... И взгляд в будущее — это любовь

К вечеру свет приобретал персиковый оттенок, из-за полупрозрачных облаков он становился нежнее, глуше, и жара сменялась теплом. Первыми шли двое заводил-подростков, за ними детки и дочь, а они с Душицей чуть поодаль, в самом конце. Двоедушница по-приятельски держала его под локоть, рассказывала, а он всё слушал-слушал… – Тогда та история и закончилась. Теперь, наверное, Томкина влюблённость совсем прошла. Она ведь… мало понимала что это, на года два нас младше и сидела в Башне, когда все болели… не знала она, через что мы проходили, через что он прошёл. Не знала даже, что дважды заражался. Наверное, и романтизировала излишне… но тогда многие подумали, что не для Ноткина быть в паре с кем-то, что он такой… ну, как у нас говорят про таких, убеждённый холостяк. Она тихонько засмеялась. Артемию же было ужасно интересно всё, любая деталь их жизни, о которой он не догадывался. Вот даже с этой девочкой, Томой, которая, оказалось, бегала какое-то время за Ноткиным, а тот объяснился с ней и дал понять, что всякая надежда с её стороны беспочвенна и не найдёт удовлетворения. – Да, такие важные были… мы чувствовали себя повзрослевшими раньше времени, смешными такими были. – Вы правда повзрослели раньше времени… – В чём-то, наверное, да, но не во всём. Но вот про тебя точно можно сказать, что ты раньше времени повзрослел. Уехать из города в шестнадцать… в огромный мир, где всё не так, как у нас. И прожил там… шесть лет, да? Видел города другие, других людей… Я вдруг вспомнила, а ведь Ноткин всегда относился к приезжим девушкам с огромным подозрением и заведомо их не любил. – Почему? Душица засмеялась громче прежнего. – Ну как "почему", Медведь? А вдруг приехала бы к тебе твоя давняя любовь. – Не было у меня никой давней любви, – буркнул он. – Вот ты как-нибудь ему об этом скажи. Тогда, может, перестанет пугать девушек своими злобными взглядами. – Ноткин не может смотреть злобно, – вырвалось у Артемия горячо. Хотелось защитить, отстоять, объяснить. – В нём злобы нет. – Да знаю, знаю. Это я так. Просто ревность у многих открывает неожиданные стороны. А так не злоба это, конечно. Это совершенно не укладывалось в голове. Ревность? Артемий напряжённо думал об этом, кусал губы. Перед глазами, чуть впереди, мельтешили вытянутые тени, дети продолжали весёлую возню. – А почему… почему ты сказала, что это ревность? Не к кому же ревновать. Да и ревнующий атаман… Артемий не мог до конца в это поверить. А Душица прицокнула языком. – Так уж и не к кому? Ну вот, например, случай был совсем недавно: ты провожал Мишку на занятия, был задумчив и небрит, а позже тебя видели у магазина и ты уже побрился к тому времени и явно торопился. А потом к вам пришла Равель и осталась на ночь. Артемий так и замер. – К Форельке-то? Да она же моя подруга! Остановилась и Душица и весело смотрела вверх, на его вытянувшееся лицо. – Как будто дружба помеха любви. Я вот обрела своё счастье с тем, кто всегда мне был другом. – Но у нас… у нас с Ларой совсем не то, это даже смешно. И побрился я не потому что ждал… я вообще не знал, что она зайдёт. И дождь лил весь вечер и ночь! – Я понимаю. Просто, видишь, что можно понапридумывать, если знаешь недостаточно? Ноткин как услышал, весь извёлся… и утром был сам не свой, то бежать готов, то забраться в дальнюю комнату и подальше ото всех, не слышал с первого раза никого и ничего. Тогда думали, это по другой… ну, по другой причине… – Из-за Оюна? Она кивнула. Они вместе вновь двинулись по дороге. – Да. Но я понимала, слышала, что ему говорили о тебе, что про капитанскую дочку сказали. Я понимала, что он мучился из-за неопределённости. И тогда Ноткин прибежал к ним, примчался, но спросить напрямик смог только у приятеля Спички. Голова кружилась… – Артемий?.. Всё хорошо? Он, видимо, покачнулся, и Душица схватилась за него крепче. – Просто я… я и подумать не мог, что… я бы никогда не представил себе этого. Душица снова тихонечко засмеялась. – Почему-то я испытываю радость от