... И взгляд в будущее — это любовь

Мишка сказала, что нужно взять хоть какие-то вещи для начала. Дочка была права, как и всегда. Вместе с резвящимися детьми Артемий и Ноткин двинулись к общежитию, шли позади, медленно, только Мишка держалась ближе к ним, она была очень рада, что Ноткин останется в их доме насовсем, шла вприпрыжку и тихо мурчала под нос песенку. Вещи Ноткину будут нужны, а то даже и переодеться не во что, у Спички плечи уже, чем у Ноткина, и он был выше, сам Артемий тоже был выше, только вот его одежда была бы Ноткину уже велика. Думая об этом, Артемий украдкой взглянул на него и вновь поразился такому гармоничному телосложению, несмотря на нынешнюю худобу. А ведь года четыре назад, в мешковатых одеждах, он был даже ниже сверстников, недоедал, последним брал добытый кусок, только бы стая была хоть немного сыта. Ноткин взглянул на него в ответ. Это потому, что Бурах невольно сжал крепче его руку, и вот к нему сразу обратились глаза, полные внимания и тепла. Артемий улыбнулся. Всё хорошо. Вечер опускался на город, приносил с собой приятную прохладу, особенно приятную после жаркого дня. Он освещал стены домов, фонарные столбы и деревья тёплым-красным светом, а тени делал холодными и густыми. Контраст цеплял взгляд, хотелось всё рассматривать, тем более сейчас, когда глаза вдруг стали видеть больше красоты. Рука Ноткина была горячей, держала мягко и крепко, и от этого в теле рождалась особенная неспешность. Дом общежития не зря казался тем самым местом, в котором Ноткин проводил больше всего времени. Душица рассказывала: он чаще всего оставался здесь ночевать, хотя, словно кот, который всегда сам по себе, пропадал. Иногда ночевал у товарищей в их квартирах, иногда бывал в других общежитиях, но… она предполагала, что у него где-то ещё было место для отдыха, куда он и уходил. А вот где оно было, двоедушница не знала да и не пыталась вычислить. Вещи вот только атамановы лежали всегда в определённом для них шкафчике, и их теперь стоило забрать насовсем. Артемий так чувствовал – что насовсем. И, где бы Ноткин не оставлял свои вещи, они их постепенно заберут. Дети столпились у двери, проходили поочерёдно, поднимая вверх носики, чуяли запах ужина и с нетерпение ждали, когда сядут за стол. Артемий и Ноткин ждали, когда постепенно все дети окажутся дома. Ноткин тихонько поглаживал его ладонь большим пальцем. – Я… Всё заберу? – зачем-то спросил он. – А ты хочешь возвращаться сюда? Не как гость, а жилец. – Нет, – и мотнул головой. – Я хочу быть с тобой. Просто… я думаю, что сильно загружу тебя. – Вещами? – улыбнулся Артемий. – В целом присутствием своим, – Ноткин тоже улыбнулся, но вдруг потупил взгляд. – Я же правильно понял, что… я буду с тобой? В одной комнате и… постели? И вспыхнул. Эта очаровательная черта вызывала сладкую дрожь в груди. – Да. Ноткин на мгновение поднял взгляд, ещё больше очаровывая вспыхнувшей в нём радостью, и иной деталью – чуть прикушенной нижней губой. И всё вокруг было таким же расплывшимся и нечётким в этот момент, как если бы они были наедине, но это обманчивое ощущение было прервало густым, энергичный приветствием. – Здарова, что стоите, двигайте куда-нибудь. Артемий только теперь увидел молодого мужчину, ровесника Ноткина, рыжего, щурящего в смехе серые глаза. Тут же, оглядев их двоих, эти глаза немедленно опустились вниз, прямо на держащиеся руки и выражение их немного изменилось. Пижон. Это был Пижон. Он лихо перекинул лёгкую куртку с косой молнией через плечо, стоял, расставив ноги на уровне плеч, на поясе у него болтались какие-то амулеты на кожаных шнурках. Там же висел ошейник, перекочевавший с шеи к прочим знакам отличия с бусинками и обломками костей. Пижон тихо то ли вздохнул, то ли фыркнул. В глазах его не появилось враждебности, только удивление и немного неверие, как будто он про себя вопрошал: "неужели?" – Я вещи заберу, – сказал Ноткин совершенно спокойно, – и домой. – Домой? – переспросил Пижон, стрельнув взглядом в Артемия. – Да, домой, – атаман тоже посмотрел на него, как будто искал подтверждения, будто ещё не был уверен в в том, что