... И взгляд в будущее — это любовь

Так тепло, что почти жарко. Такое бывало в детстве, когда они ночевали с отцом в степи, в юртах. Тёплая одежда и огонь вблизи делали его вялым и сонным, голос отца, говорившего с хатанге, убаюкивал. Если шевелиться, можно вспотеть, а потом если выйти в холод, быстро замёрзнуть. Поэтому он не двигался, чтобы не было излишка тепла, чтобы не взмокнуть, и быстро засыпал. Похожая дрёма навестила его только теперь, и он так же не шевелился, убаюканный. Рядом спала Мишка. Он помнил, как они ложились, как она отогревалась под одеялом, жалась к боку, помнил голоса внизу. Ноткин, Спичка, вроде бы слышал он и голос Ласки, но не был уверен, да и другие голоса, нераспознанные, мешали слышать отчётливо, перекрывали друг друга, двоились. За окнами было темно. Артемий едва держал открытыми веки, смотрел на всё в свете догорающей свечи и не мог понять, спит ли он прямо сейчас или нет. Не верилось… ни во что не верилось. И голосов больше не слышал, было только тепло одеяла и тепло дочки и больше ничего не удавалось ощутить. Наверное… стоило обговорить всё, как-то объяснить, узнать, как Виктория рассказывала им о смерти божества, цене, которая была уплачена за жизнь города. Но не было слов. Была ведомость и нежданная лёгкость, и Мишка прибежала на кухню, потянула его спать. Наверное, боялась того разговора, что мог произойти. А теперь она так мирно спала… его дочка, родное существо. Артемий тихонько погладил её по голове, чтобы не разбудить, а потом осторожно выбрался из постели. Мишка перекатилась на другой бок, замычала, но он укутал её так, чтобы тепло сохранялось. Ему нужно было ненадолго спуститься, невыносимо хотелось пить. А потом он придёт и уснёт снова. В коридоре горел свет и внизу. Никого не было слышно, и всё равно он спускался медленно, тихо, пытаясь понять, что происходит в доме. И… который час?.. Как долго он спал? И никто не будил его… В кухне горел приглушённый свет. Артемий только оказался в дверях и остановился, оробев. Ноткин сидел за столом, спиной к нему, немного сутулился, локтями опирался на столешницу. – Ты проснулся? – неожиданно заговорил он первый и оглянулся на Артемия. – Чайник ещё не остыл и… тут приготовили немного. Будешь? Голос ещё звучал так мягко, приглашающее. И Артемий бессознательно пошёл к нему, ощутив прилив радости. Не сердился… не обвинял… и всё ещё был тут, всё это время был. Облегчение такое навалилось, Артемий тяжело опустился на стул, в миг ощутив слабость во всём теле. И всё же сердце тревожно сжалось, стоило ему понять, насколько скован и напряжён Ноткин. И слов не находилось… что сказать ему? Атаман смотрел на стол, больше не поднимал глаз, и сцепленные в замок руки были почти белыми от напряжения. Он был встревожен, расстроен или всё вместе, и никакая маска спокойствия не могла этого скрыть. Сердце забилось глухо и несчастно, измученное, но готовое вновь быть подставленным под удар. Глупое сердце… глупый Медведь. – Ноткин?.. Но атаман поднялся, прервав, спросил: – Давай я положу тебе что-нибудь, что ты будешь? Кроме мяса и этих… макарон этих есть ещё жареная картошка, – и встал к печке, снял со сковороды крышку. Он как будто бежал, как будто хотел спрятаться. И если бы Артемий буквально в этот же день не испытал таких чувств, возможно, не распознал бы их в Ноткине. Но он видел теперь так ясно, так отчётливо, тут никаких сомнений быть не могло. – Ноткин, я не хочу есть сейчас. Ты можешь… можешь сесть? – Ты ведь ничего не ел, насколько я понял. – Ты не хочешь поговорить? Наконец Ноткин повернулся к нему, но не смотрел в глаза. – Я не не хочу. Я… – и