того, что говорю тебе это. Ох, – она вздохнула. – Хорошо, что всё так разрешилось. Теперь вы оба не будете ходить по городу мрачными тучами. Всё прошлое представало перед глазами с совсем другой стороны, о какой он и не подозревал. Приказ присматривать за ним, беречь, не тревожить. Неожиданные появления Ноткина, который скоро уносился как ураган по своим делам. Да подумать только, он ревновал? Он, Ноткин! В груди было так горячо, так тянуло… Артемий почти ничего не видел перед глазами. Но и дорога закончилась. Дети буквально прилипли к невысокому заборчику у Скорлупы и смотрели на станцую, как ходили там люди, готовили к отправке небольшой состав. Артемий не смотрел туда, он смотрел на дочку и отметил, что обе её косички держатся сплетенными и ровными. Она больше не трогала в волнении волосы. – А, его уже посадили? – задумчиво протянула Душица, чуть щурясь. – Кого? – Да есть один… вернее, уже был. Пусть катится восвояси, – и не дождавшись одобрительного ответа, с удивлением спросила: – Ноткин тебе не говорил? – Нет, хотел, но… я решил, что это не срочное дело. – Не срочное. И совсем не интересное, поверь мне. Мерзавцы есть везде, но в нашем городе их не будет. Такая мягкая, добросердечная, улыбчивая… а в голосе слышались стальные нотки. Какой бы ни была Душица приветливой и тёплой, внутри её тонкой фигуры был прочный железный стержень. Она смотрела на состав с решительностью и убеждённостью, больше подходящей строгим служащим в форме. Артемий снова смотрел на переговаривающихся детей. – Что чувствуешь? – неожиданно спросила она. – Ну… глядя на такое завершение. Артемий-то туда почти и не смотрел, но покопавшись в себе, понял, что успокоен. – Наверное… Сложно сказать. Облегчение? – Потому что не являешься непосредственным участником происходящего? – а она была догадлива. – Да. И я теперь, кажется, лучше понял, чего хотел отец. Раньше город не мог существовать без присмотра, без контроля единиц, благодаря им он продолжал своё существование. Но теперь как будто… Как будто каждый человек волю обрёл, и сами решались вопросы, улаживались конфликты, исторгалось из тела чужеродное, и всё гармоничнее была внутренняя работа, механизмы взаимодействий. – Старый Бурах? – спросила она и вдруг ойкнула. – Всё закончилось, отправляются? И правда, толпа отхлынула на платформу, состав тронулся. Но только не за ним наблюдал Артемий. – Он нас увидел, – весело подтвердила Душица, тоже глядя вовсе не на состав, а на Ноткина, отделившегося от всех и всё быстрее и быстрее приближающегося к лесенке. – Я позволю себе дать совет: будь понастойчивее. Он слишком уважает тебя, чтобы действовать смело, ему нужно время. Ну, пойду, пожалуй, сяду с малышами, хорошо? Она отпустила локоть и присоединилась к детям, но стоило атаману ловко и быстро подняться по ступеням, как часть малышей его окружила, тут же были и извивающиеся и припадающие к земле от радости собаки. А Артемий всё смотрел. Смотрел, как мило и неловко Ноткин пытается отвлечь детей и пройти дальше, как светилась в персиковом свете его кожа, оголённые руки, лицо, как блестели волосы. Смотрел и видел ту силу и гибкость, которая всегда так и притягивала взгляд. Ноги вот что-то коснулось. Как будто кошка прошла, чуть потеревшись бочком, обвила ногу хвостом. Но Артемий не посмотрел под ноги, он уже догадывался, что это был за серый зверь. Догадывался и безотчётно улыбался. Ноткин наконец выбрался из круга внимания, дети отхлынули волной к горке песка, только подростки издали заинтересованно поглядывали и гладили четвероногих друзей. – Ты здесь, – сказал атаман и смущённо замолчал. В его взгляде была и радость, и робость, и они немыслимым образом придавали сил. – Да, Мишка вывела меня погулять. И даже не просто погулять, как видишь, – Артемий указал взглядом на детей. Три шага. Или два больший. Или четыре маленьких. Примерно три, ему казалось, что расстояние между ними было таким, вроде и близко, а вроде… – Это хорошо, только если это тебе не в тягость. Удивительно, правда, я