всё происходило на самом деле. Артемий кивнул, крепко держа его ладонь. – Ну, вперёд давайте, – сказал Пижон, первым поднявшись на ступени. – И это, переговорить надо. С Ноткиным. Внутри было жарче, чем снаружи из-за резвящихся детей и жара кухни, а пространства было меньше. За руки они уже не держались, но сияние глаз по прежнему говорило о глубоком чувстве, греющем лучше, чем солнце или пламя печи, потому что согревало самое сердце. – Я сейчас, побросаю в сумку что есть, – сказал Ноткин, улыбнулся и пошёл наверх. Артемий остался, смотрел, как два друга скрываются наверху и до последнего сохранял зрительный контакт с Ноткиным. Он ни на мгновение не сомневался, что речь у них пойдёт вовсе не о делах, и непременно разволновался бы, если бы не чувствовал, что в Пижоне не было ни капли напряжения. Что ж, надо было подождать. Только немного подождать. – Папа, – громко шепнула Мишка, привлекая его внимание, – а мы же придём, когда будет вечер? Когда будут читать. – Да, придём. Обязательно придём. Мишка заулыбалась, повела его в битком набитую кухню, где было почти что жарко, но куда его потянули и проворные руки Душицы, которая немедленно отыскала свободные кружки. От шума голосов не было слышно, как стучат тарелки о стол, как раскладываются вилки для каждого, и чем дальше был источник шума, тем сложнее было отличить его. Артемий различил только, как Галка журила детей за съеденные раньше времени конфеты. Озорники продырявили пакет и забрали по паре новёхоньких, только привезённых угощений в шуршащих обёртках. Мишка мешала сахар, после подала кружку и вздохнула тихонько. – Завтра надо на занятия… – Не хочешь идти? – спросил он, поглядывая в окно, на то, как пара кошек пробегали по невысокому кирпичному забору. – Может, хочу. Не знаю. Я боюсь, что много пропущу. – Что, например? – Вдруг вы будете делать что-то интересное. И ты, и Ноткин, и Спичка. – Да ну что ты, мы тебя дождёмся. Прошло много времени с тех пор, когда в их доме собирался особенный круг людей. Неудивительно, что она была взволнована грядущими переменами. Смотрела, распахнув глаза, и только хотела что-то ответить, но громкий и короткий вздох заставил многих в кухне замолчать. – Боже, что с тобой?! Артемий немедленно увидел среди детей, глядящих поражённо и испуганно, девочку с очевидно опухшей верхней губой, кожа вокруг покраснела, а она испуганно и беспокойно чесала зудящий рот. Ребятки замолчали и оставили вилки, забыв про мясо в соусе и овощи. Душица подбежала к ребёнку, отодвинула ручки девочки от лица и осмотрела. – Аллергия, – сказал Артемий, отдал Мишке кружку дымящегося чая и тоже подошёл ближе. Протянул руки, поднял малышку из-за стола и сел на маленький табурет, посадил девочку на колено. – На свет повернись-ка, открой рот. Галка, Душица, Нюта и Стриж, один из подростков-помощников, тут же столпились возле него. – Ну, не загораживайте. Дайте на чём и чем записать, – попросил он, осмотрев малышку. Тут же ему в руки сунули листы, на которых записывали рецепты, на обратной стороне он написал название лекарства и отдал дочке. – В ближайшей аптеке нужно это взять. А Мишка уже выхватила листочек и бросилась в прихожую, за нею бледный Стриж. – Но что из этого вызвало такую реакцию? – Душица немного успокоилась, присела рядом на корточки. – Раньше ничего такого не было. Нюта заглядывала в кастрюльку и в тарелку, из которой крошка ела. – А конфеты те? – спросил он и прочёл в глазах девочки виноватой выражение. – Совушка, ты ведь тоже съела конфетку? Она робко кивнула и попыталась сглотнуть, но это вышло с трудом из-за отёка. Тогда её покрасневшие губы задрожали, личико сморщилось, в страхе она прижалась к Артемию и уже готова была заплакать. – Ничего, ничего, подожди таблеточку. Очень чешется? Что чешется сильнее, язык? Слёзы уже полились по её круглым щекам, но плач прервал размышление, прислушавшись к себе, девочка тут же возразила: – Не! – А что, покажи-ка? И он нагнулся, чтобы увидеть, как она пальчиком тычет в нёбо. – Угу, понял, только ты не чеши пока. И запомни: если видишь незнакомую конфету, то попроси старших