... И взгляд в будущее — это любовь

Так холодно… как будто он спустился в самый разгар жары в погреб. Где кроме холода ещё и пахло землёй и сыростью. И вокруг – только камень и холодная почва. Ведь… мёртвое тело остывает быстро. Даже если это тело божества. Артемий это знал, чувствовал, понимал. И стоя на сцене и щурясь от света софитов, он не переставал мёрзнуть. Он не мог разглядеть, но знал наверняка – там, в зале, только одно кресло и стол перед ним, и старческие, но не потерявшие пока всю силу пальцы перебирали бумагу. – Итак, – Георгий не переставал перекладывать папки, открывал новую, пробегал глазами по строкам, откладывал, и так снова и снова, – скольких человек вы лишили жизни? И Артемий едва мог разглядеть его, но вот папки вокруг… огромное количество. Они стопками громоздились у стола, лежали на полу. В таких Стах вписывал имена всех мертвецов после эпидемии, во время переписи. Такими он пользовался и теперь. – Отвечайте, – Судья говорил неспешно и вдумчиво, как если бы речь шла о чём-то незначительном или хотя бы заменимом. Он не требовал. И не спрашивал, скольких человек Артемий спас на улицах ли, лежащих в беспамятстве, только заболевших… или вообще спасающихся от ночных грабителей. Но их было мало. Даже если считать тех, кого он напоил панацеей после отцовского списка… мало. Артемий, сглотнув, признался: – Я убил больше, чем спас. Он убил живых существ, он убил тепло земли. И если бы он спустился в колодец… тот колодец Младшего Влада, что теперь был засыпан, что он увидел бы в тоннелях под землёй?.. До того, как Каин заговорил снова, Артемий проснулся. Сон был коротким и непродолжительным, после него болело всё тело, но хуже всего была боль разрываемого муками совести и любви сердца. Так больно, что он едва мог дышать. Прошедший вечер вновь в мельчайших подробностях воскресал в памяти: кухня, Ноткин, его простые и честные слова. Артемий не знал, что делал бы, если бы не Мишка, пришедшая с перерисованными схемами для вязания, да шустрый посыльный, который увёл Ноткина по какому-то вопросу. Артемий даже не мог его проводить. А потом… потом воспоминания блекли и мутнели, он совсем ничего не ел, Мишка и Спичка ужинали одни, а он завалился на кровать, сославшись на усталость. И лежал так в тёмной комнате, не двигаясь и замерзая, но не видя никакого смысла в том, чтобы накрыться хотя бы покрывалом. Утром он тихо вышел из дома, отчаянно боясь показать дочке и ученику то, что разъедало его изнутри. Ему казалось… казалось, что он – бремя. И если бы он остался и показал им, как чёрен и холоден внутри, то непоправимо замарал бы этим их сердца. Тёплые и такие живые. И уходя как можно дальше от людных улиц, он не чувствовал ни успокоения, ни облегчения, от себя-то не убежать… только бы это не коснулось других, только бы не коснулось!.. Так заражённый бежит от родных, только бы они не подцепили заразу. Солнца почти не было, небо затянуло серым. Он спешил. От Вороньего камня почти бежал. В горле пересохло, но это было так незначительно, только мешало двигаться быстрее. И было досадно, что тело подводило, он ушёл не так далеко, как ему было необходимо, остановился у скученных камней, сел в их тени. Холодно… как холодно. И от этого холода не избавило бы ничто, ни яростное солнце, ни огонь в печи. И закрыв воспалённые глаза, он видел загрязнённый воздух – в нём пепел от предупреждающих костров и смрад смерти. И как у заражённого, внутри билось вовсе не сердце, а грязное скопление инородных частиц. "Маму свою любишь, помнишь ли ты свою мать?" Этот внутренний, и такой же инородный, голос невозможно было забыть, напевный и ласковый, но от которого становилось так жутко. Многие заражённые страдали от галлюцинаций. Он исключением не стал. Только… сомневался, что это были галлюцинации. Камень почти не холодил. Травы, растущие под ним, были мягче, не такие искушённые и выгоревшие, как на открытой солнцу земле. Артемий не двигался, будто слился с камнем. Сколько сидел