... И взгляд в будущее — это любовь

На его памяти, никогда не было такого, чтобы он так крепко спал. Беспробудно. Ни привычка, ни звон часов не подняли его. Спичка и Мишка, если и заходили в комнату, то и их шаги не разбудили. Так беспечно и сладко спят немногие и, как правило, такие, чья совесть чиста. Артемий себя к таким не приписывал, но спал так крепко, как не спал ни один ангел на небе. Он открыл глаза, когда выспался. Открыл сразу же, не испытывая мук лени при пробуждении, когда так и хочется доспать ещё немного, закрыть глаза и отключиться. Он чувствовал себя… хорошо. Даже слишком. Ноткин лежал тут же, прижимался к нему, тихо сопел. Артемий не шелохнулся, чтобы не потревожить его сладкий сон и откровенно наслаждался их совместным теплом, спокойным размеренным дыханием и стуком сердца. Любящего сердца. Так странно. И так приятно… За окнами было светло, солнечные лучи тянулись по полу, но ни один не коснулся кровати. Артемий сместился так, чтобы видеть Ноткина, его лицо, но очень осторожно, чтобы не нарушить их тёплого единения, и увидел, каким прекрасным и чистым было выражение его лица. Расслабленным. Он глубоко спал. Розовеющие губы приоткрыты, лёгкий здоровый румянец чуть тронул щёки, в под веками не было тёмных теней. Когда он заснул? Легко ли ему засыпалось? Артемий задавал себе эти вопросы и наблюдал. И даже готов был пролежать столько, сколько понадобится, только не оставлять его. Дверь приоткрылась, Мишка скользнул внутрь, пригляделась и заулыбалась. – Ох, ты проснулся, – и подошла ближе, заглядывая в его глаза. – А он спит? Артемий только чуть кивнул, прикрыв веки. Закивала и Мишка. – Хорошо, – продолжила шёпотом, – я думаю, сегодня можно немного выйти. Но не на занятия, сейчас поздно. Я сяду заниматься в коридоре. – Хорошо. Ты умница, – ответил он ей тихонько. И Мишка вышла на мысочках и бесшумно закрыла дверь. Не верилось, что всё и правда происходило… и вот так. Что это тепло не исчезало, и в груди ширилось и ширилось сладостное лёгкое чувство. Ноткин зашевелился, прижался во сне теснее, теперь и лица его не было видно, он уткнулся прямиком в плечо Артемия. Было горячо, и закралась мысль, что так ведь совсем невозможно дышать, но стоило немного отодвинуться, как Ноткин тут же прикатился ближе, его пальцы ухватились за Бураха крепче и полусогнутая нога оказалась поверх бедра. Пойман. Пойман надёжно. И ему так это нравилось… Безотчётно Артемий сам придвинулся ближе, лёг больше на бок, чтобы чувствовать больше тепла, больше той потребности, что заставляла Ноткина быть ближе. И голова была по-прежнему пустой и светлой. От медных волос пахло душистым мылом, почему-то как будто деревом и ещё… что-то такое приятное примешивалось к нему, такое, что можно было прочувствовать, но не осознать, пока что нет. И только когда Ноткин зашевелился, а его дыхание приобрело иной ритм, Артемий смутился и подумал о том, чтобы отодвинуться. Всё же… наверное, от него пахло, даже если и не сильно, но ведь атаман уткнулся в него лицом и не мог не почувствовать. Но только мгновения неподвижного сомнения перекрывали ощущения участившегося сердцебиения и долгого довольного вздоха. И Ноткин проснулся. Он схватился за Артемия крепче, замер, и сердце его заколотилось быстрее. Сглотнув, он поднял лицо, почти пунцовое, и смотрел, ещё по-сонному мигая. – Доброе утро, – тихо сказал Артемий, любуясь им. Раньше он не мог видеть Ноткина таким, а теперь жадно ощупывал взглядом открывшееся ему. – Д-доброе, – ответил тот хрипло. Немного отстранился. И ногу с бедра Артемия убрал. – Тебе удобно? Хочешь вставать? – Нет, – пробормотал Ноткин, но тут же поторопился с объяснениями. – В смысле не хочу вставать. Мне очень приятно. И хотя его лицо даже на взгляд казалось горячим, он покраснел ещё сильнее. Сердце его билось с силой. Это опьяняло. И высвобождало желания, которые в любой другой ситуации были бы подавлены, но не теперь. Артемий обнял атамана крепче, придвигаясь вплотную. Глаза закрыл, вдыхал тёплый, приятный запах медных волос и был до головокружения счастлив. Не лежал бы, так ноги не удержали бы. И для