думал, она ещё пару дней тебя не выпустит, – сказал атаман с улыбкой. Он ещё выглядел смущённым. А ещё он был тёплым, влекущим и доверяющим, и ему сердце тоже отчаянно хотело довериться. – Их общество очень успокаивает. Наверное, поэтому она решила вывести меня… – Ты о чём-то волновался? Три быстрых шага, и тепло овеяло грудь, рука оказалась в плену сильных, бледных пальцев. Нежных пальцев… – Да, – признался Артемий, глядя на атамана вблизи, в его горящие сочувствием и тревогой глаза. – Но Душица помогла мне. Придала… уверенности. Ноткин кинул взгляд на подругу, стоящую с Мишкой под сенью дерева, кивнул и попросил: – Ты расскажешь мне? Руку не отпускал и не отходил. Вот они стояли почти вплотную, и теперь совершенно невозможно было не понять, насколько сердце хотело объятия, хотело ощущения единства и принятия. – Да. – Пройдёмся немного? И Ноткин повёл его вниз по лестнице, к вытоптанным среди травы тропинкам вдоль границы города и Степи, не приближаясь к Станции и не обращая внимания на то, что на них кто-то мог смотреть. Артемий сжал в ответ его ладонь. – Ноткин, они видят это. – Что мы держимся за руки? Тебе… ты не хочешь, чтобы они это видели? А шли небыстро, размеренно, как будто просто прогуливаясь. – Я боюсь за тебя. Что они могут подумать о тебе как-то не так. Что они могут стать проблемой. И если не они сами, то их языки. Показалось, Ноткин выдохнул, а его плечи расслабились. – Тогда пусть треплются. Я хочу быть рядом с тобой. И буду. Вернее, я буду с тобой, пока ты сам этого хочешь. Меня ничего больше не волнует. Артемий понял, что натянутая внутри ниточка совсем перестала ощущаться. Только теперь понял, когда она исчезла, хотя до этого Душица и правда помогла ослабить это натяжение. – Это такое облегчение… Сердце пело. Все заботы выветривались из головы, возвращалась лёгкость. Они шли нога в ногу, соприкасаясь плечами, переплетались пальцами. – А почему ты забеспокоился? Это случилось после того, как я ушёл? – После. И я как раз об этом беспокоился. – О том… о том, что другие скажут? – Ноткин остановился, гордо поднял голову и сказал: – К чёрту чужую зависть. У Артемия дар речи пропал. Настолько неожиданными были эти слова, это движение головы, горящий взгляд. Вот чего-чего, а такой реакции он не ожидал, но от неё стало жарко всему телу. – Зависть? В смысле… зависть? Мне будут завидовать? – проговорил Артемий наконец. – Мне, – поправил Ноткин и весь вспыхнул. – Мне будут. Даже девчонки наши. – Почему? – Ну вот… потому что ты такой, – скулы, тронутые румянцем, начали наливаться цветом более ярким и глубоким. Ноткин в смущении отвёл взгляд. – Я не раз слышал. И раньше, и теперь, что… ну да что удивляться, они как-то быстрее мальчишек взрослели, потому что ответственные, за четвероногими, за младшими присматривали. Раньше начали в отдельных комнатах запираться, в спирту пахучие цветы настаивать, чтобы духи были. Из ниток кружавчики вязали, за волосами следили. Ну и проходил когда мимо их спальни, то слышал, или в прихожей кто-то обмолвится, какой ты. Артемий ничего не понимал, только заворожённо смотрел на атамана. – Какой? – Сильный. Что ты врач, знаешь много. Говоришь просто и прямо. Ответственный. Вот Мишка как изменилась за это время… ну, они же видят, как ты хорошо общаешься с младшими. Ты их слушаешь. Про это они и говорили. Про то, что ты высокий… Ноткин замолк и опустил голову. У него горели даже уши. – В самом деле? – спросил Артемий растерянно, пока в груди горело и трепетало такое приятное чувство… едва ли он бы испытал его, если бы говорил с кем-то другим, но особое удовольствие было именно в том, как и каким тоном это говорил атаман. – Да. Душица не рассказывала тебе об этом? – Нет, мы больше о тебе говорили. Было слышно, как Ноткин сглотнул. – Она знает, да? – А ты разве… не говорил ей? Спичка тут поделился, что ты рассказал ему… – Ну он… там всё в кучу смешалось, я не мог не сказать. Но я никому больше не говорил, потому что… вдруг ты узнал бы. Они двинулись с места, прошли