... И взгляд в будущее — это любовь

Усталость не проходила, но заторможенность сменилась обыкновенной неторопливостью. Медленно текли мысли, медленно он ходил по дому, руки двигались так же медленно. Но что разгоралось сильнее, так это счастье, и его мерцающий волшебный свет, почти позабытый, распирал грудь. Спичка и Мишка не отходили от него ни на шаг. Вместе они занялись ужином, в процессе Артемий с проснувшимся аппетитом доел обед, и в кухне стало очень оживлённо и жарко от их бытовой суеты и от жара в печке. Свет горел ярко, на столе громоздились тарелки и миски и глиняные горшки, в один такой из самых больших, Артемий со Спичкой нарезали лук, мясо и залили соусом на сметане. Мишка помогала убирать обрезки, быстренько протирала стол, подавала чистую посуду, если таковая была нужна. На самом деле все они даже больше ели, чем готовили, у всех проснулся дикий голод, и не только от приготовленного утром и днём ничего не осталось, они открыли привозной закатанный овощной салат и умяли его с хлебом, а как сообразили поставить чай и попить – так же благополучно съели пряники. Давно, очень давно Артемий не наедался так плотно и не ел с таким удовольствием. Как поставили мясо, решили сделать и пюре. На улице темнело, но туман немного рассеялся, Артемий иногда поглядывал, не было ли там движения. Но на улицах было пусто. Он ждал. Ждал одного лишь человека. Он верил, что атаман придёт и было бы здорово, если они успеют сделать ужин. С другой стороны, он ничего не знал о деле, которое Ноткин хотел решить, но верил, что увидит его, поговорит с ним. Дотронется до его тёплой ладони. Становилось всё жарче. Сваренную картошку залили молоком и хорошо размяли. Мясо кипело в горшочке вместе со ставшим почти прозрачным луком. И когда всё было готово, они лениво поели и замерли, сморенные сытостью и теплом. Мишка залезла к Артемию на колени и даже задремала, привалившись к нему плечом. А Артемий и Спичка всё тихо говорили, иногда касаясь и тех тем, которые ранее никогда не обсуждали. И об Исидоре говорили, вспоминали его, вспоминали то время, когда Артемий ещё не покидал города. Как давно это было… подумать только, десять лет! Тогда Артемию вот-вот должно было исполниться шестнадцать; где-то среди детей играл сирота, мальчик ещё без клички, худенький и веснушчатый, которому только исполнилось семь; а в Сырых застройках сидела дома ещё маленькая двухлетняя девочка, которой скоро суждено было остаться без родителей. Совсем стемнело. Артемий тихонько потрепал дочку по плечу, но та спала очень крепко. – Отнесу её в кровать. – К ней-то? – спросил Спичка и вдруг от души зевнул. – Тебе бы тоже поспать. Иди, ложись. – А ты что? А… понял что, Ноткин обещался прийти? Будешь ждать? – Да. – Один? – А что? Артемий поднялся, держа дочку на руках, баюкал её. Спичка снова не сдержался и зевнул. – Да я могу с тобой посидеть. – Э, нет, лучше спать, если так хочется. Я никуда не собираюсь, просто посижу здесь. Ученик долго всматривался, особенно в глаза, затем успокоенно улыбнулся. – Ну добро. Только буди, если чего. И дом казался таким тёплым. Артемий положил дочку в её постель, укутал в одеяло и тихонько убрал со лба немного взлохмаченные волосы. Теперь она должна была хорошо выспаться и отдохнуть от волнений. Подумать только, она просыпалась ночью, чтобы понять, насколько крепок и спокоен его сон. Маленькая защитница. Спустился вниз он в тишине, взглянул на время, с удивлением понял, что было ещё не слишком поздно, просто небо затянуло облаками и оттого не дарило ни капли света. Поэтому особенно приятно было тихо наводить порядок при домашнем желтоватом освещении. Медленно Артемий вытирал чистые тарелки и блюдца и ставил в шкаф. Не волновался, хотя… наверное, он бы ощутил волнение, если бы не знал лучше других, каков был атаман. Вспомнился отчего-то вечер… когда это было?.. кажется, прошёл только год с небольшим, как город перестала мучить болезнь, и люди Сабурова