... И взгляд в будущее — это любовь

– Смерть была небыстрой. Ранение в брюшную полость. Повреждены крупные кровеносные сосуды. Рана грязная, орудовали ножом, следов сопротивления не обнаружено, – сухо отчитался Стах и хлопнул папкой бумаг по столу. – Ну что я тебе буду рассказывать? Сам почитаешь и всё поймёшь. Холодными руками Артемий взял папку, пролистал. Да, он понимал больше, чем мог бы понять любой другой, он знал каков внутри человек, но углубляться в написанное совсем не хотел, поэтому папка снова оказалась на столе. Стах продолжал греметь инструментами. Всё уже обработано, очищено… Когда-то тут собирались степняки. Саба открывала им тайны сновидений, давала советы, но теперь, когда полы везде залили бетоном и провели свет… тут был стол для вскрытия мертвецов, шкафы, полные инструментов, в соседней комнате шкафы и бумаги. Почти как в любом нормальном городе. Стах мог резать тело, не опасаясь ничего, и занимался тем, чем и должен был. Сюда привозили мертвецов, отсюда же везли на кладбище. Артемий смотрел на стол. Крови на нём уже не было, если она вообще была. Оюн был передан на погребение. Как знать, может, его похоронили утром? – Когда ты с ним работал? – спросил Артемий тускло. – Два дня тому назад. Выдали тело, велели не трепаться, вчера вечером увезли. Дело ведут… убийство же, получается. – Убийство, – бездумно повторил Бурах. В папке он мельком пробежал по строкам, написанным Стахом: рана решительная, лезвие вошло под таким углом, что о самоубийстве не приходилось и думать, это как же нужно держать нож, чтобы так себя вспороть? Нет, убийца Оюна был ниже того точно. Ещё вот деталь: удар был нанесён с большой силой. Кто-то коренастый… и в целом высокий, но ниже покойного Старшины. В висках проснулась режущая боль. Артемий зажмурился. – Выпьешь? – Нет… нет. – Сам смотри, – Рубин закончил, снял халат и понёс жестяной поднос в другое помещение. Потом вернулся. – Ты в самом деле не знал? – Не знал. Иначе бы пришёл. – А я уже было подумал, тебе не пристало с этим возиться. – Ерунду говоришь. – Ерунду или нет, а ты помалкивай об этом. Приезжих распугать не хватало… – Поэтому молчали? Но мне же можно было сказать. Стах закрыл все ящики, прибрал на столе, оглядел своё рабочее место. Нехорошо усмехнулся. – Это не мне говори, а следователю. Он-то… всё в контроле держит. Так и так, сказал, результаты на стол, рот на замок. Я думал, ты в курсе, он ведь из тех, кто ближе к тебе держится. Когда-то держался. Когда-то их отношения можно было назвать даже дружбой. Теперь… Артемий теперь не знал о чём думать. Что происходит и почему – так? И как всё к этому привело? До него только начало доходить в полной мере, что произошло. Оюн был убит. Убит… Вот чем закончилась жизнь Старшины. Стах ещё выразился так, мол, следователь. Но если кто и мог выследить, найти, расставить всё по полочкам, так это был Ноткин. Внимательный, целеустремлённый, обладающий звериным чутьём. – Когда… когда он скончался? – Ты разве не читал? – Тошно это читать. – Больно ты чувствительный стал. Тошно… а вскрывать погибших от Песчанки было не тошно? Вырезать печень, сердце, на коленке, что называется, трепанацию черепа проводить… – … зачем, Стах? Рубин поднял на него очень спокойный – просто до убийственности – взгляд. – Правду говорю. Ты же любишь правду. Ну так слушай. – Мне незачем, я знаю, что делал четыре года назад. Но что бы ты вдруг начал упрекать меня?.. – Это не упрёк. Тогда… тогда многим приходилось делать страшные вещи. Артемий прекрасно это помнил. Помнил, как встретил у Горн женщину со слезящимися глазами, но полными решимости, она ждала кого-то у двери Георгия. А ещё помнил, как на него самого из-за угла вылетел мужчина, всё лицо в краске, а в руках – нож. Иной раз думалось, а сколько таких осталось? Живых. Нельзя же так, чтобы все погибли во время эпидемии? И прямо сейчас в городе ходили убийцы, когда-то готовые на всё, чтобы