так – не знал, для него успела пойти небольшая вечность, горькая, безмолвная и холодная. Так бы и сидел, потеряв чувство тела, но голос из вне заставил веки открыться. – Не думала, что увижу тебя таким, – хотя говорившую он узнал сразу по особым интонациям. Только Клара могла говорить так. И это была она, стояла в стороне от камней, пёстрая на фоне серого неба. Особенно пёстрой была юбка, неровная и обтрёпанная по подолу и бросающая странную рваную тень на колени. Клара стояла, спрятав руки за спину и наклонила на бок голову, отросшие волосы щекотали скулы. На губах – едва заметная улыбка, чёрт её разберёт, сочувствующая или издевательская. Глаза-то её совсем не улыбались. Горло онемело. Он ничего не смог бы ответить, но Кларе это было как будто и не нужно. – Ну, знаешь, настолько таким. Понимаешь? – она подошла ближе, к камню, села, поправив юбку. – Сердце тяжёлое. И носить его тяжело. Косилась на него, так же улыбаясь. Артемий едва смог раскрыть сухие губы: – Предлагаешь вырезать? Засмеялась. – Теперь? Теперь, когда ты наконец любишь? Не надо, дай ещё посмотреть. Он так и не понял, злиться на это стоило или… или что вообще. Но смотрел на неё с неприязнью. – А раньше просто болванчиком ходил, не любил никого? Чушь, какая чушь. Он любил отца, друзей любил, людей города, людей степи, саму… Степь. – Да нет, – Клара подтянула ноги к груди, обняла колени, смотрела прямо, на пригорок, где качались цветы на фоне серого неба, – любил. Но это не то. Когда любишь – страдаешь. Всегда страдаешь. – Я всегда любил Мишку и не страдал. – Неправда, при первой встрече была не любовь, вот потом… потом вас ОНА связала. И стала сиротка тебе дочкой. Но я вообще-то сейчас о другой любви говорила. И вновь посмотрела, в самую душу. Артемий устало отвёл глаза. Не мог он думать об этом, просто не мог… – Прекрати лезть мне в голову. Как… когда ты узнала? – Вот только что, как тебя увидела. Потому и говорю – странно видеть тебя таким. – Он не узнает. – Думаешь?.. – протянула Клара, покачиваясь взад-вперёд. – Я, конечно, не скажу. Я никому не говорю о том, что знаю. Ты должен меня поблагодарить, понимаю, как это важно… но незнание – это всё временное. Ты ведь это чувствуешь, да? Истина всегда всплывает наружу. Всегда… И говорила не то угрожающе, не то успокаивающе, только она могла такое проворачивать. А Артемий устало потёр ладонями лицо, ощущая себя как никогда пустоголовым. – Я знаю. Знаю. – Боишься? – Боюсь, – и взглянул на неё, но наткнулся на прямой, странный, почти гипнотический взгляд. – И поделом мне, да?.. Клара ответила, даже не моргнув: – За то, что ты убил Её? – светлые глаза, обрамлённые длинными ресницами, казались почти неживыми. А слова иглами впивались в едва бьющееся сердце. – Ты знал, что делал. – Да… я не мог по-другому. Знаю, что ты хотела всё сделать иначе… – Тебе бы не понравилось, – но она отвела взгляд, и стало как будто легче дышать. – Совсе-ем не оценил бы. Так же бы сидел, тут, наверное, душу рвал. И перестань, а то это очень грустно. Всё же одни мы с тобой остались… надо что-то продолжать. Повеяло чем-то… утерянным, хорошо знакомым, как запах твири и гудение под босыми ступнями. – О чём это ты?.. – сказал он и тяжело сглотнул. – Недавно последний червь умер. Перед этим он убил Оюна… жалко, конечно, но я понимаю почему. И того понимаю, и другого, оба хотели скорее закончиться. Чувствовали, что не смогут продолжать жизнь. Но Старшине ты умирать запретил, а тебя никто не ослушается. Так что… вышло как вышло, и остались мы с тобой. Последние. – А как же хатанге?.. – Ну… не считать же их. Они ещё немного куколки, понемногу-понемногу каждый свою душу обретает. И всё меньше и меньше они такие как раньше. Я не буду их считать, Бурах. Они уже другие. А вот мы с тобой… а мы с тобой совсем другое дело. Голова закружилась, как если бы он шёл в степи в самый разгар цветения царь-травы. И звенели в ушах сечь да белая плеть. В сухом горле стало ещё суше… а он посмотрел на