... И взгляд в будущее — это любовь

Лучше, всё было лучше, чем ему казалось. Все эти тревоги и переживания, кошмары придали мыслям такой тёмный тон, а ныне в сердце дрожала очень хрупкая искра надежды, той самой, которая загоралась при взгляде на здоровых, работающих бок о бок людей, при взгляде на детей, которые росли и набирались сил, при взгляде на Мишку, которая улыбалась. Сейчас огонёк в груди почти погас, но вот оставалась, оставалась же искорка. И он берёг её, как робкий язычок свечи, готовый погаснуть от любого дуновения, защищал ладонями. Всё утро и день он и Спичка разбирали новые поставки лекарств, на складах все грузы распределили по аптекам и для их дома, доставили, но на этом работа не заканчивалась, нужно было вскрыть каждый ящик, проверить целостность ампул, приписать каждой название лекарства и срок годности. Дело монотонное, но успокаивающее, да и Спичка был так настроен на работу, непринуждён и весел, что и думать о плохом не получалось. Постепенно они то садились за большой журнал и выписывали все пачки и ампулы, то вскрывали ящики и коробки, разбирали содержимое. Было волнение, было, но оно не было угнетающим. Просто думалось о том, как пройдёт вечер, каким он может стать. Оказаться в центре детей, в самой сердцевине их тепла, по-настоящему исцеляющего, хотелось. Быть нужным… этого хотелось тоже. И чем ближе было время к этому моменту, тем большим было и волнение. Пик его пришёлся на тот момент, когда в работе был сделан перерыв до нового утра, а Мишка пришла с занятий, чуть ли не подпрыгивая. – Пойдём? Пойдём? – Не рано ли? – спрашивал он, удивляясь тому, как она сама хотела на эту встречу. – Ну примерно пораньше, разве плохо? Не плохо. Совсем наоборот. Видя её радость и нетерпение, Артемий всё больше убеждался в том, как ещё много оставалось света вокруг. И никто не подозревает его, никто не косится с мыслями о его кровавом прошлом. А Оюн… заглядывая в сердце, Бурах находил лишь облегчение. Ни тревоги, ни сожаления. Если бы не Старшина, то, возможно, у Артемия был бы шанс поговорить с отцом, и он не испугался бы заражения. Но что теперь думать об этом? – Так всё? Пойдём? Пойдём сейчас? – Пойдём. Спичка будет за старшего. Странная, нежданная лёгкость посетила его. Странная от того, что он давно и думать забыл, что это, как это, когда в голове нет туч, а в теле много сил. Даже сердце, беспокойное и измученное, не омрачено тревогой. Даже любовь… даже она не была поводом для печали, а рождала благодарность. Ему, повторял Артемий про себя, ничего не нужно, он никогда не стремился к большему, и будет рад просто знать, что он и Ноткин живут в одном городе, достаточно видеть иногда… а большего смирение не допустит. И это было хорошо. Возможно… Ноткин мог бы даже прийти в общежитие, когда они будут читать. Может, там они смогли бы даже нормально поговорить? Вот как раньше. Мишка шла чуть впереди. Её лёгкий шаг, даже немного прыгучий, вызывал улыбку и прогонял волнение. Просто было приятно так идти с ней, то оказываясь в мягком свете солнца, то ныряя в прохладную тень. От камня улиц шло тепло, на детских площадках играли дети, иногда они замечали посреди игры проходящих Бурахов и поднимали ладони в приветствии. Только у порога общежития волнение ненадолго засвербело под рёбрами. Ненадолго – потому что из открытой двери доносились щебечущие высокие голоса, дети немедленно узнали, кто к ним пришёл. – Это Медведь. – Меветь? – Медведь! До чего же маленькие. Артемий смотрел на малышей, подбежавших к двери, такие крохи, о них можно было даже ненароком споткнуться. – А вы чего не гуляете, птенцы? – он только немного наклонился, чтобы хорошо видеть каждого. Ну вот-вот раскроют клювики и попросят есть. Надо было что-то принести, хотя бы печенье… – Пеекус! – Пегекус. И ведь хотели поесть. А пахло в доме хорошо, творогом. – Проголодались? Самым маленьким по четыре годков, младше них никого пока нет, и вот стояли такие малыши и