выжить. Да вот совсем недавно… Артемий спрашивал в хозяйственном недостающий инструмент, встретился взглядом с мужчиной за прилавком. Тот быстро отвёл глаза. И узнавание, такое паршивое, немедленно пронзило Артемия. Вспомнились валуны за театром, вспомнились и крики умирающих, вспомнился отчаянный крик человека, напавшего на него из-за низкой каменной ограды. И лицо его, пусть и вымазанное былым, Артемий вспомнил. Он ничего ему не сказал. Оба узнали друг друга, оба делали вид, что никогда не сталкивались лицом к лицу. Просто незнакомцы, но у обоих были окровавлены руки. А размышлять о мотивах… Артемий давно бросил это. Слишком отдавали оправданием его размышления. – И всё же, Стах, это было тогда. Сейчас всё совсем не так. – Но забывать не стоит. – Как и держатся за всё это. Хватит, такого больше никогда не повторится. Никогда. Но… чёрт, Стах был прав, стоило помнить, на что способны некоторые люди. Но как же паршиво от этого становилось. – А Старшину… известно, кто его убил? Стах глянул на него искоса, отодвинул стул к стене, со вздохом сел. – Нет. И не моё это дело. Все вопросы к молодцам, которые этим занимаются. Спросить их? Если бы он стал навязываться им… нет. Нельзя, теперь это их город. Но по своему положению Артемий должен был знать все обстоятельства дела. Хотя какое положение? Жрец убитого божества. Жрец, убивший это божество. На что он вообще имел право? Снаружи на лестнице затопали. Артемий напрягся, но когда услышал голос вошедшего, тревога отступила. Гость заглянул к ним в комнату. – Одни тут, брательники? – все Грифовы баулы тут же оказались на полу, прямо на породе. Он через них перешагнул и осмотрел неподвижные фигуры. Странный стал Филин, под козырьком толком лба не видно, бородку отрастил. Ну как отрастил… не брился неделями. Машинист. Но уж лучше машинист, чем… то, что было раньше. А то, что он уезжал из города, так это ему глоток мира, глоток воли, как самое лучшее лекарство для такого как он. Пусть попробует так, может, и по душе ему придётся это дело. – Это ты с поезда? Одни. Ты на кой чёрт вот это сюда притащил? – А что мне делать, если тебя дома нет? Тут всяко ближе, – Гриф подошёл к столу, и от него очень запахло железкой. – На допрос вызвали меня. Вот так. Срочно, сказали, чтобы топал в зверинец. К себе, значит, далеко тащить, пускай тут лежит. – Как на допрос? Зачем? – голос сел, Артемий уже совсем ничего не понимал. Какой допрос, ведь если Гриф был здесь, значит, только прибыл поезд. До этого недели три он не был в городе и конечно же не мог ничего знать о смерти Оюна. – Если поезд только приехал, разве?.. – А, случилось что-то, – перебил Гриф и сел на низкую длинную скамейку рядом. Запах железки стал ещё сильнее, к нему прибавился ещё и запах пота. – Ну, как знал. – Так зачем допрашивать? – Стах вот посмотрел так… красноречиво. Потом не выдержал: – Медведь, и ты трепло. Артемий своими случайным вопросом выдал, что произошло нечто неприятное. И впрямь трепло. – Ну говорите, раз заикнулись, ну, – острый локоть Грифа угодил в бок. – Это что же, украли что? Собачки не вынюхали? – Просто смерть Гриф. Всего лишь смерть. Умер Старшина Боен, обстоятельства мутные. Вот и всё, – ничего больше Стах не сказал. Артемий и вовсе сидел так, будто ему рот зашили, не издал ни звука. Он слишком плохо держал себя в руках… раньше это получалось лучше. Гриф тоже помолчал, потом нехотя сказал: – Допрос по поводу приезжих. Кто, чего, зачем, что знаю и видел. Ноткину-то немедленно всё нужно знать. Принюхиваться будут наши волки. К чужакам они пристально присматриваются. Ноткин быстро принимал решения и следовал им. Не удивительно, что Гриф собрался скорее показаться: атаман знал всё о его былых грешках, с ним ссориться никак нельзя. Ещё и приезжие… что ж, значит, допрос Грифа не имел никакого отношения к Оюну, и это следовало понять сразу. Линии, выходит, можно разучиться видеть? И смотреть