ноги Клары, на колени, открытые взгляду полностью. Нормальные ноги… не костяные. Она заметила его взгляд. – Потрогать хочешь? – прошептала заговорщицки и вытянула ногу в его сторону. Он только продолжал смотреть, тупо и незаинтересованно. А она добавила обиженно: – Вообще-то у меня очень симпатичные ноги. Тут что-то щёлкнуло внутри, и он глухо засмеялся, запрокинул голову. Смех был невесёлый, лающий. И поганая нервная дрожь появилась в руках. – Грубый ты, – заметила Клара, обнимая снова колени. – Прости… – смех стих так же быстро, как и появился. – Просто сегодня… тяжёлая ночь была. – Сегодня многим снились кошмары. Очень многим. Пойду я, мне ещё стольких надо посетить, поговорить… – она поднялась, отряхнула юбку и заметила очень буднично: – Скоро дождь пойдёт, ты-то ладно, если промокнешь, а девочку твою жалко, она уже забыла каково это – мокнуть под дождём… Мишка… Мишка оставалась дома… должна была остаться. – Она… где она? – просипел Артемий. Клара уже шла вперёд, не смотрела на него, но ответила: – К отцу твоему пошла. И в воспоминаниях: маленькая чумазая девочка, сидящая на стуле и смотрящая в окно, как идёт дождь. Впервые в своём собственном доме, в тепле и безопасности. А где сейчас она? Где его дочка? Любовь к ней загорелась в опустошённом сердце, он пересилил холод в теле и встал на ноги. Как он боялся за неё, как надрывало внутри от мысли, что где-то она одна, не дома, а он… какой же он отец вообще?! И он шёл всё быстрее и быстрее, пока над головой, высоко в облаках, не начало греметь и сверкать. Мыслей не было, только чувство, и оно вело его назад к городу, на кладбище. Первые редкие капли попадали на руки, другие он не чувствовал, летел сломя голову, чтобы увидеть за грядой камней, у немного сравнявшегося холмика отцовской могилы сжатую в комочек Мишку. Она припала к земле, лежала, уткнувшись в руки, и даже издали он видел, как вздрагивали хрупкие плечи. В груди жгло, дыхание сбивалось, но только у самой могилы отца он сбавил скорость. – Мишка! Мишенька! На колени упал, не чувствовал жёсткости земли, страх бился в нём: что с ней, почему плакала? И он скорее обнял её, поднял с земли, прижал к груди. Никогда он не видел, чтобы она так плакала, так горько, так безутешно, что не могла и ответить, только неразборчиво мычала, всхлипывая и вздрагивая. – Моя маленькая, моя родная… – и тем крепче он обнимал её, только бы вытеснить из сердечка боль. Любую боль. Целовал макушку и лоб. – Мишенька, доченька… Что случилось, как она оказалась тут, почему?.. Дождь усилился, бил в спину, а Артемий и не чувствовал, только закрывал дочь собою. – П… па-па… папа… – она всё плакала, едва могла говорить. – Я здесь, я здесь, моя хорошая. Всё будет хорошо… – Н-не бу… будет… – она затряслась ещё сильнее, но цеплялась за него, обнимала, утыкалась в него мокрым лицом. – Будет… будет, малыш… сейчас, сейчас мы спрячемся. Он поднялся с ней на руках, под дождём побежал в пустующую сторожку, там, внутри, дождь не промочит их сильнее, и Мишка не замёрзнет. Только было темно, пахло затхлостью. Он сел в угол, держал Мишку на коленях, а по крыше бил самый настоящий ливень. Кофта липла к телу, особенно на спине, и прижавшись к стене, Артемий понял, насколько тут было холодно. – Сейчас утихнет и я унесу тебя домой. Мишенька… слышишь? Почему ты сказала, что не станет хорошо? Что случилось? Как же было больно, всё тело болело, его словно разрывало на части, но он не мог разорваться окончательно, потому что обнимал её. А Мишка уже только всхлипывала и сидела обессилено, плач отнял у неё все силы. Но он смог заглянуть в её заплаканное лицо, в красные припухшие глаза. И содрогнулся от их выражения беспомощности и грусти. – Почему ты пришла на кладбище, дочка? Она ответила тихо и гнусаво, ещё немного вздрагивая: – Потому что тебе плохо. Я чувствую, что плохо… я не могу ничего… н-ничего, я плохой ребёнок? Я… я не могу помочь… И вся она задрожала в бесслёзном плаче. – Нет, нет-нет, моя