фигуру. Невысокую. Схватился за бок и зашагал быстрее, чтобы нагнать, и чем ближе он был, тем явственнее понимал, кто это был. – Ноткин? Ноткин, стой! Да погоди!.. – он наконец смог схватить его за плечо. – Ты почему не... Почему не на складах? Почему бродил тут, рисковал снова подцепить Песчаную язву или нарваться на другие неприятности? Но Ноткин громко засопел и дёрнул плечом. Высвободился. – Отстань, – и поковылял дальше, держась каменной ограды складов и припадая на ногу. Бураху не доводилось ещё слышать от него подобного тона. И подобных слов. Они пригвоздили его к месту. Но ненадолго. – Ноткин... – сказал он растеряно. И атаман замер. – Ну что? – рыкнул он и обернулся. В темноте его глаза светились странным, колдовским сиянием. – Что "Ноткин"? Зачем ты пошёл за ней? Зачем? Артемий молчал. Из него будто вышибли дух. А атаман вдруг ударил кулаком по каменной кладке ограды. – Ты хотел уехать, да?! Хотел тут всё к чёрту послать, и нас тоже? Что же передумал, совесть одолела? А? – спрашивал Ноткин. Он был очень зол, Артемий ещё не видел его таким. – Ну и!.. Он не договорил и обернулся, чуть не завалившись, но схватился за стену. – Но я не хотел, – пробормотал Артемий. – Чего не хотел? Чтобы тебя на этом деле спалили? – огрызнулся Ноткин, оглядываясь через плечо. – Я не хотел ехать. Я хотел, чтобы она уехала. Ноткин остановился совсем. Постоял к нему спиной и затем только обернулся. Ждал чего-то. Или высматривал что-то в темноте. Не лицо ли Бураха? – Ноткин, как тебе такое в голову пришло? – задал Артемий самый дурацкий вопрос из всех возможных. Атаман же что, видел? Это как же, откуда он мог знать?.. Да и со Станции ли он шёл? В этой неспокойной, относительной тишине было слышно, как шумно сглотнул Ноткин и опустил голову. – Брюхо режет? Обопрись на меня, – и он шагнул к Артемию и взялся за крупную ладонь, ту, что висела вдоль тела, чтобы положить её себе на плечо. Он тоже не боялся касаться врача. – Ноткин, ты хромаешь. – Ты тоже, – буркнул Ноткин. – Ну давай, пошли. – Ты правда думал, что я вот так убегу? – это даже в голове не укладывалось. Под ладонью плечо – уже не хрупкое, но ещё не такое сильное, как у взрослого. Ноткин придерживал его за спину. – Нет. Вспылил. Вот уж горячая голова. Рыжий, даже… даже больше медный, встрёпанный. Ещё даже дыхание не выровнялось. И Артемий шёл не быстро, чтобы щадить и себя, и его. – Ты видел? – Видел… – Откуда узнал? Ноткин засопел. Но держался крепко, даже настойчиво подпирал, бессловесно настаивал на том, что Артемий больше на него облокачивался. – Думаешь, наших в верхнем городе нет? Везде же надо за всем следить. Это не говоря о Вторых. Вот доложили, что инквизиторша уезжать собралась. И не одна. – И пришёл лично проверить? Ноткин замолчал. Они вошли на территорию складов, приостановились у огня, зажжённого в бочке. От него шёл свет и тепло. – Ладно, проехали. Ты с нами, и мы с тобой. Пойдём к нам пока, там есть где упасть и добыли кое-чего. – Но я… – Ну передохнуть-то можно? Давай, шуруй. Было темно. Но оказаться среди тех, кто не боялся его… это было, возможно, ему необходимо. Особенно после разговора с Аглаей. Конечно, дети и подростки были разными… и где были друзья, там были и подлецы, Артемий узнал это на горьком опыте. Но крепкая юношеская рука держала его крепко и вела к складу с флажками. Наверное… в ту ночь он и правда мог уехать. У него были знания о мире вне города, он знал людей других, умел говорить с ними, научился за шесть прожитых там лет. В шестнадцать уезжать из дома тяжело, но, возможно, именно благодаря этому в колледже Артемий быстрее приспособился. Мог ли он продолжить обучение? Да, бросил институт, примчался сюда, но мог бы восстановиться. Не там же, а где-то в другом месте, страна большая. Мог уехать лечить раненых, набираться