тупо только на спутанный клубок, не находя ни начала, ни конца, прямо как сейчас. А если Филин скажет, что так и так, видел Бураха, тот сообщил о смерти, пусть даже случайно заикнётся… то что будет потом? Зачем-то же утаили они от него эту смерть. Не… не подозревали же?.. Нет. Почему вдруг он такое подумал? Как ужасно болела голова, как ломило виски. Тошнота вернулась с новой силой, а вместе с ней и липкий, удушающий страх. Он тяжело сглотнул. – Если сказали идти, то иди. Не сиди тут. – Сам не сиди, снаружи ребетёнок ждёт. – Какой… какой ребятёнок? – А у тебя их выводок, Медведь? Вот так же на меня таращилась, как и ты сейчас, от осинки не родятся апельсинки. Иди давай, отец. Артемий выбежал, едва не споткнувшись о Грифовы вещи. Вышел из дома и увидел на тропинке к кладбищу фигурку Мишки. Страх был всё выше, поднимался к горлу, и невозможно было лишний раз вздохнуть, хотя Артемий совсем не понимал, почему так сжималось сердце. Но он подошёл скорее к дочери и поднял на руки, легко, будто ей до сих пор было восемь, а не двенадцать. Погладил по спине. – Миш, ты чего тут? Почему не дома? Мишенька… где Спичка, почему ты ушла? Но она только крепко держалась за его шею и казалось, она тоже была очень напугана. В самые первые ночи после эпидемии дома было шумно. Даже по ночам. Мишка то и дело просыпалась, бродила по дому, а его сон был настолько чутким, что хватало и звука шагов, чтобы проснуться. Он просыпался, находил её и отводил спать. В конце концов однажды решил лечь рядом с ней и когда чувствовал, что она неспокойна, рассказывал о чём-нибудь сонным голосом и осторожно, успокаивающе похлопывал Мишку по спине ладонью. От неё всё меньше и меньше пахло пылью и глиной, сошёл на нет запах твири. И вот он лежал, убаюкивал её, и как только девочка засыпала, сам проваливался в сны, которые на утро не получалось вспомнить. Мишка привыкла к кровати. Привыкла, к тому, что у неё были тёплые носки, тапочки. Привыкла умываться каждый день, купаться в тёплой воде и расчёсываться. Всё её имущество, брошенные игрушки, лампа, одеяла Артемий перенёс домой, они вместе создавали тот уют, который был необходим ей. И всё чаще она улыбалась. А вот в последнее время… не так уж и часто. Артемий вернулся домой с Мишкой на руках, держал, похлопывал легко по спине, только бы она успокоилась и больше ничего не боялась. Да и чего она могла бояться?.. Артемий разобрался бы с любым обидчиком, если хоть кто-то посмел бы её напугать, хоть пальцем тронуть. Мишка всё так же сопела на ухо, держась за его шею. Он чувствовал, что маленькое сердце уже не так быстро и отчаянно колотится, и чем ближе они были к дому, тем спокойнее становилось. Вот дворик, тут было тихо. Верёвки после стирки так и не сняли, и они отбрасывали на тропинку тонкие чёткие тени, похожие на царапины. Закралась вдруг мысль, что нельзя наступать на эти отметины, как будто могло случиться что-то плохое, но… это же была глупость. Самая настоящая глупость. – Мы дома, Мишенька. Дома. Она молчала, но держалась цепко. Выветрились из головы и приезд поезда, слова Грифа, смерть Оюна, осталось болящее, беспокойное сердце, в котором любовь к дочери смешивалось с чувством собственной беспомощностью. – А где Спичка?.. Только когда он перешагнул порог, Мишка зашевелилась. Артемий едва разобрал её слова: – Ушёл к Ноткину. Как будто ещё глубже игла вошла в сердце. – Он оставил тебя одну? Она едва приподняла мордашку от плеча, но звучала уже разборчивее: – Нет. Я сказала, что пойду за тобой. – И как долго ты ждала? И вновь что-то пробормотала, но слов Артемий не разобрал: Мишка уткнулась в плечо. Надо было успокоить и её, и себя. Так он и ходил с ней на руках и не чувствовал, как затекли руки и окаменели плечи. Как он мог оставить её? Как? Форель как-то сказала, что иной раз на кухне спокойнее, чем во всём остальном доме, там запахи сильнее и все – о доме, о сытости, о вкусе. Место встречи