закрепления этого счастья не нужно было больше, чем крепко держащиеся за него руки, ответное движение навстречу, даже в горячем дыхании чувствовалась взаимность. Ноткин что-то неразборчиво шепнул, не было слышно, но выдохи и движения губ щекотали кожу. – А? – Артемий даже поёжился от приятных, накрывающих щекотными волнами ощущений. – Тебе удобно? – теперь куда разборчивее. – Очень. Теперь они молчали, но лежали вот так, обнявшись, безмятежно и тепло. Постепенно сердцебиение, чуть убыстрённое, обретало новый ритм, подлаживалось под биение в другой грудной клети. Дыхание – тоже. Артемий ничуть не соврал об удобстве, он бы даже задремал, настолько его убаюкивала эта близость, но стук извне отпугнул дрёму. – Вы там чего, спите ещё?– Спичка не открывал двери, но говорил достаточно громко. – Время уже… на для сна. Поднимаетесь. И там к Ноткину пришли. И не стал дожидаться, ушёл. Дыхание нарушилось: Ноткин тяжело вздохнул. – Я как чувствовал… – но не пошевелился, не попытался подняться, даже головы не поднял, так и дышал в плечо. И неясно было, сколько в его словах было недовольства, а сколько горечи. – Ты должен будешь… уйти? Скованное, мимолётное движение плеч. – А чёрт их… Он звучал расстроенно, раздосадовано, Артемию не могло просто показаться. – Ноткин, ты всегда можешь прийти, если захочешь. Атаман помолчал, затем медленно отстранился, приподнялся на постели и смотрел на Артемия пристально и очень серьёзно. Свет окружал его силуэт, подсвечивал огненным растрепавшиеся во сне волосы. – Ты же понимаешь, что значат твои слова? – сказал он, сглотнув. – "Приходи, когда хочешь". А если я всегда хочу? Не слишком ли это… резко? – Резко? Как это понять? – Артемий так и лежал, глядя вверх, на него. – Что значит "резко"? Резко для тебя, твоих планов? – Нет, для тебя. Для вашего дома. Для вашего быта. Просто… – Ноткин запнулся, отвёл взгляд. Потёр ладонью лицо, вновь порозовевшее. – Просто это очень серьёзно и важно. И я… не хочу быть беспечным с тем, что между нами происходит. Понимаешь? Если я тут буду крутиться, мешаться или… беспокоить, то будет хуже. Поэтому не могу я вот так… вот так. Приходить, когда хочется. Не хочу стать нежеланным гостем. В контрастном свете его профиль особенно притягивал взгляд. Подсвечивал и ресницы. Артемий смотрел, замедленно моргая, не чувствуя, как ни странно, тревоги. Да и ответил совершенно искренне: – Ты можешь не быть гостем. Можешь жить тут. И взгляд внимательных глаз обратился к нему, поражённый, смущённый. А затем губы Ноткина дрогнули в улыбке, и выражение, с которым он смотрел на Артемия, было таким… ласковым. – Жить? Постоянно жить? Считать этот дом своим? – Ну да, – смущение передалось через этот взгляд, в груди что-то тонко задрожало. – А если надоем тебе? – Не может быть такого. Я тебе скорее надоем. – Нет. Это точно нет. Не первый год я живу с этим чувством, могу поручиться за его силу. Это чувство прошивало насквозь, оплетало, питаясь сладким трепетом, пронзало с острым, почти болезненным наслаждением. Лицо Ноткина горело, но была причина, по которой он не отводил взгляд, а наклоняясь ближе, заглядывал в самую душу. Артемий и сам чувствовал, как жарко стало лицу, как пылала кожа. Он онемел, лежал неподвижно, глубоко и приятно взволнованный, открытый этому жадному взгляду. – Я люблю тебя, – сказал Ноткин тихим низким голосом. – Я хочу быть ближе к тебе. Хочу о тебе заботиться. Сердце едва не выпрыгивало из груди. Но хлопок по двери чуть не заставил их обоих подскочить. – Да вы что там, опять уснули? – Спичка говорил громко, но в комнату не заходил. – Мне что ребятам говорить? – Да угомонись, дай хоть пять минут! – воскликнул Ноткин, выпрямившись и глядя на дверь сверкающими гневом глазами. – Больше прошло уже. Всё, давайте там, спускайтесь. Ждём. Ноткин сделался свирепым, нахмурился, сжал губы… а как он за столом Спичку прервал, защищая покой Артемия? И когда ещё он так же яростно оберегал, оставляя своё вмешательство незаметным? Артемий осторожно положил руку поверх его сжатого кулака и позвал: – Ноткин. И вновь такая перемена невероятная, и во взгляде – столько тепла и даже вина. И хотелось сгладить это ощущение вторжения, согреть, приласкать. – Я тебя люблю, – шепнул и только крепче сжал ладонь атамана. И видел, как бледные скулы загорелись румянцем. Вниз они спустились вместе, шли плечо к плечу, близко друг к другу, и каждый новый шаг казался ступенькой к чему-то новому и потрясающему. В прихожей толпился народ, шумели голоса, но смолкли, едва только двоедушники увидели Артемия. Тут же они все посмотрели на атамана, ожидая от него чего-то, а тот только недовольно буркнул: – Пижон где? Чего сюда прискакали? Но те только растерянно молчали, косились на Бураха, и очень скоро до ослеплённого счастьем сознания дошло почему. Они ведь до этого получили указания не беспокоить врача никакими своими делами. И потому теперь молчали, растерянные. А Артемий чувствовал себя немного неловко, но когда Мишка тихо и тепло взяла его за руку, немного отпустило. – Я на кухню пока, – сказал он негромко и ушёл вместе с Мишкой и даже в мыслях не имел подслушать внутренний разговор, закрыл дверь. Он доверял. И хотел, чтобы Ноткин это чувствовал. – Я чай сделаю, папа, садись. – Спасибо, Мишенька. А он и не умылся даже. И не брился уже вот сколько дней. И сидел за столом, задумчиво чесал колючий подбородок. Мишка тихо мурлыкала что-то, весёлая, подвижная, открывала коробку с чаем и сунула туда нос, с наслаждением вздохнула. – Тебе как обычно, этот? А то мы чай пили, пили, надо заваривать ещё. С деловитостью она вздохнула, покачала головой, волосы свободно струились по плечам. – Давай его. А ты куда хотела выйти сегодня? Мишка ещё помурчала, засыпая заварку в чайник, потом пожала плечами: – Не знаю. Гулять просто, походить. Ты же хорошо спал? – Да. Отлично. Она не задавала вопросов, принимала всё происходящее как что-то абсолютно естественное. – Хорошо. Тогда и погулять надо. Ты же всегда нам говорил: если мы будем хорошо есть, спать и гулять, то будем лучше себя чувствовать. – Это верно, Мишенька. Она приготовила ему чай, достала хлеба, закатанного салата и мяса, села рядом, дожидаясь, будет ли он есть. Но он только пил чай и ждал, потому что… ну, Ноткин же тоже должен был позавтракать. И хотелось дождаться его. – Я сейчас посмотрю, что там у них, – шепнула Мишка заговорщицки, как будто прочитала его мысли, встала и тихо скользнула за дверь. Но недолго он оставался в одиночестве, потому что в коридоре завозились, и Мишка вернулась с Ноткиным и доложила раньше, чем он успел сказать хоть слово: – Папа, он не будет есть, он уходит. Всё же нужно было… неужели даже ещё немного не побудет рядом? Но Ноткин сел на табурет, близко-близко, и заговорил сам: – То, что ты говорил… это в силе? Я смогу быть здесь? Он показался расстроенным или уставшим, и это ещё сильнее опечалило сердце. – Да, разумеется. Но всё хорошо? – Порядок, просто… просто не так я думал провести этот день, – Ноткин едва улыбнулся и взялся за ладонь Артемия, в глаза заглядывал с беспокойством. – Но вся эта беготня скоро закончится, даю тебе слово. – Я верю. Но и поесть ты не сможешь? – была надежда, что хоть на десять минут, но он задержится и съест что-нибудь, а не пойдёт голодным. – Ничего, там на месте что-нибудь найду. Ты только не переживай, хорошо? Быстрее пойду, быстрее вернусь. А потом произошло то, от чего сердце ёкнуло, а он снова замер, как околдованный, не в силах ни сказать ничего, ни сделать. Ноткин быстро поднял его ладонь, мимолётно прижался губами к костяшкам пальцев, а затем поднялся и вышел. Всё это произошло так быстро, так неожиданно… и на коже остался след ощущения, мягкий и нежный. И вот сидел он так, с рукой на весу, едва дыша. Как просто, оказалось, его можно вывести из спокойствия, сделать кротким и тихим. Но разве… разве можно было ожидать чего-то иного от самой непостижимой и могущественной силы? От любви, от знаков взаимности он пьянел и терялся. Наконец взяв себя в руки, он поднялся и вышел к входной двери, хотя бы в окно посмотреть, но увидел удаляющихся людей, виляющих хвостами собак да Спичка говорил с кем-то на крыльце. В груди мешались сладость быстрого поцелуя и