замолчал, напряжённо раздумывая о чём-то. Артемий не торопил, он дождался, пока Ноткин снова сядет и можно будет видеть его вблизи. – Я не не хочу говорить. Но я достаточно наломал дров, чтобы… чтобы опасаться совершить ещё ошибку. Артемий сглотнул. И смотрел, не отрываясь, в бледное лицо. Он так и не смог поймать взгляд, но по сжатым губам, опущенным уголкам губ, по хмурой морщинке между бровей видел сожаление. Горькое, тихое сожаление. Но вся его глубина была спрятана во взгляде под прикрытыми тонкими веками, и не выходило узнать больше. – Но это же просто разговор. И о том, что случилось сегодня и… вообще. Дышалось легче, и тот страх оказаться презираемым в его глаза – испарился. Но печаль терзала по-прежнему и хотелось помочь, хотелось сделать что-то такое, от чего Ноткину станет лучше. Невозможно было видеть его таким… – Тут надо слова подбирать. А я не мастак выражаться… таким языком, который сейчас бы подошёл, – признался Ноткин. Он был всё бледнее, и от этого становилось страшно. – О каких ошибках ты говоришь? Ноткин поднял взгляд, мельком, но и этого было достаточно, чтобы обжечь невыносимой тоской. – Обо всех ошибках. И когда вчера… языком трепал. Я думал, что… думал, что успокою тебя. Чтобы ты ни о чём не переживал, чтобы знал: мы способны сохранить порядок в городе, – плечи его напряглись сильнее, сцепленные пальцы стали почти фарфорово-белыми. – Только это… получилось как получилось. Невыносимо. Как ножом по сердцу. Поэтому, из-за этой боли, Артемий забылся, и положил ладонь на сжатые пальцы. Кожа была холодной, и так хотелось согреть… – Не хочу, чтобы ты чувствовал вину, – любовь билась внутри, раскрывала грудную клетку. И не сразу он понял, что сделал и чуть не отдёрнул руку, но это было бы так нелепо и странно… поэтому он через усилившееся волнение продолжал держать ладонь поверх кулаков Ноткина. А тот смотрел как раз туда, где так странно-тепло, очень тепло, они соприкасались руками. – Всё закончилось, поэтому… поэтому постарайся не думать больше о том, что случилось. И только договорив, он решил убрать ладонь. – Ты не перестаёшь об этом думать, – сказал Ноткин после непродолжительно молчания. – Поэтому я не могу забыть. Он и не шевельнулся, может, даже ещё сильнее сжался. Может, не стоило прикасаться к нему?.. – Сколько… скольким Капелла рассказала? – Она, – в голосе атамана зазвучало что-то от раздражения или даже гнева, – собрала весь список, за исключением девочек. А должна была раньше… Мишки и Таи. Последней, вероятно, и не нужно было объяснять, но она была пока слишком мала, чтобы как следует осознать случившееся. – С таким же успехом ты мог спросить, почему я сам не рассказал. Артемий смотрел на свою руку, оставшуюся лежать на столе. Он вспоминал, как зачерпнул в горстях горячую кровь, льющуюся по мосту, по земле и в реку. Ноткин шевельнулся, но волнение всё ещё сковывало, мешало смотреть на него прямо, только и оставалось боковым зрением замечать движение. – Ты… боялся? – Да. Смотрел ли Ноткин на него? Артемий не видел, но чувствовал, что всё и без того понятно. Это было очевидно. И потом стало… так тихо. Настолько, что было слышно, как во дворе играются собаки, как порыкивают и забегают на ступени крыльца, бегают под окном. И невозможно было заставить онемевший язык шевелиться, вернулся прежний страх. И Ноткин молчал. Как бы понять, о чём он думал, что чувствовал! Тогда нашлись бы слова, тогда, может, получилось бы сказать то, что успокоит гордое сердце. Но они оба молчали. Сколько это будет длиться? Артемий чувствовал, насколько это молчание было… не неуютным, но напряжённым, ранящим, но