столкнулись с повзрослевшими подростками Ноткина и Хана, и если последние вызывали недоверие, то волчата, заматеревшие в долгих зимовках, в уличной жизни впроголодь, лишённых защиты взрослых и ставшие волками, вызывали странное чувство, похожее на конкуренцию. Усачи в фуражках, считавшие себя везунчиками, выжившими там, где не справлялись даже солдаты Блока, вынуждены были столкнуться с такими же выжившими людьми, но куда более быстрыми, ловкими, зоркими и хитрыми. В тот вечер Артемий видел, что у Стержня назревало что-то, видел, как недовольно бурлят силы, как борется старое с новым, почти стенка на стенку: люди Сабурова и двоедушники. И в тот момент, когда дело чуть было не обернулось дракой, из Стержня вышел Ноткин и заговорил. Артемий тогда остановился посреди улицы, думая, нужно ли вмешаться? И что он скажет, он ведь не слышал издалека о чём шла речь, и решил остаться на месте. Он нутром чувствовал, что атаман всё сделает как надо, и помощники ему не нужны. И да, перебивающие друг друга голоса смолкли, напряжение ослабло, и небольшая толпа рассеялась. Небольшой эпизод, но запоминающийся. Артемий тогда улыбался, глядя издалека на Ноткина, а теперь вот думал, мог ли тот различить эту улыбку? В тишине Артемий сидел на кухне и разглядывал всё вокруг, всё казалось ему новым, не как… не как обновка, разумеется, просто всё обретало совсем другой вид. Раньше, например, вот та бисерная нитка, намотанная на ручку шкафчика дочкой, была таким вот огоньком, отвлекающим от переживаний, маячком, немного не вписывающимся в общую картину. И так было с каждой тёплой мелочью, будь это такое украшение, связанные Мишкой салфетки, сухоцветы, подвешенные за стебельки у двери, палас, который откуда-то давно притащил Спичка. И все эти огоньки никогда не складывались в единую картину, были только светлячками, мерцающими то тут, то там. Теперь… Всё пространство было цельным и тёплым из-за этих признаков любви к дому и к семье, которая здесь жила. Их семье. Шаги. Это снаружи? Бурах поднялся, вышел в коридор, на него накатило странное, щекочущее в груди чувство. Он не сомневался в предчувствии, не мог отвлекаться на сомнения, когда всё внимание устремлялось к человеку за дверью. И Артемий открыл сразу, не дожидаясь стука или попытки Ноткина открыть самому, и застал, как тот торопливо приглаживал волосы на затылке, а потом отдёрнул от головы руку. Его дыхание было шумным и сбитым. Торопился, спешил, шёл быстрым шагом. – Ты не промок? – спросил Артемий, осматривая его с волнением и протянул руку, чтобы быстрее утянуть Ноткина в дом. – Заходи скорее. И в прикосновении к плечу чувствовал жар, но кофта, его скрывающая, была и правда чуть влажной. Ноткин не отстранился от ладони, только подчинился её мягкому предложению. – Да там… не капает уже, – пробормотал он, на краткий миг взглянул Артемию в глаза, а затем опустил голову. Дверь за его спиной тихо захлопнулась. – Всё в порядке? – Да, я обещаю, тебе не о чем волноваться, я сейчас всё объясню… Но Артемий, чуть сжав пальцами его плечо и заглядывая в глаза, перебил эти торопливые слова. Ноткин замолчал и стоял, всё ещё глядя куда-то вниз и в сторону. От него пахло дождём, деревом и металлом. А ещё пахло чем-то сладким… не приторно-сладким, а скорее пряным и имеющим какую-то непостижимую глубину запахом. – Необязательно сейчас. Тебе нужно отдохнуть. Я подумал кое-о-чём, Ноткин, и хочу высказаться, – тот поднял голову, внимательный взгляд немедленно впился в Артемия, улавливал каждое движение. – Я никогда не сомневался в тебе как в лидере. И если и хотел узнать о том, с чем ты сталкиваешься в этом новом мире, то не из-за недоверия, не потому, что хочу контролировать. Я знаю тебя. Просто… я переживал о том, что больше не могу быть частью… Слова закончились. Артемий неловко повёл плечами, но так и не нашёл подходящего выражения своим чувствам. И смотрел, смотрел, не имея сил побороть то волшебство, которое