смотрели на него, раскрыв глазёнки. Самым старшим здесь было по шесть, ребятки взрослее играли на улице. Значит, он с Мишкой пришёл слишком рано. – Не жалуются на меня? – дверь кухни открылась, запахи стали сильнее. Душица стояла на пороге и вытирала руки полотенцем. – Сырники готовы, идите. И птенчики один за другим устремились туда, где сладкие запахи сочетались с теплом огня, утянули за собой дочку, но это было приятно: она любила опекать младших. – Таи, жаль, не будет… – вздохнула Душица, и за её словами последовала такая странная пауза… и Артемий вновь подумал об Оюне. Можно ли спросить? И его ли это дело? Но тут Душица встрепенулась и заговорила вновь: – Тиша начала покашливать. Вчера ещё ничего, а теперь кашляет. Ты посмотришь? И уже как будто и не к месту и не нужно было говорить о Старшине и о смерти… оставить это дело целиком им? – Посмотрю. Не жаловалась сама? … и беспокойство, скребущееся внутри, направилось туда, где могло обрести свободу в действиях. Говорить о простом и понятном получалось легко, Артемий чувствовал, что он… уместен. Что выполняет ту функцию, ради которой и был сохранён в машине города. Врача для живых, кроме него, не было. Стах предпочитал работать с мёртвыми, Спичка учился, умел кое-что, но лучше ещё пару лет хотя бы поживёт при учителе. Почему-то думалось, будто скоро он захочет уйти. Но об ученике долго размышлять не пришлось, сытая Тиша пришла на осмотр и заняла собой всё внимание, контактный и милый ребёнок завалил Бураха вопросами, не боялась она показать горло, отвечала на вопросы, сама чуть ли не ныряла в домашнюю аптечку. И постепенно детей вокруг становилось всё больше, пришли ребята постарше с улиц, взрослые двоедушники, что жили с младшими товарищами и присматривали за ними, начали возвращаться с работы, а пока в самой большой гостиной, где на полу везде были ковры, где были только диваны, кресла и столики, собирались на чтения многие и многие дети города. В их чистых глазах не было ни страха, ни укора, только любопытство и желание скорее услышать продолжение истории. Они не видели или не помнили чумы, в их воспоминаниях город никогда не был чем-то иным, чем-то отличающимся от того, что они видели каждый день. И они были активными, радостными детьми. Даже если и росли в большинстве своём без родителей. Всё вокруг завертелось вокруг книги, переданной в руки Мишкой, а дальше, он и сам не понял как, но уже читал от закладки на новой главе продолжение романа, начало которого не знал. Но вокруг было тихо, только иногда он слышал, как просили пододвинуться или подать нитки… и читал, читал, об аборигенах на неизвестных островах, о кораблекрушениях и диких легендах о сиренах. В его юношестве были такие истории? О местах и людях, далёких настолько, что были почти недосягаемы. Как-то это совсем не запомнилось, даже если и было. В его детстве были совсем другие сказки. Он читал, пока свет становился всё более тёплым и тусклым, а глазам уже было тяжело разбирать строки. От окна шло тепло, его грели лучи вечернего солнца, ставни раскрыли настежь, а на колене сидел, прижавшись, мальчик и сопел, внимательно слушая. Игнатик, один из многих, не помнил своих родителей. Ребёнок эпидемии. Он был так вовлечён, не отрываясь смотрел за тем, как переворачивают очередную страницу: будут там картинки или нет? На новой главе Артемий сделал паузу и оглядел всех в комнате. Младшие ближе всех к нему, кто сидит тихонечко рядом, кто рисует на полу с ребятами постарше. Дочь сидела на подушках вместе с приятельницами, тихонько звякали спицы в их пальчиках. Девушки и подростки сидели поодаль и так же, слушая, занимались своими делами. Мишка подняла голову, её руки с шерстью и спицами опустились на колени. – Папа, принести воды? – Спасибо, я бы попил. Она уже хотела подняться, как заговорила и Душица, до того занимавшаяся шитьём. – На кухню, на кухню, Мишка. Тут пока надо включить свет. Слышали все? Давайте, перерыв. И сразу