домочадцев. И ремонт начался именно с неё, теперь не надо было подниматься наверх, интуитивно ноги вели куда надо, даже если приходили люди, ни разу не бывавшие в доме. – Хочешь есть? Пить? Помотала головой. Но он всё равно поставил чайник и сел у разгорающееся печки, придерживал Мишку на коленях. Надо просто подождать, так он думал. Ведь пока она была не одна, всё было хорошо. – Папа. – Да? Что, Мишенька? – Расскажи о своём папе. Об отце? Почему она?.. она не говорила о покойном Бурахе и не слишком его любила. Как там она давно сказала… причина всем людским несчастьям? Тяжело было слышать это, когда сердце ещё до конца не оплакало отца. – Ты хочешь, чтобы я рассказал о нём? – Да. Когда ты был маленьким. Расскажи. Ох, детство… почему казалось, что это было так давно? Так давно, вспоминалось с трудом. Но после минуты молчания, двух… всё о большем хотелось сказать. – Тебе рассказать что угодно? – Угу. Виском прислонялась к плечу. Тёплое и маленькое. Беззащитное. И Артемий хотел её защитить. – Я помню, как впервые взял в руки инструмент. Папа дал мне его, не сам, а я его попросил. Он смотрел на меня, смотрел. Мне тогда… не помню сколько было, но я был совсем маленьким. Это было вечером… да, вечером. И он чистил инструмент, – это было после того, как он вскрывал быка на кургане. Артемий тоже был там, ходил за червями, которые носили вёдра для крови. – И… я попросил его подержать. Оно очень острое, но отец сел передо мной и отдал скальпель. Это был перст. Но теперь тонкости не имели значения. И он старался не говорить лишний раз о том, что было так тесно связано с врачевателями-гаруспиками. Мишка слушала, почти не шевелилась. – Я не порезался, хотя очень долго крутил его в руках. Потом отдал скальпель обратно отцу. – Он ничего тебе не сказал?.. – совсем тихо. – Нет, только очень внимательно смотрел. Мне кажется, это было важно для него. Она больше ничего не говорила, и он продолжил: – Или вот как он слушал, как я читаю. Меня же всему он учил. Цифрам, буквам. Помню, он находил забавным то, как я изъяснялся сразу на двух языках. – Как это? – Не находил подходящего слова в одном языке и искал его в другом. Какое-то слово вспомнится быстрее, его и говорил. Так и выходило: всё вперемежку. А он не поправлял меня, тоже говорил иногда, перемешивая языки. Это продолжалось долго… мне десять было, а мы ещё так баловались. Специально так делали, хотя я мог говорить свободно и на том языке, и на этом… На губах сама родилась улыбка. Незваная, но нежная. Она, должно быть, звучала и в голосе, потому что Мишка подняла голову и смотрела на него. Он вдруг вспомнил, как она четыре года назад увела его с кладбища в степь и учила собирать травки, говорить с теми, кого не стало. – И мы с отцом тоже ходили за травами. Днём я слишком отвлекался на зрение, а он подходил со спины и закрывал мне ладонями глаза. Слушай, говорил. Я слушал и находил стебли быстрее. А вот я сейчас вспомнил, как ставили качели тут. – У нас? – её глаза заблестели, в них будто зажглись огоньки. – У нас. И как я первый на них качался. Папа стоял рядом и улыбался, смотрел на меня. Мы ведь говорили о том, нужна ли площадка у нас во дворе. Я всё упрямился почему-то, отказывался. Но договорились. Потом там всё поставили, и мне было так приятно от этого. Вот чего я противился, ты мне скажи? – Не знаю… но тебе было хорошо? – Да. И он тоже спрашивал меня, хорошо ли, что теперь можно прямо у нас во дворе качаться. Ко мне приходили друзья, мы играли там вместе… Зимой, когда мы с отцом расчищали двор, я всегда тщательно всё очищал у песочницы и качелей, чтобы не заметало всё снегом. У нас потом целая снежная гора получалась, и можно было скатываться с неё хоть на санях, хоть без. – Мы тоже можем. Ты же делал в прошлом году! – И в этом сделаю, – Артемий выдохнул. Спокойствие вернулось в их сердца, хотя бы временно, но это ощущалось как долгожданная передышка. – Вода