... И взгляд в будущее — это любовь

Нежданное, трепетное, тёплое – это оно. В прикосновении ладони к груди, ощущаемой такой горячей, и к которой торопливым биением стремится приблизиться сердце. И в стуке над ладонью, в дыхании, в тепле тела, к которому он раньше и не думал, что прикоснётся. И в мягкости волос, что получилось почувствовать щекой, когда они так неожиданно и так естественно сблизились. И в выдохах Ноткина, что ложились на плечо, так легко, и согревали сквозь одежду. В голове всё плыло, в глазах – будто дымка, и всё окончательно перевернулось с ног на голову или же… или же наоборот, встало с головы на ноги? И было так, как и должно быть. Если бы Артемию пришлось объяснять эти чувства, не нашёл бы подходящих слов. Просто он всем нутром понимал, как правильно было всё происходившее, как будто получилось собрать головоломку, и все детали подошли друг к другу, сомкнулись и составляли единое целое. Иначе этот процесс не представлялся, только к этому примешивалась дикая радость и всё ещё – смущённое удивление. Но оно не помешало сжать в руке ладонь Ноткина, когда Мишка на лестнице звала их вниз. И не помешало держать его влажную ладонь, когда вместе они вошли в кухню. Мишка уже расставила тарелки и нарезала тот хлеб, что остался, правда, там была едва ли не горбушка, и Спичка ушёл в магазин не зря, но дочка, знающая что такое голод не понаслышке, бережно относилась к еде. И она видела их, но ничего не сказала. Может, не считала нужным говорить. Может, не заметила ничего такого. Но когда Артемий вновь взглянул в лицо Ноткина, то едва справился с сердцем. Ведь он мог видеть его так близко, чувствовать, и понимать, что происходит что-то невероятное, отчего скулы атамана были такие пунцовые, а взгляд – рассеянный, но такой тёплый. Он был рядом и за столом, они всё ещё соприкасались руками. Вот их сплетённые пальцы, Ноткин держался за его руку, хотя пальцы его подрагивали и иногда сжимали крепко-крепко. Даже если… даже если сердце хотело обмануться, было очевидно, Артемий дорог, он нужен, он важен. А быть важным для человека, которого любишь, счастье. Даже о таком он не смел мечтать, даже об этом. Но руку согревало тепло, оно поддерживало и укрепляло, и было так хорошо… и когда вернулся Спичка, Артемий смог встретить его взгляд, в котором не нашёл ни отчуждения, ни обвинения, только беспокойство. Ученик много говорил, всё о мелочах, как и кого встретил на улице, и что льёт там как из ведра, что было явным преувеличением, дождь был, но не сильный. Спичка заполнял тишину, но ни словом не обмолвился о том, что услышал от Капеллы, как она им всё рассказала, ничего не сказал. Он беспокоился, хотел вернуть ту атмосферу, что пусть в последнее время и нечасто, но царила в их доме. Их доме. Они – тоже Бурахи. И раз они были с ним, то потому, что сделали выбор. Его сын и его дочь. Когда-то, так получилось, он выбрал их. А они выбрали его. И даже теперь всё ещё были с ним. Никогда он не чувствовал себя таким уставшим, обессиленным, но защищённым. Похожее чувство было с отцом, но и тогда, будучи маленьким, Артемий не был так измучен, скорее… не самостоятелен. И папа защищал его. А теперь, вот он, здоровяк с непростой судьбой, сидел в берлоге, которую защищали. Его защищали. Необыкновенное чувство, несравнимое ни с чем. Насытился не то завтраком, ни то обедом он неожиданно быстро, хотя ел не торопясь, слушая ещё один бытовой рассказ и кивая. Мишка была чуть более разговорчивой. Ноткин молчал. Они больше не держались за руки, но сидели очень близко и иногда пересекались взглядами, и в такие моменты Артемий терялся и скорее опускал взгляд в тарелку. – Ты наелся?.. – Спичка же почти ничего не съел, он говорил так много, что просто не успевал жевать и глотать. – Ты больше не ешь. Невкусно? И смотрел в самую душу, нахмурил светлые брови. Ноткин вдруг напрягся, а Мишка посмотрела в тарелку и сказала: – Обычно ты съедаешь столько. Хотя раньше ел больше. Раньше это… это когда? До