так зашумели во всех уголках слушатели, зашевелились. Только теперь он понял в полной мере, как много их тут собралось. И как будто за спинами некоторых мелькали четвероногие тени. – Папа. – Да, Мишка, пойдём. Но не все тени были просто тенями, в коридоре, мурлыкнув, о его ноги потёрлась кошка. Он знал её, и разноцветные глаза, и полосочки на спинке. Мурча, она не давала ему прохода, тёрлась то бочком, то мордочкой, и звериная ласка просто не могла ни остаться без ответа. Детки выглядывали из-за двери, Душица смеялась: – Помнит тебя, даже с чердака спустилась к тебе. – Это такая честь? – он почёсывал кошку за ухом, та расплылась в его руках и урчала, щурила глаза. Позапрошлым летом она пришла к дому и истошно мяукала. Артемий сразу же понял почему по круглым, надутым бокам. Котята были больно крупные. Но ничего, с помощью благополучно разродилась. – Это любовь, – ответила девушка и пошла на кухню. – Тебе чаю? – Я знаю какой надо. Я скажу, – Мишка и ответить не дала, побежала следом. – Мы принесём, папа. Тут было очень тепло… так и не вернувшись обратно в комнату, Артемий сел с кошкой на руках в прихожей, на низкую продолговатую скамейку. Смотрел на танец пылинок в свете, слушал, как наверху ходили… не было ли там Ноткина? И мог ли он спуститься? Тогда они бы пересеклись, и если мозги не откажут снова соображать, то мог бы завязаться диалог… Что-то тронуло ногу. Артемий прижал зверя к себе покрепче, как будто это она вдруг решила похулиганить и растянуться, как свойственно некоторым кошачьим, чтобы подшутить над задумавшимся человеком. Но кошка как лежала на руках, так и лежала, только покосилась вниз. Посмотрел туда же и Бурах, но заметил только мелькнувший серый хвост. – А это кто у нас? – наклонился, заглядывая сбоку под скамью, но серый зверь уже отбежал к шкафу, в тень, и только выглядывал оттуда, сверкая янтарным глазом. – Скромняга. – Кто скомняга? Артемий только на секунду отвёл взгляд от шкафа, как зверя и след простыл. А из комнатки на него смотрел Игнатик, держа в обеих руках книгу. – Да тут… друзья ваши. Ну что ты с ней ходишь? Иди сюда. Мальчонка тут же оказался рядом, положил книгу на скамью, а сам начал поглаживать мягкий кошачий бок. – Ты долго не шёл. – Я пока не попил, знаешь, как горло сушит? Попью и почитаю ещё. Но Игнат помотал головой и с детской непосредственностью сказал: – Не сечас, а ваще. Ты очень-очень долго не шёл. И это… не было укором, у этого ребёнка не было цели уколоть, но именно эти слова отозвались в сердце виной. – Прости, малыш. Прости… я постараюсь чаще приходить. Игнатик посмотрел на него ничуть не обиженно ясными карими глазами. – Ты важный. Очень. Потому ничего сташного. Но… хотим тебя боше видеть. Что-то повисло в воздухе вместе со словами "очень" и "важный". Артемий чувствовал себя так, будто сказанное никак к нему относиться не могло, но почему-то… почему-то это сказали про него. – Я постараюсь, малыш… – как ему сказать, что врач не настолько занятой, чтобы не навещать их хотя бы раз в неделю? В степь, к юртам, он и то больше ходил… Но Игнатик обрадовался, заулыбался, и на розовеньких щеках появились ямочки. – Нам хоосо тут. Но когда ты тут, ещё лучше. Ты как папа. В груди потянуло, сдавило. Артемий протянул руку и ласково потрепал мальчонку за плечо. – Папа? Почему папа? – голос немного подвёл, сел, да только он это едва заметил. – Потому – даишь жизнь, – просто сказал Игнатик. – Врачи не дарят жизнь, они помогают её сохранять, маленький. – Не-е. Не. Ты даишь. Подаил мне и Ксене. Ты забгал нас у смейти, когда она пйишла за всеми. Когда мамы и папы умейли. Ты ходил в дома, где жила смейть и забийал нас. Ему и… Ксене. Артемий тяжело сглотнул. Он вновь видел как наяву колыбельки и закутанных младенцев, в криках просящих о помощи и защите. Маленькие и одинокие в домах, где бродили только заражённые, а матери лежали недвижные и холодные на кроватях или прямо на полу у колыбелек. Артемий