как последний идиот не знал, как его нарушить. Ноткин сильнее ссутулился и вдруг спросил: – Ты… когда-нибудь жалел о своём выборе? Неуверенный голос, тихий. Артемий поднял взгляд, но лица разглядеть не мог. – Нет. Никогда. Я жалею о том, что не нашёл иного способа… не придумал, не сообразил, – он чувствовал, что горло сдавило, но продолжал: – Даже если понимаю, что это едва ли было возможно. Я никогда не пожалею о том, что выбрал вас. Неужели Ноткин мог думать, что Артемий, будь такая возможность, повернул бы время вспять и сделал бы всё иначе? Как это было больно, как неправильно, и всем сердцем Артемий хотел убедить его в обратном, не многословно, подбирая слова, а коротко и правдиво, отсекая сомнения. – Капелла сказала… что не все погибли бы, – а Ноткин по неясной причине всё не поднимал глаз. И даже с какой-то дикой усталостью потёр лицо ладонью. Что оставалось Бураху? – Я, конечно, выбирал… с самого начала. Выбирал, зная, что кто-то спасётся, а кто-то умрёт. Выбирал… зная, что иногда возможность избежать ранения для меня была только в чужой смерти. Иногда я выбирал ранение. Иногда… нет. Иногда мне приходилось выбирать, кому отдать лекарство, человеку, который ранее помог мне, или ребёнку. Выбирать, дать ли болеющей девочке аптечную таблетку или средство, изготовленное на органах её погибшей матери. У самого в жилах стыло от того, что говорил. Но если он знал… если Ноткин знал, то не было ни единой причины молчать. Пусть видит его, видит таким, каким Артемий и был. – Я знал, что… не успею помочь всем, а если эта громадина не упадёт, то погибнут ещё многие… и даже если не все из списка, я не хотел терять ни одного из вас. И если Ноткин мог погибнуть… да, если бы Артемий повернул время вспять, он также решительно передал бы бумаги с расчётами лично Блоку. – Мне есть за что себя корить. Но… я не допустил бы гибели тех, кого мог спасти, я обещал найти лекарство, каким бы я ни был… потрошителем. – Ты не потрошитель! – одновременно с этими горячими словами руку обхватили сильные белые пальцы. Артемию бы смотреть на них, как они сжимают его ладонь, если бы не взгляд Ноткина… – Ты знахарь, мудрец, ты… ты спас всех, вообще всех! Как будто землю выбили из-под ног. И не было никакой опоры, только сжимающая ладонь поверх его ладони. И в блестящих, светящихся живым огнём глазах Ноткина было столько жара, чтобы зажечь даже самое холодное сердце. – Я не знал, думаешь, что ты вскрывал мертвецов?! Или не чувствовал, что от тебя пахнет кровью? А ещё я своими глазами видел, каким ты приходил на склады: битым, голодным, спавшим от силы часа два. Ты мне сам приносил лекарства, сам, вместо того, чтобы лечить себя, ты давал Душице еды для нас всех, когда сам подыхал от голода! Да ты садился на ящик и отключался сразу же, а через пять минут вскакивал на ноги! А на станции… на станции, когда ребята тебя тащили, знаешь, как непросто им было забрать из твоих рук младенца? Так держал, даже без сознания защищал, повалился так, чтобы не придавить! И Спичка говорил: ты только и стоял у аппаратов этих даже когда сам болел и его не подпускал! Я всё знаю! Артемий молчал, оторопев. Слишком сильный был жар, слишком стремительно он ворвался в грудь, прямо к сердцу, и оно задрожало, не веря, чувствуя больше, чем сам Бурах мог понять. – … и не только я! Ты так важен… Все тебя так любят, так!.. – Ноткин осёкся, и пальцы, до того сжимающие крепко, дрогнули. Раскрасневшийся во время речи, он снова был болезненно бледен, и в глазах был страх. Всего мгновение, и в нём, таком открытом, сразу всё замкнулось. И это было до потрясения знакомым – всё это. Стремление