милая, – заговорил он быстро, утыкаясь губами в её висок, гладя голову и укачивая. – Ты моё солнышко, моя радость… как же ты можешь так думать, ты же моя милая дочка… Если бы не ты… я… я даже знаю, что со мною было бы… Она затихла, прижималась, дышала через рот и хлюпая иногда носиком. И её ладонь на груди… она теплом касалась самого сердца. – Правда?.. – Да, маленькая. Ты мне очень помогаешь. Прости меня… это я плохой отец. Ведь если бы… если бы он нашёл в себе силы, то справился бы со всем, что было в его сердце, лучше, и тогда она бы не плакала, лёжа на земле, на кладбище… – Нет, не, – замотала головой, вжавшись в него лицом. Тихо говорила, но в сторожке звуки дождя были глухими и сливались в единый ровный шум, и только её хриплый от плача голосок пробивался через этот шелест. – Ты, знаешь, какой папа? Хороший, очень… читаешь мне, помогаешь мне, учишь… ты готовишь, что я хочу поесть. Ты играешь со мной… и не ругаешь, не кричишь… ни разу не поругал. Ты приходишь, когда я з-зову тебя. Ты защищаешь меня, всегда защищал… и ты самый лучший папа. Мне даже мамы не надо, п-потому что ты тёплый и мягкий. – Если бы… если бы я был самым лучшим, – голос сел, получалось говорить только через силу, – то ты бы не плакала… – Просто… ты несчастный. Я поэтому плачу… когда спишь, то во сне дёргаешься, головой мотаешь… и иногда у тебя такой взгляд… как будто всё очень-очень плохо… и мне от этого плохо. Я хочу, чтобы бы радовался, но… я не знаю, как это сделать. Перед глазами всё поплыло, смазалось. Глаза сделались мокрыми. Артемий укачивал на руках дочку, а у самого глаза были полны слёз. Бедное маленькое сердечко… его родное сердечко. – Я… мне плохо не потому что… не потому что у нас дома плохо. Я очень люблю тебя, Мишенька, просто… я совершил много страшных вещей и… и много ошибок. И трава та чудесная больше не растёт из-за меня, и… исчезло многое из-за меня. Ты и сама видела, что я убивал людей. Помнишь, когда только приехал?.. Она ведь тогда всё видела. Может, тогда первой и пошла к Ноткину и обо всём рассказала. Как это было неправильно, что она видела эти смерти… как это было глубоко неправильно. – Ну и что, – всхлипнула Мишка. – Ты мой папа. Я люблю тебя и буду любить. Что бы ты ни сделал, что бы ни случилось. – Мишенька… – Ты же любишь своего папу? – Да, люблю. – Даже я… даже я теперь немного люблю его, – призналась она. – Поэтому пришла к нему. Ведь он твой папа, он должен знать, как порадовать тебя. Как важно ребёнку счастье родителя. Только тогда дети по-настоящему счастливы. Если бы Артемий увидел терзания отца… то непременно чувствовал бы себя беспомощным и несчастным. – Прости меня, доченька. – Я не сержусь на тебя и не обижаюсь. Не извиняйся, папа. Ты не будешь больше извиняться?.. просто не уходи никуда. Даже когда очень плохо. Возьми меня с собой. – Я просто боюсь сделать тебе хуже… У тебя вон подружки и посиделки с маленькими. – А я люблю тебя больше игр и посиделок. Я хочу с тобой быть… не уходи от меня, не оставляй… – Не оставлю, моя медвеженька, никогда не оставлю… Её глаза были мокрыми, блестящими, но устало-спокойными, когда Мишка подняла голову. И ладошку подняла, вытирая ему глаза. – Обещаешь? – Да, я обещаю. – И мы пойдём домой? И будем сидеть дома и спать. Только иногда кушать. Хорошо? – Хорошо. – И я буду спать рядом с тобой. – Да. Она нашарила в кармане сарафанчика платочек, высморкалась, а потом с глубоким вздохом, прижалась к Артемию и замерла. А он так и сидел, обнимая её, слушая её сопение и гладя по голове. И в этом была солёная как слёзы тихая радость: быть дорогим ей, быть принятым безоговорочно и безусловно любимым. И так они сидели, пока снаружи лил дождь и гремело, только усыпляя их после боли и слёз. И держа задремавшую дочь, Артемий тоже провалился в подобие сна, вот только… сном это не было. Давно с ним такого не приключалось. Он даже думал, что больше не способен связываться вот так. Капелла смотрела на него обеспокоенно и сочувствующе, даже