того, как посерел и похудел? Артемий сглотнул, испытывая неясные чувства. – Да, просто… желудок как следует не растянул, влезло меньше. Всё очень вкусно, – он слабо улыбнулся, от усталости. Ему правда было хорошо. – Но ты потом ещё поешь? – Мишка была спокойнее всех, она тоже ела уже не с таким аппетитом, приходило насыщение. – Ну… да, думаю. – А давай я другого тебе положу, у нас… – Спичка уже торопливо поднялся, но его остановили слова Ноткина, заговорившего впервые: – Не дави. Он скажет, если захочет. Артемий смотрел на него, на решительное выражение лица и даже некоторую жёсткость. – Ну хорошо, хорошо. Я же не силком. Артемий негромко откашлялся, горло першило, ему было немного неловко и ещё как-то по-особенному. Сам не знал, как это назвать. – Я доем потом, как переварю. А чаю бы выпил. Едва он это произнёс, как немедленно пронзительные глаза Ноткина уже обратились к нему, жёсткости в них не осталось и следа. – Сейчас сделаю. Артемий только продолжал сидеть, глядя неверяще, как Ноткин делает ему чай. Смотрел молча, отмечая, что Мишка не раздавала советы, но и без того белые ловкие руки делали всё так, как Артемий любил: щедро налили в кружку заварки, с кипятком, чтобы было погорячее, добавили совсем немного сахара. И так просто это было… вероятно, ему самому тоже нравился такой чай. – Вот, – и дымящаяся кружка оказалась перед ним, её донышко тихо стукнулось о столешницу. Ноткин сел рядом и вновь – близко. Щекам было необыкновенно тепло, а в груди билась быстрыми и лёгкими крыльями радость. – Спасибо. – На здоровье. И впервые за многие недели Артемий увидел на тонких порозовевших губах робкую улыбку, и спросил себя, правда ли ему можно надеяться, правда ли, что всё, что он видит – не сон? Обед вскоре закончился, в дверь стучался, ютясь под небольшим навесом крыльца, малец лет двенадцати, спрашивал, может ли врач подойти. Тогда Спичка, не задумываясь, вызвался идти, посмотреть. В конце концов, если что-то серьёзное, он либо приведёт домой пациента, либо пошлёт того же мальчугана за Артемием. Он уже, бывало, уходил так на разведку, потом делился диагнозом, после обсуждения они вместе выбирали тактику лечения: Спичка предполагал, Артемий подтверждал или поправлял. Да и Мишка за руку схватила, безмолвно просила остаться. И Артемий остался. Из окна смотрел, как уходят под прекращающимся дождём Спичка и юный посыльный, как сгущался туман и прятал их фигуры. Волнения не было, та усталость, что он ощущал, как будто притупляла ум, мешала размышлениям. Ноткин убрал со стола так быстро, Мишка помогала ему, а потом потянула их обоих наверх, почитать или просто полистать что-нибудь, да хоть музыку послушать. Но остановилась на чтении. И пока она делилась своими планами, шла впереди них, Артемий почувствовал лёгкое прикосновение к руке, но тут же Ноткин отдёрнул ладонь, будто обжёгся. Но след этого ожога был приятен… горел на коже. И Артемий сам сжал его ладонь в своей. Это ощущалось как потребность, чтобы было касание, непременно было, чтобы тепло отгоняло сомнения и страх. Да, страх ещё был, но он понемногу отступал. Мишка привела их в его спальню, подбежала к столу и нашла свою книгу. Она лежала там среди тяжёлых медицинских томов и вырезок из журналов. А потом села на кровать и позвала: – Сядешь рядом? И Ноткин пусть тоже сядет поближе. А они всё стояли, держась за руки, Артемий бросил взгляд на тумбу и на поводочек, оставленный на ней. Ему показалось, туда посмотрел и Ноткин. – Хорошо, Мишенька. Сейчас. Теперь было не так страшно отпускать руку Ноткина. Может, как раз потому, что тут на виду лежал символ, который имел большое значение не только для него. Это был их знак. Артемий сел рядом с Мишкой на кровать, Ноткин подвинул немного кресло, сел, облокотившись на спинку. – Хорошо, – кивнула дочь и открыла на книгу. – Если я пропустила занятия, надо заниматься дома. Поправляйте меня примерно, если что. Наверное, всё было слишком фантастичным, слишком даже для того, кто вырос в