спрятать внутри себя то, что так и рвалось наружу; страх, что когда-нибудь не получится это удержать. Но ведь… этого просто не могло быть. Не… могло же? Ещё мгновение – и Ноткин отвёл взгляд, убрал ладонь, но Артемий поймал его похолодевшую руку. Несколько ударов сердца. Это длилось совсем недолго, но когда получилось поймать взгляд атамана, в глубине его глаз смешалось то же неверие и всё тот же страх. И как будто всё замерло. И стрелки часов, движение на улице, угли не переливались жаром в печке. Всё казалось сном. Поэтому удерживать руку Ноткина было не так страшно. Да и этот страх был так бледен теперь, когда Артемий знал, что тот чувствовал себя виноватым. Всё лучше, только бы его отважное сердце не было заложником горьких чувств. И показаться дураком, влюблённым по уши, было не страшно. Только бы освободить его, только бы развеять боль. Но холода не было, только тепло, и оно казалось бесконечным, потому что источником его были глубины глаз, взволнованных, неверящих и заворожённых. И только эти глаза Артемий видел и чувствовал себя живым, по-настоящему живым. И чувство это было глубоким и всеобъемлющим, даже торопливый топот не сразу развеял магию этих глаз. – Папа?! Папа!.. Артемий смог отвести взгляд только потому, что звала дочка, а в её голосе было столько испуга. Тут она мелькнула в дверном проёме, остановилась и бросилась к нему. – Ты не ушёл! И время вновь шло так же, как и раньше, в печи потрескивало, на улице продолжалась возня, часы ходили. Артемий обнял Мишку, та забралась к нему на колени, обняла шею. Мгновение, когда атаман быстро и тихо убрал руку, осталось размытым. – Я… я здесь, конечно здесь. Мы же договаривались, я никуда не уйду. Просто спустился. Мишка пыхтела, держалась так же цепко. – Вижу. Ты здесь. – Не бойся… – Я уже не боюсь, – Мишка выдохнула и разжала руки. – Просто открыла глаза, а тебя нет. Но я вижу, вы тут с Ноткиным. А где Спичка? Атаман сидел скованный, смотрящий в стол, но порозовевший и часто моргающий. – На улице был. Они говорили с Лаской. Не так давно вышли, – наконец сказал он. – Хорошо. Ему надо проводить её, а то поздно, – рассудительно заключила Мишка, прижимаясь к отцу. Бег, казалось, забрал все её силы. – А ты уйдёшь? Артемий всё смотрел на него, и не остался незамеченным брошенный атаманом взгляд, такой незнакомый. Ведь раньше он всегда был уверенным, решительным. А теперь он открывался с совсем другой стороны. – Я бы хотел, – сказал Артемий тихо, – чтобы ты остался. Вновь взгляд, в самую душу, короткий, но обжигающий. – Мне можно? Мишка издавала недоумённый, хмыкающий звук. – Почему ты спрашиваешь? – удивлялась, смотрела на атамана, который уже вновь отвел глаза. Уши у него заалели ярче. – Тогда я остаюсь. Как… удивительно. Значило ли это, что Артемию не показалось? Нет, нет, просто усталость играла с ним злую шутку. Усталость и… что-то, что продолжало жить внутри, цепляясь за позвонки и дуги рёбер, такое дикое, что досталось ему от отца, от всех знающих линии. А он-то думал, оно тоже умерло или уснуло, только теперь понимал: живое, может, глаза Ноткина и воскресили его? Но думать толком не получалось. Выпив по настоянию Мишки воды, он поднялся. Решительная забота дочери не могла встретить никакого сопротивления, ни сейчас, ни даже если бы соображалось лучше. Ноткин был рядом, и только за порогом комнаты Артемий действительно лениво удивлялся тому, как спокойно стало сердце. Потому, что Ноткин был рядом? Потому что, даже если это сон, в такой близости была радость? Была. – Папа, ложись. Ночь на дворе, а ты не спишь. Когда-то он говорил ей также. Мол, ночь на