заставляло его погружаться в глубины внимательных, глубоких глаз и видеть в них то, что раньше было скрыто. Да и хотел ли он сопротивляться этой магии?.. не хотел. Горячие руки сжали его собственные плечи, пальцы атамана держали крепко, но как-то особенно бережно. – Всё потому, что мы… что я… что тебе нужен покой. Я так думал. Чтобы от тебя наконец все отстали, чтобы тебе не пришлось беспокоиться и решать чьи-то проблемы. Какие угодно, чьи угодно. Я всем говорил, чтобы не смели тебя беспокоиться, но я никогда не хотел, чтобы ты чувствовал себя… так. В умалчивании не было недоверия, только забота, и взгляд атамана вновь был полон той тоски и боли, что разрывали сердце. Артемий чувствовал себя дураком, но только дураком осчастливленным. И не понимал, кто из них потянулся безотчётно первым навстречу, но обнимая прерывисто дышащего атамана, всем телом чувствовал его горячее как огонь и полное жизненных сил тело, оно было гибче и тоньше, чем его собственное, но не лишённое силы, дикой и пружинистой. А его сердце билось так неистово и громко! От этого кружилась голова. И всё же он похудел. Под слоями одежды чувствовались мышцы, обтянутые кожей, чувствовался костяк. – Ты похудел, – проговорил Ноткин неразборчиво. Его дыхание обжигало грудь. – Ты тоже… – У тебя… были тени под нижними веками. Артемий не отрицал. Бессонные или наполненные кошмарами ночи не проходили бесследно. Но… – И у тебя… Ты не спал даже этой ночью, я знаю. И когда ты заснул в кресле, мы старались тебя не разбудить. Я не хотел, чтобы ты проснулся один, так получилось. И Спичка разоткровенничался и выдал, что утром приходила и Виктория, но Ноткин её не пустил. Не пустил Хозяйку! Потому что был зол на неё, отказался говорить с ней и отправил в Сгусток. Руки Ноткина сжали крепче, и от этого на сердце становилось лишь горячее. – Я это понял, – и говорил он немного невнятно, а от горячего дыхания, проходящего сквозь одежду, становилось так тепло и щекотно… – Но ты и раньше не спал ночами? Я беспокоился, потому что мало знал о твоих заботах. С какими трудностями ты сталкиваешься, не взваливаешь ли всё на себя… Артемий услышал, как шумно сглотнул Ноткин, как будто собирался с силами, а потом шагнул назад, отстранился, но держался так крепко, словно боялся отпустить. Лицо его было таким порозовевшим, взволнованным и в то же время решительным, глаза были полны и страха, и отчаянной надежды. Разве когда-нибудь Бурах видел такие глаза? Горящие, гипнотизирующие, заставляющие позабыть, что происходит вокруг, вытеснить из головы все мысли и оставить только те из них, что касались атамана. И если раньше Артемий не позволял себе погружаться в этот омут, обрывал порывы, то теперь смотрел, впитывал, позволял этому взгляду пронзить самое сердце. – Я обещал, что буду говорить обо всём, – сказал Ноткин негромко и всё смотрел, смотрел… – И я скажу. Чтобы ты не думал, что… чтобы тебя ничто не волновало. Чтобы ты понимал… Всё понимал. И вот он уже побледнел, в его глазах прибавилось и страха, и той самой отчаянной решительности. У него подрагивали руки, Артемий чувствовал это всем своим телом. Сердце захлёбывалось чувствами, голова кружилась, и в животе было так странно, тоже особенно щекотно. Слабость накатывала с новой силой, но она была такой особенной, необыкновенной, перед ней ослабевал любой контроль. Поэтому наивно и доверчиво Артемий сказал, опередив его: – Я люблю тебя. Так легко вырвались эти слова! Как будто не нужно было их произносить, они лежали на сердце и были отправлены другому сердцу одной только мыслью. А ведь он клялся себе, что никогда не откроет этих чувств. Он даже стыдился их раньше, стыдился себя, стыдился того горячего желания быть нужным ему, атаману-гордецу, хотя бы немного. А теперь он сказал это. Горечи не было, и страха тоже. Но сердце так и выпрыгивало из груди. – Ты?.. – сорвалось с губ Ноткина, в один миг переменившегося полностью. Только одни эти слова – и он