городе, где сплеталось так много всего, непримиримого между собой; слишком для того, кто с детства видел жертвоприношения и умел, играясь, просить землю о создании новых невест. Но при этом дождь и долгий сон облепили ватой, состояние тоже было немного ватное, странное, несосредоточенное, никакое. И если бы не присутствие тех, кого Артемий так любил, то сказал бы, что ему нехорошо. Зато на сердце было так хорошо… Он смотрел в страницы, но не читал, строчки сливались в глазах, а ещё он мог видеть колено, обтянутое джинсами и лежащую на подлокотнике белую ладонь. Рядом… он был рядом, и сам этого хотел, иначе бы уже ушёл. А Мишка читала, медленно, но старательно, не проглатывала окончания, даже голос её звучал так весело. Боком она прижималась к отцу, а когда перелистывать страницу, поднимала голову, встречалась с ним взглядом и улыбалась. Он улыбался ей в ответ, думая о том, что увидит, если поднимет глаза. На этот раз нерешительность была вызвана не страхом, но волнением, потому что они уже давно не проводили время бок о бок. Если вспоминать… это было очень давно. Теперь ещё и у Ноткина не было причин оставаться здесь, кроме как просто быть рядом. И эта мысль помогла Артемию взглянуть на атамана. Ноткин спал. Это было так неожиданно, увидеть его таким. Он спал как человек, урвавший немного времени для сна, отключившийся сразу, как тело почувствовало, что всё, можно. Как это было знакомо… у самого на практике было похожее, первые долгие операции, очень долгие, куда он рвался, чтобы показать знания и опыт. Так было и в эпидемию, там достаточно было привалиться хоть куда-нибудь, лишь бы наконец сомкнуть глаза, даже если всего на полчаса. И Спичка так же мог отключиться даже на табуретке после первых серьёзных хирургических вмешательств. Всякое бывало. И атаман спал, слегка откинув назад голову, на лоб упали медные волосы, губы расслабленно приоткрылись, но поза была всё той же, он и не пошевелился. Артемий засмотрелся и не понял даже, что Мишка перестала читать. – Пусть спит, – сказала она, – это даже очень хорошо, что он заснул. – Ты думаешь? – едва слышно откликнулся Артемий, не в силах отвести взгляд. – Да, тяжело не спать всю ночь. – Почему ты думаешь, что он?.. Он не спал? Так щемило в груди, так вздрагивало и трепетало. Он всё смотрел на расслабленные плечи и руки, возвращался к лицу и не мог перестать думать о том, каким невероятным был атаман в этот миг, как это ново и странно – видеть его таким. И как это дорого сердцу. – Мне кажется, потому что я ночью слышала, как они внизу говорили, он и Спичка. Я просыпалась, чтобы понять, как ты спишь и засыпала. Потом проснулась ещё и слышала, Спичка ушёл к себе. А потом ещё утром вставала, и Ноткин не спал. – Я… я понял тебя. А почему… почему ты сказала, что он меня боялся? Мишка, казалось, не удивилась вопросу. – Ну… – она помолчала, засопела. Прикрыла книгу, оставив пальчик между страниц. – Ну не прям боялся… но похожее. Он примерно часто бывал у дома, но уходил, когда ты мог увидеть его. И всё равно поправлял одежду. И часто расчёсывался. Спрашивал меня о тебе, но не заходил, всегда… всегда говорил, что потом. И волновался при тебе. – … При мне? Как ты это понимала? – Но это же видно, – удивилась она. – Он редко волнуется, поэтому особенно видно. Всё сказанное не умещалось в голове. Артемий всматривался в бледное лицо. Высокий белый лоб, брови с изломом, виски с чуть просвечивающимися голубоватыми венками, чуть дрожащие веки с тёмной каймой ресниц, длинный нос с едва выступающей горбинкой, осунувшиеся щёки и губы, не сжатые, как он привык, в тонкую жёсткую линию… Он любил его. Так сильно, что дыхание замирало в груди. – Я… я тоже волновался, – признался он дочке. – Я знаю, это тоже было видно, – просто ответила она, и прижалась сильнее, как только он обнял её. – Не будем будить его, хорошо? Пусть поспит. – Конечно не будем. Почитаешь ещё? Мишка подняла голову, а он опустил взгляд, чтобы увидеть её тёмные, ласковые и очень