дворе, пора в кровать. Почему? Ну, потому что ночью все спят, а то, что она не спала по ночам в вагончике, так разве от этого было хорошо? Мишка слушала и слушалась, давала укутать себя в одеяло. Теперь укутывала она его, как будто он был большим ребёнком, распрямляла одеяло, садясь рядом, сама сонная, едва веки открытыми держала, но от её трогательной заботы щемило сердце. – Спи, папа, – сама забралась рядом, поёрзала, находя лучшее положение для сна и уснула. Так быстро и сразу – так крепко. Он только осторожно накрыл её получше, и сам лежал в странном оцепенении. В каком-то даже… приятном оцепенении. Но всё сильнее его тянуло куда-то в тёплое, мягкое, как вата, забытье. Он чувствовал себя смертельно уставшим, как будто только теперь с плеч упал тяжелейший груз. Оставалось удивляться, как он нёс его до сих пор. И сон пришёл неожиданно. Снилось… родное. Как дождь бил в стёкла, как рука отца гладила его по волосам. Так тепло и осторожно. Снился уголок тумбочки, на котором краска потрескалась и осыпалась. Снилось одеяло, которое всегда согревало в любую непогоду. И отец что-то делал при слабом свете свечи, а Артемий и не мог понять, шил он что-то или, может, о чём-то писал? Но главное, что он был рядом. И снова головы коснулась ладонь, осторожно, бережно… какая-то слишком маленькая ладонь. И сквозь сон он бы даже этому не удивился, но сердце беспокойно забилось, стоило Артемию услышать голос Ноткина. Он говорил так тихо, даже непривычно, почти шептал в отдалении. И Артемий слушал, не разбирая слов, только бы чудесное чувство, что защищало его, никуда не исчезало. Но совсем рядом заговорила Мишка: – Только если вы сами будете. Она была близко, поэтому получалось понять, что она говорит. Вновь голос Ноткина… и Артемий почувствовал, что начал просыпаться, а ладонь дочери всё так же гладила по голове. – Он же всякое ест. И я тоже. Поэтому что хочешь, только примерно побольше. А тело было таким тяжелым, и пальцем шевельнуть не получалось. Он был беспомощен и неподвижен в своей дрёме, и никак не мог рассеять её. – Ноткин, – вдруг спросила Мишка торопливо, но так же тихо. – Теперь ты не боишься папу? И во сне Артемий так удивился этому. Что, Ноткин? Чтобы Ноткин хоть кого-то боялся? Он, который в свои пятнадцать терпел приносимую Песчанкой боль и смотрел в глаза смерти, не дрогнув? – Немного, – ответил Ноткин. Это были первые слова, которые получилось разобрать. А затем снова как туманом обступило, но было так же тепло и мягко, и ладонь то ли отца, то ли дочери, ощущалась беспрерывно. Проснулся он в том же положении, в каком и засыпал. Рука ужасно затекла, глаза сложно было держать открытыми. За окном – дождь, и капельки медленно стекали по стеклу, вдруг замирая на середине пути, а звук совершенно убаюкивающий, как и дыхание Мишки, почти сопение. Неужели спала? Артемий пошевелился, но дочка сразу же коротко вздрогнула, открыла глаза. – Папа, ты проснулся? Горло немного першило. Артемий разлепил сухие губы и ответил хрипло. – Примерно. Что было сном, а что нет, он не решился бы ответить. Соображалось туго, но было так непривычно спокойно на душе. Он поднялся, подвигал рукой через неприятное ватное чувство и призрачные иголочки, размял плечи. Мишка смотрела внимательно, даже слишком. – А… который час? – спросил он потерянно. – Поздно. Мы никогда так поздно не встаём. Но ничего… мы же весь день дома, да? И собственный побег, и дочка на кладбище у могилы отца… это точно не было сном. И Артемий обхватил её голову, пальцы запутались в распущенных волосах, и поцеловал её виски и лоб. И она заулыбалась, а глаза засветились радостью. – Что