как будто влажными глазами. Всё вокруг было серым и размытым, но Артемий ясно видел её. – Так больше не может продолжаться, – сказала Хозяйка, – я тоже это чувствую, даже чувствую особенно сильно. Надо с этим что-то делать. Он молчал. Что ему было сказать? Она Хозяйка, она всё знала. А его дело – забота о дочке. – Я должна им рассказать. Всё. Потому что иначе нельзя. И Виктория растаяла вместе с дрёмой. Артемий открыл глаза. Вокруг было темно и холодно, и слышалось только падение особенно крупных капель внизу, в протекающем подвальчике. Мишка льнула к нему, поджав ноги, и он попробовал подняться, но она проснулась, обхватила скорее его шею, как будто боялась, что он исчезнет. – Мы можем пойти домой, доченька. Я понесу тебя. И снаружи было всё такое… серо-синее, холодное, но пахло свежестью и чем-то новым. Он шёл, не боясь наступать в лужи, и так весь был мокрый, и ботинки надо было мыть, и всё это можно будет сделать позже, а пока необходимо донести Мишку до дома, накормить её, угостить чем-нибудь вкусным и горячим, завернуть в тёплое одеяло. – Тебе не холодно? – спросил он, когда дом был уже близко. – Нет. – Но надо умыться и переодеться. Я погрею воды. А… где Спичка? – Ушёл. Меня тоже звали, но я не пошла. Виктория… ну, что ж, пусть делает, что считает нужным, он, это было очевидно, уже ничего не мог контролировать да и… надо ли? Шила в мешке не утаить. И Клара сказала, что правда всплывёт наружу. Дома было темно, он первым делом растопил печь, поставил чайник. Мишка не хотела есть, да и ему тоже не хотелось, но надо было наполнить животы хоть чем-то, и он сделал бутерброды, которые они съели, запивая чаем, сидя очень близко к огню. Мишка не отходила от него ни на шаг, не могла сидеть на месте, если он поднимался и отходил хотя бы к тумбе, чтобы достать банку с вареньем. И пока в вёдрах он нагревал воду, поил её чаем с вареньем, распускал косички и расчёсывал волосы, она то и дело прижималась к нему устало и тепло. И наверху, когда он уже заполнил ванную, она держала за край кофты. – Всё, не жди долго, чтобы не остыло, а потом сразу надень сухое. Тут же на табуретке лежало большое полотенце и поменьше, чтобы укрыть плечи от мокрых волос. – Ты не уйдёшь? – не отпускала и веки её ещё были красными и припухшими. Он сел на колено перед ней, сжал в ладонях узкие плечи. – Я обещаю тебе. Никуда и ни под каким предлогом. А если что-то и случится, постучу к тебе и всё расскажу. – Хорошо. И ты переоденься. – Сейчас, Мишенька, – и поцеловал её в лоб. – Сейчас и пойду. Он вышел, закрыл дверь и медленно пошёл к себе. Стянул влажную одежду, носки, оставил всё валяющимся в углу, натянул свежую одежду. Простоял в каком-то оцепенении перед шкафом, а потом полез за коробкой в дальнем углу. Под старым шарфов в ней лежал спрятанный поводок. Если… если Ноткин вспомнит о нём и потребует вернуть… то Артемий отдаст. И в прощании пальцы огладили потёртый кожаный край, холодящую застёжку. В том же оцепенении он спустился вниз и подбросил в печку дров, чтобы вскипятить ещё воды для чая, и в этот момент оглушительно громко распахнулась дверь, затем он услышал сбитое дыхание и быстрые приближающиеся шаги. Страх вернулся, но… но Артемий заранее со всем смирился. И хотя в глазах вновь едва не расплывались очертания кухни, он глубоко вдохнул, заставляя себя сидеть на месте. Только голову повернул. Но даже если бы он поднялся, то ноги не удержали бы его. Потому что то, что он увидел в глазах бледного, взъерошенного Ноткина было самым неожиданным, что он только мог увидеть. Немедленно атаман оказался рядом, и его холодные руки обхватили лицо замершего, широко распахнувшего глаза Артемия. – Я говорил не о тебе! Ты слышишь?! Я вчера говорил не о тебе! Столько переживания, беспокойства и доверия было в этих словах, и в прикосновениях, и во взгляде…. А Артемий всё смотрел, не веря своему слуху, не веря ощущениям… но сердце забилось с новой силой, и всё вокруг в единый миг стало светлее и чище.