оказался поражённым, словно увидел что-то невероятное. – Я люблю тебя, – повторил Артемий и немедленно услышал как эхо своих слов: – Я люблю тебя. Жар объятия был таким сильным, что плавились и кости. Не веря себе, Артемий обнял Ноткина в ответ, но в каждом движении была осторожность, как если бы он боялся вспугнуть, боялся сделать что-то не то и не так. Но горячее прерывистое дыхание и крепкие объятия атамана сделали его смелее. – … крепче. Шею обжигало дыхание. Спутались ощущения: это его сердце так громко бьётся или сердце Ноткина? Но ободряемый тихим голосом, Артемий обнял увереннее и крепче. – Ещё, ещё крепче. И откуда в руках появлялись силы? Только что ведь он едва стоял на ногах. – Ещё… Ноткин просил. И Артемий сжал его так сильно, что самому стало почти больно, и дышать было тяжело из-за ответных объятий, но это было так необходимо чувствовать… Атаман прерывисто выдохнул и повторил: – Люблю тебя. Он никогда и мысли не допускал, что такое станет возможным. Что могло бы стать. И никогда не думал о том, каково чувствовать эту полную открытость свою, абсолютную и безусловную, вместе с защищённостью и принятием. И даже чем-то большим. И не сразу он до конца осознал, что произошло. Разум за сердцем не поспевал, впрочем, не впервые, и немыслимое ранее счастье билось в теле, ему было тесно, и вот уже Артемий сам себе казался чем-то большим, потому что не могли такие чувства поместиться в человеческом теле, не могли! Он сам решил бы, что это жестокий сон, и вот-вот он проснётся, но несмотря на испытываемое потрясение… этот сон не заканчивался. Он не знал, кому молиться, чтобы он не заканчивался никогда. Что руки дрожали, он заметил только на кухне, когда наливал воды. Потом увидел, что дрожали и руки Ноткина, когда он взял стакан. Но это совсем не ощущалось, а ведь они сидели тесно друг к другу, прижавшись и держась свободными руками так крепко, как только было возможно. Было слышно, как постукивает стакан о его зубы, совсем тихо, но разве Артемий мог не услышать? – Чувствую себя идиотом… – сказал Ноткин и поставил стакан на стол. – Я клялся себе, что никогда не скажу, а надо было наоборот, сказать как можно скорее. Всё-таки его потряхивало, дыхание ещё не восстановилось. – Я тоже скрывал это. Тоже идиот. – Нет, вот это точно нет. После того, как Ольгимская сказала, я… я понял, почему ты иногда как будто отстранялся. Но если бы я сказал раньше… если бы я узнал раньше! – Ты злишься на неё? – На неё? – Ноткин смотрел в упор. Артемий разглядывал его, теперь не таясь. – На Викторию. Ты не пустил её утром… – И ещё пару дней не пущу. Почему молчала она? Почему, если понимала, что стоит только рассказать и!.. – Она оберегала мою тайну. Ноткин засопел, сжал губы и нахмурился, а в его глазах была ещё не утихшая тревога. – Но она могла бы сказать мне, чтобы… чтобы я был ближе к тебе. Хотя бы. Тебе бы… было от этого легче? – Наверное. Я не знаю. Я… а почему ты начал избегать меня? Вот и вина, такая горькая, открывалась в глубоком взгляде. Ноткин невесело усмехнулся, глаза его влажно поблёскивали. – Потому что идиот, говорю же. – Это не так, Ноткин. – Так. Когда я начал что-то понимать… одним словом, я ужасно боялся быть в твоих глазах мелким и смешным. Просто представлял себя, неуклюжего, с ломающимся голосом и зреющим таким здоровенным прыщом на лбу. Я избегал, да, но… потому что я так хотел быть приятным тебе. А не тощим придурком в слишком большой одежде. Влюбленным придурком. Что я вообще блеял бы, если бы столкнулся с тобой? Артемий пораженно молчал. Сердце так и надрывалось в груди, но он совсем онемел, да ведь как можно было представить, чтобы атаман Ноткин думал так о себе! – Нет, – он продолжал, мотнул головой. Эта печальная улыбка, прекрасная, но ранящая, не исчезала. – Поэтому и не показывался тебе лишний раз. Меня хватало только на взгляды издали. Тогда до меня дошло, что происходит… и я поклялся себе, что ты об этом не узнаешь. – Но