кипит. Давай попьём чай и поедим. Давай? – Давай. Может, он уже не нужен городу. Ольгимские могли бы нанять врача из вне, и даже не одного, Уклад вливался в Город, срасталось огромное разделённое тело. А он… он хирург из захолустья. Недоученный хирург, черпающий знания из новых статей, книг и журналов. Да, может, и не нужен он уже… зато Мишке нужен. Поели супа, сидели вместе долго на кухне, пока не начало темнеть. Он подогрел воды, чтобы она умылась, ополоснулся сам и потом не выходили из её комнатки, читали и мастерили бумажные выкройки для сумочки из лоскутков. Не зря Артемий думал подарить ей большой красивый швейный набор с большим выбором ниток, надо было заказать такой. К ночи Мишку сморило, она уснула на его руках, и спала крепко и спокойно. Перед этим просила полежать с ней. И он так и сидел, гладил распущенные волосы. Сердце, как ему казалось, погрузилось в некое подобие сна и билось медленно и тихо. Очень тихо. Только сна не было ни в одном глазу. Спичка пришёл очень поздно. И крался, как будто был незваным гостем, а не пришёл к себе домой. Артемий не выходил к нему, не включал свет, так и сидел с Мишкой, закрыв глаза и слушая шаги. Вот ученик шёл по лестнице… замер, наверное, оглядывался. Поднялся на второй этаж, прислушался, только потом включил свет. Артемий открыл глаза и увидел, как косой луч из приоткрытой двери рассекает синюю тьму комнаты. Судя по звуку, Спичка прошёл сначала в его спальню, постоял там, а потом открыл дверь Мишкиной комнаты. – О, да вот вы где… – Чш-ш-ш… – Вот, говорю, где вы, – продолжил Спичка уже шёпотом. Его тёмная продолговатая фигура немного покачивалась в дверях: переминался с ноги на ногу. – Я уже перепугался… думаю, куда делись. – А ты сам куда делся? – спросил Артемий строже, чем рассчитывал. Фигура Спички замерла, он как будто и не дышал. – Я… ну, пока в городе, пока сбегал на станцию… поезд же приехал. Ну вот и я… – Наступило непродолжительное молчание, потом Спичка пробормотал: – Там ещё было что-то вроде совета. Меня хоть и не звали, но интересно было посмотреть, послушать. – Совет? Это что такое? Спичка подошёл ближе. – Двоедушники у Управы толпились, я и подошёл. Слово за слово, оказалось, должны Ноткин с Ханом говорить. И все такие серьёзные, надутые. Значит, что-то серьёзное. А если дело их касается, так что же, снова войнушки? Так мы не в том возрасте, – Спичка сел на табурет. Теперь его было лучше видно, особенно его виноватые, бегающие глаза. Но он хотя бы рассказывал. – Гриф мелькал, кстати, потом ушёл. И вот приходит Каспар, с ним уже его товарищи, я потом вместе с ними стоял, но так и не понял, что происходит, общались дружественно, никакой контры. А потом и Виктора вижу, и Сабуров идёт. Дело важное очень значит. Ну и ждал я со всеми. – Чем дело-то кончилось? – в груди вновь клокотало волнение. Его становилось всё сильнее с каждым словом, и только Мишка на руках удерживала его на месте. Что сегодня происходило в Управе?.. – Если короче, то Ноткин решил оспаривать… оспаривать право судить у Каиных, то есть у Каспара, как их наследника. Он не оговорился?.. оспаривать право судить… – У нас же как, – Спичка все говорил, как будто хотел просто забить тишину словами, – прошлому порядку не быть. Всё меняется. Ноткин уже давно к исполнительной власти руки протянул, у него и карты все для этого. Но теперь хочет, чтобы мог решения на месте принимать, если того обстоятельства потребуют. Осудил сразу и сразу привёл в исполнение, а не ждать суда… – …А ты говорил с ним? – С Ноткиным? Ну да, говорил. Не по этому поводу, а так… Не обманывал. Его слова были искренними, хотя за ними слышалось что-то такое, чего Артемий до этого не слышал. Что-от изумления, что-то от неверия. Странно это было… – Я того, умоюсь и лягу, хорошо? – ученик поднялся с места. – Ты тут будешь? Неловкость. Вот что это было. – Тут, – коротко ответил Артемий и больше не проронил ни слова.