больше не держал в руках кошку, она теперь сидела на коленях, подняв вверх мордочку, а Артемий взялся обеими руками за маленькие плечи. – Игнатик, а ты… откуда ты знаешь? Ты был очень маленький. Ты ведь не помнишь этого? Что за вопрос? Конечно не помнил, он тогда едва разборчиво мог звать мать. Не мог же он помнить смрад заражённого дома, кашель бродящих внизу и предсмертные хрипы матери… – Я знаю. Маленьких забийали из домов. – Но это могли делать и санитары, и те, кому доступ в районы был открыт… или кто тайно пробирался… Да и сколько детей спасли в то время? Десятки, и вот они все тут, в этом доме. – Чувствую. Чую. И Ноткин так сказал. – Ноткин?.. – Ноткин много знает, что тогда было. Он знает, что ты забгал меня и Ксеню. А потом подаил жизнь всему. Так открыто и просто говорил… просто немыслимо. И Ноткин… Ноткин рассказывал детям такое? Артемий и сказать ничего не мог, а Игнат прижался к нему, обнимая ручонками шею и сказал: – Спокойно. С тобой спокойно. Артемий обнял его в ответ. В голове – спутанные, всполошённые и обрывочные мысли. Но он нашёлся со словами: – Я скоро приду к вам ещё, обещаю. Принесённый чай согрел горло. В меру крепкий, едва подслащённый. Мишка и сама такой любила. Если бы только чай помог не только с сухостью в горле… но и в сердце потеплело и горела мысль, отчаянно тёплая: Ноткин говорил с детьми о Бурахе, он говорил, что Артемий важен. И не так существенно, насколько он важен, как врач ли, или сам по себе как человек, но важен. И это говорил Ноткин. Но увидеть или хотя бы услышать его у Артемия не получилось. Следующая глава, зачитанная при свете ламп и свечей, оказалась короткой. Взрослые готовились делать ужин, маленьких привлекли к несложным домашним делам, скорее для приучению к ответственности. Артемий и то помог игрушки собрать, а детки так и кружили вокруг, так и кружили, чирикали, для них всё было игрой. Но она заканчивалась, а он должен был уходить. Ведь… это было естественно, пора вернуться домой, вот только там не было так много тёплых сердечек, среди которых у него самого теплело в груди. А греться у сердечка Мишки… это он должен был греть её. Артемий стоял на пороге и смотрел, как они и её сверстницы перебирали связанные полотна, уже взялись за шарфы на осень, и как дочка задумчиво хмурилась, слушая приятельницу. Тут она взглянула на него, но подружка схватила за руку, заговорила быстро-быстро о чём-то, будто упрашивала. И ещё до того, как дочка подошла к Артемию, он что-то уловил, понял и сказал раньше неё: – Ты надолго хочешь задержаться? Мишка смотрела вверх, в его глаза, и взяла за руку. – Мы не тут… это через дом, Былинка с родителями живёт, там у них просто схемы… но я могу не идти. Давай пойдём вместе домой. Оставаться одному было опасно, вдруг в голову полезет всякое… а день был таким хорошим, лучшим за многие недели. Но и удерживать её рядом с собой, когда у неё появились подружки?.. – Ничего, иди. Я пойду, начну готовить ужин. А ты не задерживайся надолго, хорошо? Чтобы не начало темнеть. Она сомневалась, сжимала его руку, но он уже выпустил её пальчики. – Сходи, Мишенька. – Я приду и помогу тебе. – Обязательно. А я пойду. Он выскользнул из дома, не прощаясь со всеми, попросил Игнатика попрощаться за него. Вечер тёплый окутал плечи, Артемий шёл домой, думая только о том, как Мишка вырастет в девушку и будет проводить больше времени с друзьями, как будет крепнуть их связь. И после битком набитой комнаты детей и подростков одиночество ощущалось как нельзя отчаяннее. Его немного разбавили собаки, подбежавшие со всех сторон и проводившие до дверей. Спичка вышел встретить и отдал четвероногим мясные обрезки. – А Мишка где? – С девочками. Скоро будет. – Ага… я там мясо вымыл, начал чистить, ну тут… – Что? Артемий заметил в его руках шуршащую в обёртке шоколадку. – Ну, я тоже ненадолго. Одна нога тут, другая там. И он убегал… ну, тут причина была более чем понятной. – Иди. И привет ей