почему? – пробормотал Артемий. Ноткин замолк. Его ладонь в руке Артемия была горячей и влажной. – Потому что… ну потому что. Кто ты и кто я. Сын Бураха, сильный и отважный человек, который меня столько раз выручал, который помогал моим друзьям, который нашёл способ победить непобедимую болезнь. И оборванец, шпана, у которого из заслуг только… только что старался сберечь своих товарищей. Я даже тебе толком помочь не сумел, когда тебе нужна была помощь. Ни тогда, ни… ни сейчас. Он отвёл глаза. И Артемий не знал, что ранило его сильнее, прямой взгляд или этот жест. – Ноткин, – позвал он дрогнувшим голосом. – Это же не так. Всё совсем не так. – Так уж и совсем? Нет, Артемий, это всё… – Я недоучка, который бросил учёбу. Я подвёл отца. Я убийца, ты с самого первого дня это знал. – Но ты!.. Артемий мягко прервал его. – Я убивал людей. И не только. Я совершил много ошибок. А ты… ты оказался сильнее всех чудес Многогранника. Ты зажёг сердца многих, и они пошли за тобой вниз. Ты сам говорил: они выбрали тебя. Ты лидер, не по праву рождения, а избранный. Это дорогого стоит. И это полностью твоя заслуга. – Ну всё, всё… – проговорил Ноткин. Он зарумянился, даже уши горели. – Но мне приятно, что ты так думаешь. Этот румянец только подстёгивал. – Ты отважный, власть тебя не испортила, ты сам готов браться за любую работу… – Артемий… – … ты не боишься испытаний, не боишься боли. Ты несёшь ответственность за все свои решения и действия. – Ты тоже, вообще-то, – вставил Ноткин, прижался крепче. У него горело всё лицо. – Правда ладно уж, я чувствую себя странно. – Неприятно? – … нет. Не неприятно. Просто странно. И соображаю плохо. Мне всё кажется нереальным. Артемий немного наклонил голову, прислонился щекой к взъерошенным волосам. Всегда они непокорно лохматились, как бы атаман их не приглаживал. – Ты мало спал. – Я не хочу ложиться, – поспешно ответил Ноткин. И Артемий понимал его. Вдруг… вдруг пробуждение развеет то чудо, что происходило теперь. Только вот Ноткин и правда должен был высыпаться и отдыхать. – Это бессонница? Ты поэтому не спал? И сколько это продолжается? Ноткин шумно выдохнул и признался: – Давненько. Ну, не просто бессонница это. Просто я думал о тебе, о том, как ты себя чувствуешь. О чём думаешь, о чём переживаешь. Представлял, как прошёл твой день. Вспоминал многое… наши разговоры или… ну я же присматривал за тобой. И вот я лежал, думал… ну, вот. Он неловко замолчал, так и прижимался, за руку держал. Его тепло, его запах успокаивали, и пережитое волнение делало веки такими тяжёлыми… – А я надеялся увидеть тебя проходящим по улице. Каждый день надеялся. – Я могу теперь постоянно крутиться вокруг тебя, – робко предложил атаман. – Я буду счастлив. Они сидели молча, сжавшись как будто в одно существо, измученное, но наконец успокоенное. И было так тихо, так хорошо, так можно было задремать, прижавшись к тому, кого он любил. – Артемий. – М? – Я правда могу быть здесь? С тобой. – Я этого хочу. Ноткин тихонько вздохнул, чуть повернул голову, чтобы уткнуться носом в шею и приятно щекотать дыханием. – Я тоже этого хочу. Очень сильно. Я люблю тебя. – А я люблю тебя. И, знаешь, что я думаю? – Что? – Пойдём наверх. Ноткин шёл. Он был рядом, не отставал, его не приходилось тянуть за собой, и в этом было доверие. Он не задавал вопросов, и даже когда Артемий привёл его в свою спальню, только немного заторможенно мигал, глядя то на Артемия, то на его кровать. – Ты хочешь лечь спать? – спросил он наконец неуверенно. – Я хочу, чтобы мы легли спать. – Ты… хочешь, чтобы я… – Ты не хочешь? – Нет! – Ноткин сжал его руку почти до боли. – То есть да. В смысле, я хочу быть рядом. – Тогда давай ляжем вместе. Он надеялся, что сможет дождаться того момента, когда атаман уснёт, что сможет лежать, слушая его ровное дыхание и медленно погружаясь в сон. Но только Артемий оказался на кровати и почувствовал, как Ноткин устроился рядом, прильнув… он уснул.