дальше, к оборвавшимся неведомо когда железнодорожным путям и большой махине, хранившей в утробе своей локомотивы и вагоны. В основном, вагоны. Позади, на станции, уже все наверняка разошлись. – А что говорили-то? Ну, что она про меня рассказала? – вдруг заговорил Ноткин, когда они плавно развернулись и пошли обратно. – Только самое хорошее. – Нет, правда, что? Артемий крепче стиснул его ладонь. – Про твоё беспокойство из-за Лары, например. Снова остановились. Ноткин смотрел в землю, на тропку и сухую траву. – Значит, верно она тебе сказала. Я… я услышал об этом и… не знаю, у меня всё внутри перевернулось. Подумал: только не она. – Почему? – вопрос вышел совсем тихим, хрипловатым, но был услышан. – Потому что она несчастна. Внутри себя несчастна. Есть такие люди, что бы ни происходило вокруг них, а они всегда держатся за это своё несчастье. Ты не был бы счастлив с нею. Поэтому я… я очень боялся. Ревновал и боялся. Знал, что… не имею право на чувства такие, но если бы видел, что ты с кем-то и что тебе от этого только радость, я всё сделал бы, чтобы у вас всё было хорошо. Поэтому ты не подумай, что я гад такой… – Я бы никогда так не подумал. И как будто он чувствовал, что мало было этих слов, что только они не могли оказать того воздействия, какого он желал. Но был другой язык, язык тела, язык прикосновения. И он, каким бы сам себя не считал, помнил, что владеет этим языком, хотя всё, что касалось Ноткина, становилось особенным, и объятия уже не были простым объятием. А дыхание перехватывало от чувств ли, от силы обнимающих торс рук или от всего разом? В ушах шумела кровь, в грудь билось другое сердце. Артемий закрыл глаза, блаженствуя. Это чувство было куда более всеобъемлющим, чем просто понять, что кто-то удержал на краю и не дал упасть, более глубокое, чем счастье согреться и поесть, когда мучает холод и голод, и оно было куда сильнее, чем страх. Поверхностное дыхание Ноткина, его крепко держащиеся руки, тепло его тела… это всё было реальным. – Я больше никогда не стану причиной твоей тревоги, – заговорил Ноткин, голос его был негромкий, ведь он так же прижимался к Артемию всем телом, но они звучали как будто в голове и сразу – в сердце, минуя уши. – И я никому не позволю сеять её в твоём сердце. Столько в этом голосе было пыла, решительности и даже какой-то страстности, до внутренней неудержимой дрожи. И всё же он был ласковым и тёплым. Артемий почти неосознанно, поддавшись разрастающемуся чувству в груди, его восхитительным чарам, уткнулся носом в медные волосы на виске, глубоко вдохнул и прижался к этому месту губами, а затем вновь – но уже голубоватой коже виска. Под ладонями становилось всё горячее, пальцы, чуть сжимая, ощупывали спину, лопатки, плечи, мышцы, плотно обтянутые кожей. И как будто не было на ней ткани, совсем не мешала одежда, чуткие ладони ощущали всё больше тонкостей, вплоть до маленькой, чуть выпуклой родинки. Ноткин сжал его крепче, прерывисто выдохнул и вдруг вздрогнул, его руки разжались, а он сам немного отстранился. – Я же… я не мылся с прошлого дня… грязный весь, – пробормотал он со стыдом и очаровательной неловкостью. От его волос пахло железом и дымом, от одежды шёл тяжёлый запах других людей, собак и даже как будто порохового дыма, но этот запах был почти неуловим, а вот к чему хотелось принюхаться – к яркому, будоражившему и одновременно с этим успокаивающему запаху его тела. – Да? – откликнулся Артемий тихо и очень спокойно и мягким движением вернул Ноткина ближе к себе. Тот не сопротивлялся, вернее, это было не сопротивление, только смущение и сомнение, но они пали очень быстро, не успели толком построиться в тонкую стенку, как… как будто заслонку из куска картонки. И это было так хорошо, не хотелось никаких преград. – Просто я… ох, дурак я, – и Ноткин прижался только крепче, схватился за Артемия. – Неправда. – Правда. Я не знаю как надо… но очень хочу. – Как надо что? Ноткин молчал, только забавно пыхтел, а потом сказал тихо: – Как надо любить тебя. Но я научусь. Ты