передавай. – Ага, да, – уже выбежав из дома Спичка весь заалел и обернулся, бросил напоследок: – Я быстро. Артемий только проводил его взглядом. – Да уж можешь не спешить, – но Спичка не услышал тихих слов, сказанных со вздохом и вовсе не для того чтобы быть услышанными. Плох ли он, если не говорил со Спичкой о его отношениях? Знал о них, но не говорил, думал, ученик уже слишком взрослый для таких разговоров. Девятнадцать лет парню, стоило ли удивляться… А с Лаской, пожалуй, стоило поговорить, осторожно и мягко, просто чтобы удостовериться, что у них всё хорошо, и узнать, как на это смотрит Катерина. На столе, кроме миски с мясом, стоял глиняный битый стаканчик, в нём ютились белые и пышные цветочки. Мишка знала, как они назывались, Артемий помнил, то ли как-то на анас… или анаф… забавное такое, но он почему-то всегда забывал полное название. Артемий долил им немного воды, а то показалось, мало, и уже полез в ящик за картошкой, когда услышал стук в прихожей. – Да, я тут. Спичка, ты ли? Забыл что-то? Может, эти самые цветочки? Но оглянувшись к двери, Артемий так и замер. Пришёл не Спичка. В дверях кухни стоял Ноткин. Просто стоял и смотрел. И Артемий совершенно по-глупому не мог перестать его рассматривать. Бледное лицо, на котором только тонкие губы едва теплели краской да глаза светились внимательностью, лёгкая кофта с длинным рукавом почти не обтягивала плечи, а на торсе болталась, на боку и на джинсах осталась шерсть, видно, атамана зажали на улице обрадованные звери. И как только Артемий не слышал их лая? Или не лаяли они вовсе… – Ноткин? – Да, я. Не помешал? – Не помешал, проходи, – в груди билась сумасшедшая радость, в горле пересохло от волнения, и Артемий скорее отвернулся, набирая ещё картошки. Да только руки стали неловкими… и вот же язык без костей, начал трепаться о чём попало. – Я думал, Спичка что-то забыл и вернулся… Шаги за спиной. Вкрадчивые, тихие, как у кота. – Я видел, он шёл к Стержню. И всё ближе… – А… ты сам оттуда? – Нет, просто видел, как он бежит мимо аптеки. Голова закружилась от потока неудержимых мыслей. Если Ноткин видел, что Спичка уходил… то пришёл не к нему. А что же, зашёл просто так? И что же сказать? О чём говорить? Артемий обернулся, чтобы увидеть Ноткина совсем рядом, в двух шагах, и бестолковое сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. – Давай помогу, – вдруг предложил Ноткин и протянул руки, чтобы взять миску с отложенной картошкой. – Что ты, лучше сиди, я сейчас чайник поставлю… – Поставь, но помочь-то я могу. Тепло совсем рядом. Тепло овеяло плечо. Артемий до того растерялся, что совершенно не мог сопротивляться атаману, и тот забрал миску и сел на скамейку рядом с умывальником, подставив ведро для очисток. Нож вот ещё не пойми как оказался в его руках… Ловко и быстро он начал счищать картофельную шкурку. В голове всё окончательно помутилось. Артемий поставил кипятиться полный чайник, подбросил в печку полено и замер ненадолго в нерешительности. Но в самом деле, у него было чем заняться, нужно ещё было порезать мясо, обжарить его со специями. – Ты, я слышал, сегодня был в общежитии, – заговорил Ноткин. – Да, зашёл вместе с Мишкой. Там хорошо. Ноткин продолжал чистить картошку, голова его была опущена. И взглянув на него, Артемий видел только вихрастый медный затылок. И показалось, в этот раз волосы Ноткина были приглажены и не так лохматились. – Хорошо? Это да. Они постоянно там устраивают сходки. Чем больше народу, тем веселее. – Как будто со всего города дети собрались, – вспомнились ещё слова Игнатика, и Артемий вновь хотел было посмотреть на Ноткина, но почувствовал, что атаман поднял голову и смотрел на него. – Почти. Все не поместятся. Есть группа севернее, они тоже собираются и читают, это ближе к Управе дом. Артемий кивнул. Что ещё сказать? Что-то такое… что не омрачит разговор. Хотелось говорить с ним как можно больше и о мирном. Но и узнать, как у него дела тоже очень