неясное опасение, ожидание неприятностей. Но вот что это было за чувство он осознал только когда поел, умылся и переоделся. Понял и едва справился с горечью. Вот приходили сюда товарищи Ноткина. Что они могли подумать о том, что их лидер, первый среди равных, спускался с ним, Бурахом, вместе? И что сказал им Спичка, если сказал? Как сам Спичка относился к их неожиданному тесному взаимодействию? Ну, Спичка… возможно, воспринимал всё спокойно, но точно ли он знал, что между ними произошло? Общественное мнение. Очень важный аспект человеческой жизни – обрести своё место в обществе. А если говорить о руководителе, у которого должен быть непоколебимый авторитет, то… не мог ли Бурах бросить на атамана тень? Как бы он не расслабился, как бы не отпускал свои страхи, но прошлое не перекроить, и его след всегда будет позади, куда бы не повернула дорога. И самым жутким в отношении Ноткина был и оставался страх принести ему неприятности, сделать ему плохо, допустить ошибку, из-за которой пострадает этот гордый и отважный человек. И теперь Артемий чувствовал, что всё внутри цепенело от этого страха. – Артемий, ты чего ты? – Спичка вдруг оказался перед ним и смотрел с удивлением, чего это учитель застыл посреди комнаты с остекленевшим взглядом и собранной для стирки одеждой в руках. – Ты… Как ты? Устал? Может, приляжешь? Он говорил как с больным и даже подошёл, под локоть взял, как бы стараясь поддержать. – Нет, я… я нормально… – Точно? Побледнел весь, жесть полная. Ты хоть присядь, ну. И это оставь, не убежит, – Спичка посадил его на кровать, забрал из рук одежду и тут задумчиво спросил: – Это Ноткин сделал чего не то? – Нет, – ответ был слишком поспешным. Спичка помрачнел. – Слушай, да я с ним переговорю. Ты мне скажи, если он ну… переборщит с чем-то, дело ведь такое… тонкое. Я-то понимаю, у меня же с Лаской история похожая… – Что? – прервал его Артемий, раскрыв глаза. – Ну, говорю… если чего не так сделает, то, надо с ним поговорить. Ты поговори тоже, не маленький, сам понимаешь, как важно разговаривать в отношениях. Отношения. Нет, Спичка точно знал, у него не было никаких заблуждений на этот счёт. – А как ты?.. Когда ты понял? Ученик смотрел удивлённо в ответ, почесал затылок. – Да я не понимал особо, мне Ноткин сказал. – Вчера? – Нет, – так же удивлённо звучал Спичка. – Помнишь, я не днях поздно пришёл, ну, с Управой дело было, помнишь?.. Да… да, когда он пришёл и сказал, что Ноткин решил оспаривать право семьи Каиных на вынесение приговора. – Да… да, помню. – Тогда и узнал. Ну, там странно всё получилось, слово за слово… ну, я видел давно, что он, как тебя упомянешь, сразу таким становится… ну, эмоциональным. Ну тут и открылось. Артемий с трудом сглотнул. Что ж, теперь он знал больше и гадал, что раз Спичка знал… то кто ещё мог знать? Горечь немного отступила. Верно говорил ученик, все вопросы следовало проговаривать, и поэтому нужно было подождать Ноткина, а не надумывать и накручивать самого себя. И старался, правда старался отгородиться от мыслей, перед которыми было так уязвимо сердце. Мишка в этом очень помогала. Она как будто сияла изнутри, и было очень приятно видеть её такой. Артемий расчесал волосы дочки, заплёл в косички, и она повела его на улицу, как и хотела. Не торопясь шли они по дорожкам, освещённые летним горячим солнцем. На каменной кладке и на земле уже не осталось следа от луж, становилось жарко. Показалось, Мишка ведёт их теми дорожками, что были в тени, но Артемий заметил, что маршрут их ненавязчиво, крюками, но ведёт через северный мост над Жилкой в Средний город с какой-то явной целью. Мишка высматривала что-то или кого-то, проходила мимо детских площадок, смотрела, кто на них играл. Шли мимо Управы, видели там много новых лиц, но Мишка вела их дальше. Солнце подсвечивало зелёные и жёлтые, выжженные за июль листья, ветра не было, тени неподвижно лежали на земле и стенах домов, на заборах и скамьях. Артемий остановился, увидев впереди играющих малышей. Они рисовали мелом на дороге, играли в классики, а присматривали за ними два подростка и девушка. Душица. Артемий покосился