же ты меня не разбудила? Так и караулила, лежала, пока не проснусь? – Ты хорошо спал. А я поднималась, в туалет, и Ноткина просила за тобой присматривать. И Ноткин… он был тут? Всё ещё был дома? – Умываться, папа? Пойдём. Он волновался, откровенно волновался выходить из комнаты, но шёл за дочкой, держал её ласковую ладонь, но опасался он зря: коридор был пуст. И что он делал бы, если бы Ноткин оказался рядом? Что сказал бы и как? И что увидел бы теперь в его глазах? – Чувствуешь? Они что-то приготовили. Пахнет вкусно… ты хочешь есть? – Ещё не понял. Вода стекала по лицу, слепила, склеивала ресницы, но прохладу ощутить было приятно. Мишка подала полотенце. – Понимай скорее. – Ты голодна, Мишенька? – Да. Немного. Но я хочу с тобой. – Я тебя понял. Спичка где был, внизу? Артемий ведь так и не видел его, проспал всё это время, медведь в берлоге. И не понимал теперь, что творилось вокруг. Даже шагов на лестнице не услышал, но… не потому ли, что Ноткин ходил по-кошачьи тихо? Только столкнувшись с ними в коридоре, атаман замер, опустил голову, смотрел исподлобья. Артемий чувствовал себя настолько неловко, что и слова не смог произнести. – Вы всё, можно есть? – только Мишка смотрела прямо в лицо и говорила уверенно. – Хлеба нет. Спичка вот побежал… – и говорил атаман негромко, как будто тоже волновался. – У нас есть хлеб! Был. Я посмотрю! И Мишка сорвалась с места, скорее побежала по лестнице, а Артемий потерянно замер, как дурак, боялся шевельнуться. За громким биением сердца не было слышно ничего, что происходило внизу, мысли перемешались. И стояли они так в тишине, как… Как кто? Артемий насилу сглотнул. – Знаешь, я тоже тебя боюсь, – но заговорить оказалось проще, чем казалось. – Что?.. Меня-то? Поче?.. – Ноткин запнулся и добавил: – Ты слышал? – Немного, сквозь сон. Извини. – Да ничего. Ты же не подслушивал… да если и подслушал бы, нестрашно. Волнение понемногу отпускало, и радость ощущалась всё сильнее. Артемий и не заметил, как начал улыбаться, но пока так и не мог поднять глаз, только сминал в пальцах влажное полотенце. – Спасибо, что остался. – Я хотел остаться. Это… в общем, это было важно для меня. – Для меня тоже. – Да?.. хорошо. Мы там завтрак кое-какой сделали. Надо поесть. Ты же правда не ел ничего. Забота. Это была забота. Она опьяняла и добавляла смелости, и в груди приятно расходилось тёпло… Артемий покивал, пошёл в комнату, которая показалась ему светлее, чем когда он только проснулся. И за окном было не так уж слякотно, скорее чисто, и тучи были какие-то… прозрачные, не плотные, тонкие… Артемий даже не мог толком их описать, ещё не проснулся до конца. Оставил на спинке стула полотенце, потрогал ворот, не сильно ли намочил? Умываться, щедро зачерпывая воду обеими ладонями, он любил, волосы вот на висках были мокрыми и надо лбом тоже. Подумав, он снова взял полотенце, чтобы получше их просушить. – Артемий… Но замер, со сладкой паникой думая о том, что, кажется… кажется, атаман редко обращался к нему по имени. Ноткин стоял, не перешагнув порога, вид у него был и решительный, и взволнованный одновременно. – …в общем, это я так… ну, выразился. Про страх. Это не то, чтобы я боялся тебя как угрозы, – и добавил: – Я решил, что буду говорить обо всём, чтобы не было недопониманий. Тоже забота. Так мягко трогала, словно кошачья лапка с втянутыми коготками, так осторожно. – Я так рад, – вырвалось прямо из сердца. Артемий сглотнул, отводя взгляд, чтобы сердце не так щемило. – Я понял, что не как угрозу… и этому я тоже рад. В последнее время мне казалось, что уже никогда не будет понимания и доверия… нити. Как тот