хотелось. Сердцу это было необходимо. – Спичка тут сказал… что ты инициировал совет в Управе, – слова подбирались с трудом, но раз заговорил… – Серьёзный вопрос решали. Взгляд атамана чувствовался всем телом. Как солнечные лучи – кожей, даже если закрыть глаза, не видеть их, но ощущать их даже через одежду. – Да, серьёзный. Думаю… кому как не тебе это понимать. Артемий замер, набрался решимости и посмотрел на атамана, да тот как раз отвёл взгляд. Что значили эти слова? – Мне?.. – Ну да. Ты старший в Укладе. Через тебя только и можем до них достучаться. Они тебя слушаются, и взрослые, и молодые. Ты – их вождь. Артемий тяжело сглотнул. Попить бы… да только вода в чайнике едва начала закипать. – Я? – Чего такие вопросы задаёшь? Конечно ты, – Ноткин всё сидел, занимался своим делом. И не понять было выражения его лица. – Поэтому ты должен понимать, как важно сосредоточить силу в своих руках. – Это… наследство. И власть эта досталась мне от отца. – Но ты ведь доказал своё право на неё. Они встретились взглядами. И как хотелось понять, что таится в глубине этих глаз… но Ноткин снова опустил голову. – Да… ты ведь это знаешь. – Знаю. Они все за тобой следили, за всеми твоими поступками. Сперва не признавали. Но ты заслужил их повиновение. – И ты?.. – И я борюсь за власть. За свою власть. Вода вскипела. Артемий отставил нож, вымыл руки и занялся чаем. – Тебе какой? – и сердце всё искало повод, чтобы смотреть на него. Плечи широкие, в вырезе кофты видны ключицы, сегодня атаман был без отличительного знака – поводочка. Какая же белая у него кожа… Как только не обгорел, когда стояла жара? Потому, наверное, до сих пор ходил с длинным рукавом, берёг руки и плечи. – Можно… тот, с ромашкой. Помнишь? Грудь будто тёплым воздухом овеяло. Артемий невольно улыбнулся, обрадованный тем, что Ноткин это запомнил. – Хорошо, сейчас сделаю. Волнение немного отступило, и внутри, в животе и груди, стало тепло. Тот огонёк, что дрожал у сердца, загорелся ярче и смелее. – Картошку вот в эту кастрюлю? – Да, ставь. – С мясом помочь? – Я уже почти сделал. Попей чаю. От кружек поднимался пар, картошка была поставлена вариться. Артемий дорезал мясо, наблюдая краем глаза за Ноткиным: как он обхватывал руками кружку и понемногу отпивал. Пальцы у него стали длинными, теперь не было и на ладонях следов царапин и ранок, только чуть голубоватые венки. И всё в нём, буквально всё было… таким красивым. – Спасибо, Ноткин. Атаман поднял взгляд. – За что? – Помог. – Это пустяк, мне не сложно, а тебе меньше мороки, – тут вдруг он сжал губы. Взглянул в сторону, отпивая ещё глоток, он будто думал о чём-то, а потом сказал: – Ты сам как к этому относишься? Артемий понял, о чём он. – К расширению твоих полномочий? Ну… это, вероятно, полезно. И ответственность большая. – Само собой. Я всё думал о том, как была распределена власть раньше… и понимал, что нужно всё менять. И уж если я буду тем, кто следит за исполнением закона, то и наказывать за его нарушения предстоит мне. Как и назначать само наказание. Брови с изломом Ноткин не хмурил, но взгляд его был полон особенной, присущей только ему, силе. Артемий едва не засмотрелся на него, кашлянул и скорее ответил: – И как, все согласны с этим? – Куда они денутся? За мной большая часть рабочих рук и влияние. Конечно, хотелось бы миром решить. Но им и возразить нечего. Сабуровы… ещё пользуются уважением у стариков, но ты сам знаешь, после эпидемии многое переменилось. – Да, многое… Он снова вымыл руки с сел рядом за стол, отпил чаю, чтобы скорее проголосить горьковатый привкус сказанных слов. Сказанных и услышанных. – Для приезжих ещё вот полезно знать, что здесь не забалуешь. – А свои? Снова взгляд мельком, небольшая пауза. – Свои тоже пусть не забывают. С младшими… немного другой вопрос. Должны учиться и понимать всё, но не душить же их контролем. Как справляешься с этим ты? И сердце требовало говорить открыто и искренне, наконец заговорить об