только говори, если что. Как это умещалось в нём? Как жёсткость, собранность и необыкновенная отвага могли соседствовать с такой робостью? А сердце, такое гордое и сильное, билось часто-часто, едва не выпрыгивая из груди. – Я тоже буду учиться. Ты научишь меня. Всё было так по-новому, вообще всё. Тёплый воздух, этот персиковый свет, который готов был превратиться в закатный, лёгкость в ногах и дрожь в коленях, тепло тела, прижавшегося к нему… Может, кто-то поменял ему глаза на те, которые видели больше. пересадил другую кожу, мягче, эластичнее и в разы чувствительнее, чем была у него до этого, провёл гениальную, сложнейшую работу над его телом, какой-то чудо-хирург, кудесник, бог всех хирургов, который даже проник в кости рук, чтобы, как в машине, смазать маслом уставы и сделать их подвижнее? Даже сердце вот, это самое сердце, данное ему землёй, той самой, которая молчала уже который год, потому что он обрёк её на забвение, пело. Радовалось. Так быстро и легко билось, захлёбывалось абсолютным восторгом. Он ведь даже… никогда и не думал, что оно так будет петь. И чудо было совершено не кем-то безызвестным, невидимым и таинственным. Этот кто-то обнимал его, опалял дыханием, пускал сквозь кожу волны удовольствия. Ноткин. Ноткин… Как будто Артемий позвал вслух, тот поднял голову, их лица были так близко, что можно было увидеть такие интересные, зеленоватые вкрапления в его глазах, совсем рядом со зрачками. И тонкое, но невероятно острое чувство накрыло с головой, и в глазах атамана Артемий видел любовь, видел тепло и желание совершить что-то… И не отводя взгляда, Ноткин отпустил его, шагнул назад, взял за руку. Так же не отводя взгляд, потемневший, ставший едва ли не томным, он поднял ладонь Артемия к лицу и поцеловал костяшки пальцев, а затем ладонь. И это были не быстрые прикосновения, как утром, на прощание, тонкие, но розовые и мягкие губы прикасались к коже нежно, но как будто слегка обхватывая, чуть сжимались в медленной, тёплой ласке. Артемий забыл как дышать. Его захватило послание, читающиеся в каждом прикосновении и в этом взгляде. Оно звучало прямо в сердце: "люблю, люблю тебя, я так люблю тебя!" Это чудо. Самое чудесное чудо из всех. И он в глубине себя даже понимал почему – потому что оно было чистым, незапятнанным, этому чуду не нужны были жертвы, не нужна была кровь, не нужны были страдания, этому чуду не нужно было ничего. Оно просто было. И Артемий понял, что заворожённо улыбается, в груди вспыхивало озорство, что-то игривое, подначивавшее шутить. – Я и без того в твоём плену, – вырвалось к него, и он с запозданием понял, как странно, рокочуще и нежно звучал его голос. – В плену? – шепнул атаман. Он был вовлечен в их контакт полностью и тоже прощупывал пока неясные правила такой приятной и новой игры, и в заинтересованности чуть вскинул брови. – Очень сладком плену, – подтвердил Артемий и мягко коснулся пальцами пылающей щеки, мягко погладил. Кожа немного кололась. Весь мир как будто расплылся, смазался, становясь только тёплым светом, и больше не было ничего. – Тогда… разве это плен? – мягкие губы коснулись вновь, неспешно прижимаясь, касание было чуть влажным, от него в груди всё трепетало, становилось лишь жарче. – Может, добровольный плен? Такой, из которого не хочется высвобождаться. Ноткин улыбнулся, прижавшись щекой к его ладони, прерывисто выдохнул. – Да. Я… я понимаю. Я хочу сделать всё, чтобы ты никогда не захотел высвободиться. – Ты уже всё сделал. – А ты… ты тоже… – Ноткин прикрыл глаза: пальцы Артемия, чуть сместившись, погладили раковинку уха, а затем погладили мягкую кожу у самой мочки. – Что тоже? – шепнул Артемий. – Всё сделал. И Артемий тихо засмеялся, как не смеялся давно: смех лился из груди как поток искрящегося тепла. И такая лёгкость была невероятная… Как ей не быть, когда прямо в душу смотрели любящие и любимые глаза. Ноткин улыбался открытой, беспечной и прекрасной улыбкой. Счастливой. И Артемий готов был поклясться, что прекрасней улыбки этот мир не видел.