мудрые для её возраста глаза. – Как я читаю? – Очень хорошо. Всё лучше и лучше, Мишенька. И её глаза улыбались. Ноткина Артемий осторожно накрыл пледом. Боялся лишний раз дотронуться до него, чтобы не разбудить. Мишка продолжила читать, но тише, и они так сидели рядом, а Артемий то и дело смотрел на спящего Ноткина. Дождь всё бил в окна редкими, но звучными ударами. Туманом затянуло всё, только тёмные очертания виднелись за окнами, большие, недвижимые. То ли дома, то ли высокие холмы. Так всегда было в туман? Как будто мир был совсем другим, только формировался, и из отдельных разрозненных и расплывчатых кусков собирался заново. И пока это происходило, все сидели по домам, а небо становилось всё серее и темнее. Мишка уже не читала, он остановил её, попросил не ломать глазки в тускнеющем свете, и они пару минут просто сидели рядом друг с другом, она так же прижималась к его боку, а он обнимал за плечи. Ноткин так и не пошевелился и дышал неслышно. – Если зажжём свет, – спросила Мишка, – он проснётся? – Не знаю. – Мы будем включать свет? Артемий подумал и ответил: – Нет. Не здесь. Не хотелось, чтобы он просыпался и уходил. Ведь… он мог уйти. А пока спал, был рядом, был в безопасности, в тепле. Может, атаман выспится, исчезнут круги под глазами… и как часто ему приходилось не спать ночами? Отец и дочь тихо вышли из комнаты, дверь не закрывали, и только в закутке коридора, на столе зажгли светильник. Мишка собиралась практиковаться в письме, а Артемий поглаживал по распущенным волосам, разбирал их, чтобы не спутались, и всё прислушивался к звукам из спальни. Но Ноткин проснулся только когда пришёл мокрый Спичка и пожаловался, что зазря через дождь звали, дело пустяковое и не ему с ним разбираться надо было. Он вывалил всё это сразу как поднялся, на одном выдохе. Артемий едва успел подойти к двери, чтобы закрыть и не будить Ноткина, но то сам шагнул из темноты, сонный, встрёпанный, он тут же впился взглядом в Артемия и спросил хрипло: – Что происходит? Хотелось… столько всего сделать хотелось. Отвести его обратно, положить на кровать, чтобы ещё полежал, или предложить поесть. Но Артемий только коснулся его плеча, тепло и осторожно. – Спичка вернулся. Как ты себя чувствуешь? Но и сам Ноткин был очень тёплый, почти горячий. Едва только проскочила мысль о температуре, она тут же исчезла. Всё внимание атамана обратилось к Артемию, всё, и взгляд его, бывшим таким рассеянным, стал чуть ли не жадным. В нём не было ничего от болезненности, только присущая ему пронзительность. – А ты? – спросил Ноткин тут же. И ни голоса Спички и Мишки, ни полумрак не отвлекали его от рассматривания. Это смущало. Это радовало. Это было невероятно сладко… – … что? – Как ты себя чувствуешь? – Мне… мне хорошо. Ноткин смотрел всё так же внимательно, а затем уголки его губ дрогнули и приподнялись. – Хорошо. И мне хорошо. Хотелось сказать так много, и всё такое одновременно пустяковое, но и важное, объяснить, почему он проснулся один, что его боялись разбудить, и Спичка так внезапно объявился… но ученик заговорил, обращаясь к Ноткину: – Сыро там, как осенью. Иди, переговори, почему и что… – тут он взглянул на Артемия и заговорил осторожнее: – Ну, с вашими делами. Артемий опустил руку, что до этого касалась атамана. Тот нахмурился и смотрел на Спичку мрачно. – Ты поэтому уходил? – Ну… вроде как. Сам посмотри, мне пока переодеться надо. Не говорили прямо. Артемий бы забеспокоился, но что-то мешало холоду прорваться к сердцу. Может, то, что Ноткин старался держаться ближе к нему, и как только Спичка зашёл к себе, попросил: – Проводишь меня? А внизу не включали свет, и было очень темно. У порога натекла небольшая лужица, ботинки Спички стояли у стены, ближе к скамейке, рядом с немытыми ботинками Артемия. Ноткин подошёл к двери, но не открывал её, нет, он обернулся и смотрел прямо. – Я объясню тебе всё позже. Обо всём расскажу, только не тревожься. Всё будет хорошо, я обещаю тебе. Глаза привыкли к серому