на Мишку. – Ты специально привела меня сюда? Мишка смотрела в ответ. – Ты обещал к ним приходить. А сегодня день примерно не хуже, чем остальные. – Да, Мишка. Спасибо. А он ведь и правда обещал Игнатику. Правильно дочка его привела. – А ещё, – сказала она, – ты так меньше будешь беспокоиться. Заметила. Не могла не заметить. – Да? Прости, что потревожил. – Ничего, это уже не так, как раньше. Главное, что всё будет только лучше и лучше. Тут их заметили молодые псы, что лежали до этого в тени и оставались незамеченными, залаяли, завиляли хвостами, побежали навстречу. Душица улыбалась издали. И так всё завертелось, дети подбежали, те же самые малыши, защебетали, заключили в круг и… пропало беспокойство. Отступило под любопытными и радостными взглядами, вопросы посыпались, самые разные, и о том, придёт ли Бурах к ним в общежитие, и когда придёт, во что ему нравится играть… Правильно решила Мишка. В таком обществе задумаешь загрустить, так не выйдет. Но когда солнце стало парить сильнее, он сел под тенью, на скамейку. Малыши были лёгкими, он совсем не утомился их поднимать и подбрасывать, но вот солнце… и вот он выдохнул, глядя на то, как Мишка, только год как умеющая ловко прыгать через скакалку, показывала детям своё мастерство, а рядом села Душица. – Хорошо, что встретились, – сказала она. – Дочка привела. – Может, и на чтения тебя приведёт? – А меня зовут? – Зовём, – до чего приветливая была её улыбка. Душица взглянула на подпрыгивавших через скакалку детей и спросила: – С Ноткиным придёте? Артемий улыбался до этого, но тут улыбка исчезла. Он поёрзал на скамье, не зная что сказать, чуть было не почувствовал вновь то чувство вины перед атаманом… но Душица хохотнула и опёрлась плечиком о его плечо. – Ну узнали мы и узнали, разве плохо? – Не знаю. – Почему? – она больше не улыбалась. – Что-то не так? – Не знаю. Я сам не до конца… понял всё. А вы как на это смотрите, я и представить боюсь. Он знал, что Душица наблюдала за ним, но не мог заставить себя встретить прямо её взгляд. – Тогда я расскажу тебе, – наконец проговорила она. И так же опиралась на него. – Я знаю Ноткина большую часть своей жизни. Знала его ещё до Многогранника, до эпидемии, до двоедушников. Я его хорошо знаю. И тебя за эти годы узнала неплохо. Хочешь знать, что я думаю обо всём этом? Артемий сглотнул, набрался решимости и посмотрел на неё. Душица была как никогда серьёзна, но в глазах её была всё та же теплота. – Я рада. Очень рада. Любить – это счастье. Просто любить. Любовь делает нас благороднее и мудрее. А когда два желания любить встречаются, это что-то невероятное, очень сильное. – Но не все… не все так думают. – А многие совсем не думают, не умеют, но разве это повод сжигать книги и запрещать учиться? Даже не думай об этом. Я вот что тебе скажу… Ноткин… он последние два года как будто надрывался. Тут не только дела и заботы свалились, я чувствовала, что причина куда глубже. Бывало, не спал ночами, поднимался, сидел у окна в прихожей или уходил куда-то. Маялся, как неприкаянный. Больно было это слышать и при этом необходимо. – Я правда хорошо его знаю. Он будет молчать, если решит, что знание станет бременем для других. Но я замечала, как его тянет к тебе, это даже… сложно объяснить… ты, например, знал, что из разведчиков наших все докладывались ему, если видели тебя на улице, где ты был и что делал? – Нет… не знал, – пробормотал Артемий. – И он собак приучал защищать и следовать за тобой. Не заметил, как они по-особому на тебя реагируют? Но ведь он думал… думал, что это они так добродушны ко всем… ну ко многим точно. – И тут я увидела его вчера, – она перевела взгляд вверх, на небо, заулыбалась. – Он изнутри горит. Воспрял весь, в глазах не тоска, а нетерпение, пыл. Ты не представляешь, как я рада. Он мне словно брат, и его счастье успокаивает меня. Душица улыбалась, вдыхала подсвеченный золотыми лучами тёплый воздух, пока он с грохочущим сердцем переваривал всё услышанное. – Ты многого не знал, – сказала она уверенно, – но теперь узнаешь. И не будешь обращать внимание на глупость других, если с ней столкнёшься.