поводок, помнишь? Даже думал, что верну его тебе, если ты узнаешь и… – Нет! – воскликнул Ноткин, но замолчал так же неожиданно, как и подал голос. Дыхание его немного сбилось, Артемий решился взглянуть, и когда поднял глаза, лицо Ноткина было таким смущённым и удивлённым, таким… каким он никогда его не видел. – То есть… я бы не стал ничего там… только какой поводок? Тот? Тот самый? Отчего-то стало жарко. – Тот, что ты дал мне. И сказал, что я… желанный гость на складах. – Он у тебя? Разве ты не отдал его? Глаза Ноткина, широко распахнутые, гипнотизировали, притягивали, и свет в них разгорался всё ярче. – Конечно у меня. Кому я мог бы его отдать? – ответил Артемий севшим голосом. – Дети говорили, что в Скорлупе… тогда, давно, Хановская девчонка сидела, ждала, обменяешься ли ты с ней… – Я не меняюсь на доверие. Неужели Ноткин думал всё это время, что Артемий обменялся? Да, порошочек был невероятно ценным, но даже если бы у Бураха появилось искушение, он бы подумал дважды: всё же опасное, но лекарство было в руках не крохотной малютки, а подростка, более того, подчинённой Хана, под его надзором не случилось бы худого. Может, тем порошочком даже кто-то спасся. И поводок был слишком ценен, он был… теплом, поддерживающим светом, когда вокруг было так безнадёжно темно. Ноткин всё так же стоял, глядя на Артемия, и было видно, как тяжело он сглотнул. – И он… здесь, с тобой? Артемий смог отвести взгляд, но только для того, чтобы не споткнуться в волнении на ровном месте. Он бросил полотенце, подошёл к шкафу, достал ящичек и выудил из него, как сокровище, поводочек. Теперь Ноткин смотрел на его руки и на ошейник, ту самую вещь. Памятную вещь. Дорогую вещь. Символ. И медленно подошёл, как завороженный. Артемий чувствовал, как начали потеть ладони, как необъяснимо замирало всё внутри при его приближении. Ноткин был бледен, но на скулах виднелся нежный румянец. От него исходило тепло и что-то… немыслимое, что нельзя было осознать, только чувствовать. – Это он, – сказал атаман совсем тихо. – Ты сохранил его. Он всё это время был с тобой. Дыхание у него было неровным, Ноткин всё смотрел на поводок, но когда поднял голову, Артемия поразил его взволнованный, но такой обрадованный, тёплый, невероятный… – Он мне очень дорог. И рук коснулись пальцы атамана, сжали крепко, спонтанно и тепло. – И мне. То есть, то, что он у тебя, что ты… Голова кружилась. Но это было даже приятно и так ново, тело казалось лёгким и невесомым, несмотря на волнение, щекочущее где-то в животе. Артемий чувствовал, что ладони Ноткина тоже немного влажные, а ещё почувствовал близость того мгновения, когда волнение и тот самый испуг вернутся, и Ноткин поспешно уберёт руки, очнётся и попытается закрыть всё в себе. Артемий не думал. Вместо головы у него было сердце, и оно билось так отчаянно и бесстрашно, как никогда. Поэтому он перехватил руку атамана прежде, чем тот опомнится, и приложил вместе с поводочком к груди. Сердце заходилось, он весь был только чувством, осознание ещё не наступило. Но глаза видели, как заливается краской всё лицо Ноткина, как ошарашенное выражение сменяется на такое… какое не получалось назвать иначе, чем красивым. Атаман облизнул сухие губы, прикрыл дрожащими веками глаза, а затем взялся за вторую руку Артемия и положил на свою грудь, прямо на сердце, что билось быстро и сильно прямо в ладонь. И рука прижималась крепче к груди, пальцы чуть подрагивали, сминая кофту. Сердца говорили напрямую, минуя путь через голову, горло и язык, и от сладости и жара становились ватными ноги. Неозвученное, но острое ощущаемое чувство заполняло собою всё.