свету. Ноткин в этот миг олицетворял собою решимость, и в то же время в его голосе было много тепла и просьбы: доверься мне. Артемий верил. – Хорошо. Спасибо, что успокоил. А ты… вернёшься? – он осёкся. Разве можно было просить его снова прийти? – Мне можно? – но глаза Ноткина засияли. – Да. То есть конечно. Я… хочу тебя видеть. – Я приду. Я быстро. И он крепко сжал руку Артемия перед тем как выбежать из дома в моросящий дождь, в туманный, размытый мир. А обещание грело, надежда трепетала в сердце. Бурах стоял у окна, даже когда не мог уже различить ни единого движения, и только потом поднялся наверх. Мишка писала, но с каждой новой минутой это казалось ей всё более скучным. Может, потому, что она устала заниматься. – Ты молодец, – он поцеловал дочь в макушку. – Осталось немного, а потом пойдём готовить ужин. Артемий видел, какими лучистыми были её глаза. Мишка согласилась и принялась выводить слова с прежним старанием. Спичка умывался в ванне, но когда Артемий проходил мимо, дверь приоткрылась, ученик взглянул на него, внимательно оглядел с ног до головы. – Я выйду и… можем поговорить? – Поговорим. Только переоденься скорее, не мёрзни. – Ага, – и дверь затворилась. Изменения, что Артемий чувствовал вокруг, были изменениями в нём самом. Не сразу это получилось понять, но голова, такая лёгкая и как будто пустая, не была наконец пристанищем мрачных мыслей, а вот сердце полнилось добротой, теплом и нежностью. И они не иссякали, наполняли светом грудь, поэтому так спокойно он отнёсся к предстоящему разговору. В комнате же он пока свернул плед, тот ещё хранил тепло, и не хотелось убирать его. Поводочек блестел пряжкой, его теперь не нужно было прятать. Артемий взял его в руки, неосознанно и глупо улыбаясь. – Можно? – Спичка вошёл тихо и прикрыл дверь, чтобы Мишка не слышала их разговора. – Ты никогда не спрашивал разрешения, чтобы войти. Спичка замялся. – Теперь спрашиваю, – он подошёл ближе и как будто засомневался куда сесть, но занял не кресло, он сел рядом с Артемием. – Чувствую себя идиотом. И… хочу, чтобы… чтобы всё как-то выровнялось.. – Ты сердишься на меня? – Артемий смотрел внимательно на веснушчатый профиль. – Честно? Никогда не сердился. На тебя и захочешь посердиться – не получится. И раньше так было, и теперь ничего не изменилось. Артемий сглотнул. Что ж, теперь они могут говорить обо всём. – Вчера… ты расскажешь, как всё было вчера? Спичка ссутулился, оперся локтями о колени и начал говорить. – Тебя не было утром, поэтому я и не знал что делать, чувствовал что-то неладное, но не допирал, в чём дело. Сперва… ну, это так и было, ты горевал по отцу. И когда ремонтом занимались, помнишь?.. ты ночами слонялся по комнатам, как будто не мог до конца отпустить тот старый дом, в котором жил. Ну и… что мне было думать? А Виктория сама пришла сюда и сказала проводить её в Театр. Театр? Пустующий, покинутый, лишённый теперь даже того небольшого состава актёров, что жили в нём четыре года назад. – Мишка не пошла, но Хозяйка настаивала, ну, думаю, пойду я за нас двоих. А там была не только Виктория. Ласка, Хан, Ноткин… Хан, кажется, уже многое знал или догадывался, кто его разберёт. Капелла могла поделиться чем-то или говорить во сне. Или сестра его обмолвилась. Ну, в общем…заговорили про эпидемию. И про Первую вспышку тоже. Это Капелла нас так подводила к главному. Мы многое вспоминали… ну и… Он замолк. Артемий, что сидел неподвижно и тихо, представляя всё услышанное, понял, что было дальше. – И Виктория, – продолжил он за Спичку, – вдруг замолчала, сидела, погрузившись в себя. А потом заговорила о том, что я сделал. – Как ты узнал!? Широко распахнутые глаза смотрели на него в изумлении. – Да так. Она приходила ко мне. – Значит… правду говорят, что ты как Хозяйка. – Чего-чего? – фыркнул Артемий. Тепла в сердце не становилось меньше, потому всё казалось таким простым. – Ну это условно. Ты видишь больше, чувствуешь больше. Капелла сказала как-то, что от такого невозможно