этом и не с кем-нибудь, а именно с ним. Быть честным до самого конца. – У меня, – сказал Артемий негромко, – другая история. Я хотел доказать, что я свой, чтобы работать. Я не хотел власти над ними, я просто хотел разобраться… В горле пересохло вдруг и он глотнул чая. Ноткин молчал, ждал продолжения. – И когда я… когда я смог называться своим, тогда мне перешла и власть отца. Они привыкли подчиняться патриарху, с молоком матери усвоили это. Так что… в этом нет никакой особой заслуги. В отличии от Ноткина, который добился авторитета сам, который собрал вокруг себя единомышленников. И которому теперь принадлежала власть меча, хотел того Сабуров или нет. – Мне кажется наоборот. Они тебя как отца почитают, это дорого стоит. И ты не лишаешь их воли, – наконец сказал атаман. – А была ли она у них? Воля эта… – А у других? А у горожан? Есть у них воля? На Симона молились, к отцу твоему за помощью бежали. Как дети… власть родителей – самая мудрая власть, если у правящего сердце на месте. Если сила идёт от заботы. – У тебя сердце на месте, – Артемий кивнул, глядя на поднимающийся пар, тот становился всё тоньше и прозрачнее. – Только… как тогда наказывать? Мудрый отец говорит, объясняет. Любящее дитя слушает. А что делать, если не слушают? – Это очень хороший вопрос, Бурах. Очень хороший. Насколько далеко должна распространяться власть, где её предел? А наказывать нужно, и иногда жёстко. Кто бы мог подумать, что они заговорят о таких вещах?.. Закипела картошка, Артемий отставил кастрюлю чуть в сторону, сдвинул набок крышку, а на центр плиты поставил тяжёлую чугунную сковородку, подлил туда, прямо в мясо, немного воды. – Но у нас всё спокойно… – а как же смерть Оюна? Артемий вовремя прикусил язык и не стал поднимать этот вопрос. Пока что… не хотелось портить такой прекрасный вечер. – Ни краж, ни драк… – Мы следим за всем. От того и нет. Кто-то всегда недоволен, и куска своего мало, и места, хотя с последним у нас сейчас раздолье, хоть каждому по комнате. Ещё приезжие… дезертиры тоже. Война кончилась, а они всё в бегах. Вроде и руки лишние не помешают, но и руки такие… нужны ли? Ладно, если обстоятельства так сложились, что лучше бежать, чем кровь пролить. А есть такие, кто проливал и много… и такие сюда едут, красные по локоть да по колено. Холодом повеяло. Даже дыхание спёрло в груди. Отогрелось сердце, радовалось, теперь любой холод был лютым морозом. Из задвижки было видно пламя. Оно ложилось на кожу и одежду красными всполохами. Артемий смотрел на свои руки, замершие над сковородой и не мог пошевелиться. – Лучше таких сразу гнать, – продолжал Ноткин за спиной. – И убийц, и предателей. Последних особенно… Вспомнился суд. Как он, припадая на одну ногу, оказался в центре Замка, и как на него испытующе смотрел Ноткин. Судили, проверяли… как инквизиторы. Что-то было во взгляде Ноткина… инквизиторское. – … изживём. Ещё немного, и город иначе заживёт, когда они все уедут. Самых отпетых уже отправили. Остальные тихие такие, как будто не знают, что всех выследим. Ничто не забыто. Как не моргал Артемий, не мог избавиться от ужасного воспоминания, так и встающего перед глазами. Нара, Нарана… смотрела на него до самого последнего своего вдоха, раскрытая самым жутким и кровавым способом… Шабнаки, качающиеся на ножках-копытцах и просящие его: не убивай нашу Мать, умрём и мы. Умерли. Все до единого. Недавно скончался и последний одонг. А он… он, сын своего народа, убил ту силу, что давала им всем жизнь. Если бы только Ноткин это знал, всё знал… Как холодно стало, пальцы замёрзли. Очень медленно Артемий повернул голову. Ноткин сидел почти и не двигаясь и с уверенностью и непреклонностью, схожей с ожесточением, говорил: – Что бы ни говорила о смирении Катерина, что бы ни говорила о светлом будущем Капелла, но такие, что своих предают, не достойны прощения. И никогда покоя не найдут. Здесь так точно. И огонёк, что до этого в надежде взвился в груди, погас.