опыта в полевой хирургии. А ведь… он мог уехать с Блоком. Мог. Но не поехал и тогда. Теперь он тем более не мог уехать. Нужно было взять ответственность за сделанный выбор, кроме этого, нельзя было оставить город без врача. Стаху работалось легче с мёртвыми, нежели живыми, да и оставлять всё на него тоже было нехорошо. Это сейчас, к концу лета было немного работы, а вот пойдут дожди, станет прохладнее, коварное солнце ещё будет пригревать, а ветер тут же выдует всё тепло, тогда и пойдут сезонные болячки. Надо помогать. А несчастные случаи бывают везде и никогда не угадать, что случится, тогда опытный хирург необходим. И роды кто примет?.. Столько детишек вокруг, а как появятся первые юные матери, им всем нужна будет поддержка доктора. И то, что было с Укладом… вернее, то, что от него осталось, их нужно было вливать в общество, стягивать нить, чтобы края плоти соединились так, как нужно. Чтобы не было бед в будущем. Так что работы было много. Это немного его успокаивало. Как бы ни повернулись дела, он ещё мог помочь людям. Мог помочь дочери, ученику… и Ноткину. Чтобы им лучше и спокойнее жилось. Ведь Артемию и взамен ничего не хотел, только знать, что всё у них хорошо и будет хорошо. С Тишей и Вьюрком они сидел до самого вечера. Пока Спичка гулял по городу, было даже спокойнее. Говорить с детьми ему было просто и приятно, ничто не норовило уколоть сердце. И так до самой темноты, болтали о причудливых зверях, которые встречались с других широтах, о море и китах. И так пока не пришла Душица. Она легко вошла в дом, постучалась дважды: у крыльца и у кухни. Она пришла забрать загулявшихся детей, и это совсем не помешало ей посидеть немного за столом, а перед этим приветственно и тепло приобнять Артемия. Потому, наверное, двоедушница не несла в себе угрозы его спокойствию, хотя она была приближена к атаману, знала обо всём, что происходило в стае, не каждый мог бы похвастаться таким доверием. – Как поняла, что они тут? – спросил он, правда было интересно. Девушка только загадочно улыбалась. Но это была тёплая, занимающая ум загадка, а не умалчивание. – Мало ли у нас глаз и ушей? – наконец сказала она. – А ещё собаки вьются во дворе. Я даже думаю, им досталось немного вкусного со стола. Дети захихикали, Мишка же с серьёзным тоном заметила: – Им можно сырые кости, немного. – Я знаю, знаю, – Душица всё улыбалась. – Кому как не вам знать. Вот они и крутятся, думают, дадите ещё. – Значит, по собакам вычислила… ещё кипятка подлить? – Спасибо. Кстати… ты не хочешь как-нибудь прийти на читальный вечер? Артемий чуть не перелил воды, остановился, когда хватило бы одной капли, чтобы пролить чай на скатерть. – Вы… хотите, чтобы я пришёл? – Ну да, с Мишкой. Ты как-то зачитывал отрывок из книги для нас, нам очень понравилось. Когда это было? Давно… год назад? Или и того больше. Но эта их традиция была хорошая: собираться в одном общежитий, для малышей читать попеременно вслух. – Папа вообще хорошо читает, – вставила Мишка. – Да, очень приятно слушать. Ну так что? И смотрела. Так приветливо и тепло, как тут отказать? Особенно когда сердце иной раз замерзало в груди. Да и какие сейчас могли быть дела? Стирка прошла, в доме прибрано, болели сейчас мало, самые опасные летние простуды в самый разгар жары уже остались в прошлом. – Приду. И в глазах Душицы он заметил мелькнувшее выражение… облегчения и радости. И Артемий рад был видеть такой взгляд. Возможно… он ещё тут нужен. Не как врач или тот, кто был ответственен за судьбу города, а просто он сам. Просто Артемий Бурах, просто нужен. И никто не будет его судить, не будут осуждать. И, может, он узнает о том, что происходило в городе. Даже, может, увидит Ноткина. И… поговорит с ним. – Да, я приду. Впервые за долгое время ему показалось, что далеко не всё безвозвратно потеряно.