отречься… ты пытался? – Нет. Просто думал, что такое умение… пропадёт. – Не пропало, – сказал Спичка упрямо, засопев. – Это твоё свойство. Как и у Старика… у тебя оно тоже есть. И у Мишки – тоже. Артемий смотрел на него, какого-то бледного и задумчивого, но слов для ответа не было. Тогда Спичка продолжил. – Она говорила про землю. Мы все верили, потому что… ну потому что чувствовали. Ласка говорила мне, что ощущала постоянно в глубине что-то большое… я видел того альбиноса. Даже сомнения не возникло. Она говорила про миры и несопоставимость двух частей и про… про то, что ты спускался вниз. Ты видел ЭТО своими глазами и мог дотронуться до НЕГО. Ты говорил с альбиносами и одонгами, ты добился от них повиновения. И… она говорила, что тебе пришлось сделать. Нара… не тронь он её тогда, то смог бы понять, что нужно отбросить страх и шагнуть в ту яму, где почва была чавкающе-влажной и красной? Смог бы догадаться, что это был не тупик, а путь? А смог бы выбраться из Боен иначе? Нет. Даже если бы он набрал склянки драгоценной крови, через Переправу не было иного выхода. И кто знает, что было бы с ним, если бы он вернулся и прыгнул бы в воды Горхона что протекали внутри Оллонго. Это было необычное место. – И что ты выбирал, она рассказала. Бывают такие люди, от которых зависит всё. И ты такой. Выбор, который нужно было сделать, определил все наши судьбы. Менху – это же как раз про тебя, ты Знающий, ты вмешиваешься в механизмы тела и в судьбу, чтобы изменить то, что нужно изменить. Так говорят о тебе и в Шэхэне, Тая рассказывает об этом сказки. Ты их слышал когда-нибудь? – Нет… – А она сочиняет. Вернее… не сочиняет как раз, это я сейчас понимаю. – Из-за этого решения все они исчезли. Шабнак, невесты, одонги. Исчезла трава. Нет больше этих сил. – Я знаю. Зато есть город, и в нём столько всего… эта жизнь лучше той, что была раньше, – вдруг Спичка замолк, отвёл взгляд. Его руки сжались в кулаки. – Ты правда думал, что… что я могу отвернуться? Правда так думал. Правда же. Что вот поймёт Спичка и… и захочет обособиться. – Ты сказал тогда… лишь бы Башню не трогали, – Артемий тяжело сглотнул. – А у меня… у меня документы в руках. Те самые, из-за которых потом начали стрелять. Расчёты были точны. Удар был нанесён по основанию, лестницы преломились, Башня упала на другой берег. И шип, на котором она стояла, сместился настолько, чтобы хлынула кровь. Если бы только знать, что случилось там, глубоко внутри… в Бойнях жертвенный зал оказался завален. Младший Влад завалил свой колодец. И никто не тронул эти завалы. – Ну и что! У меня же!.. у меня кроме этого раньше ничего не было, понимаешь? Я сам по себе был, ну, иногда к Старику ходил, он же жрец, он так много знал. Так хотелось разгадать эту тайну, мурашки по коже шли. Но ведь после эпидемии… я уже не один. Ты учил меня. И доверял мне. Не наседал с воспитанием, а так… так просто и естественно у тебя всё получалось. Я никогда не знал родителей и думал, фигня это всё… но не фигня. У меня дом, у меня столько знаний и мечт появилось… Всё потому, что ты меня за своего признал. Его голос подрагивал, Спичка выпрямился и порывисто обнял. У него были холодные руки. Артемий сжал плечи ученика, похлопывая совсем легко по спине. Облегчение накатило с новой силой, довело до слабости, но очень спокойной, ведь чувство защищённости не покидало. – У меня же семья. Ты и Мишка. Раньше о детях… разве так заботились о детях? – Спичка один лишь раз хлюпнул носом, но голос его подрагивал. – Я почти всю жизнь прятался по чердакам, забирался в магазины, взламывал замки. Ласка вот с пьющим отцом, а потом в этом подвале на кладбище… и зимой тоже. Мишка в вагончике сколько жила… а теперь всё совсем иначе, потому что ты нам помог. Городу помог. Артемий вспоминал детей, что кружили вокруг него, их блестящие любопытством глаза. И тем крепче обнимал Спичку. – Семья. Мы семья, – и продолжал похлопывать Спичку по плечу, пока его руки не потеплели, а дыхание наконец не выровнялось.