посмотреть состав. Кстати, что там по составу? Он уже догадывался и не знал, как благодарить тех незнакомых ему детей, которые придумывали раньше игры. Душица пошарила в пакете с конфетами и выудила бумажку, отдала ему. Артемий же, обращаясь к Совушке, чтобы получше её отвлечь, спросил: – Давай посмотрим, что такое нехорошее там есть. К ним прильнули и остальные, над головой, у плеча, прижимаясь к замолкший Совушке, все уставились на пропечатанные слова. Даже другие дети подтянулись. – А я не ел эти конфеты, – сказал Игнатик, тоже пытаясь посмотреть. Артемий передал бумажку Душице. – Тогда тебе нужно быть осторожнее, когда попробуешь её. – Почему? – Грецкий орех. Просто у Совушки аллергия на грецкий орех. И лучше вообще с орехами быть поосторожнее. Душица шумно вдохнула. – Боже мой, орехи… Ох, как я перепугалась. Помню, ты говорил про это. Ему и подумать было страшно, что было бы с сиротами, если бы не игра в орешки. Сколько жизнеопасных ситуаций предотвратила эта игра! Ладно дети постарше, они могли бы попробовать узнать, что с ними произошло, но малыши? Особенно, если не сознались бы сразу? К кому им обращаться, кто им помог бы? И откуда бы они достали верное лекарство? … и успели бы принять верную таблетку? Тревожность взметнулась в сердце. Артемий прижал Совушку к себе, похлопывая тихонько по плечику. Она держалась, не плакала, но глотать ей становилось сложнее, он это чувствовал. А ещё почувствовал до хлопка входной двери, что Мишка пришла. Это сердце почувствовало и встрепенулось, а после почти сразу она вбежала на кухню, запыхавшись и отдала ему пластинку с таблетками. – Спасибо, милая. Дайте нам водички. Тут же подали стакан. Совушка смогла проглотить маленькую плоскую таблетку, запивала усердно водой. Стриж, вернувшийся следом, тоже был встрёпанным и недовольно говорил: – Продавать не хотел, думал, балуемся. Да кто такими вещами будет баловаться? И ведь посадили рожу эту какого-то хрена в аптеку. Загнали бы в продуктовый! Приезжих нельзя на такие места ставить. Артемий смотрел в лицо ребёнка, продолжал похлопывать приободряюще по плечу. Девочка прислушивалась к ощущениям, надеялась скорее избавиться от неприятных ощущений. – Вот вам и урок, – проговорила Душица. – Запомните его крепко, если вдруг что, бегите ко мне или к Медведю, смотря кто ближе. Это не игрушки, слышите? Ей ответил нестройный хор детских голосов. Дети жалели Совушку, обещали делиться с ней конфетами с вафлями, в которых точно не было орешков, только бы с ней больше такого не случалось. Мишка села у окна и пила чай, успокаивала дыхание. И как будто солнце вдруг поменялось своё положение и било в окна – стало горячо. Артемий моргнул раз, другой, не понимая, откуда на него невидимыми солнечными лучами касалось это тепло. Но поднял взгляд и увидел, что струилось оно из глаз Ноткина. Он стоял на пороге с перекинутой через плечо сумкой и смотрел так, что дыхание перехватывало. Таким любующимся, заворожённым взглядом на Артемия ещё никто не смотрел. А если и смотрел, то сам Ноткин, только это было скрыто тайной молчания. Вот и теперь, как будто по привычке, атаман спохватился и опустил взгляд, пряча сияющее в глазах чувство, но опомнился и поднял голову. – Не очень чешется, – сказала Совушка, схватившись за ворот футболки на теле врача. Привлекала внимание к себе. Понемногу отёк спадал. – Ну что у вас случилось-то? – Пижон шагнул в толпу детей, подошёл к поднявшейся на ноги Душице. – Ну чего глаза такие? Не страшно же? И любовно приобнял её за плечо. – Не страшно. Хорошо, Медведь быстро всё понял. Но я так перепугалась, – и она вновь с облегчением выдохнула. – Теперь все новинки только через мои руки. У Совки всё опухло из-за грецкого ореха. Можешь себе представить?.. Дальше Артемий не слышал. Похлопывая по плечу Совушку, он смотрел на улыбающегося атамана и сам улыбался. Детей скоро призвали к порядку, рассадили за столом, те принялись с возобновившимся аппетитом есть. Мишка уже готова была выйти на улицу, стояла на пороге, ждала только их, уперев в бока руки. Она была очень довольна собой и услышала много приятных вещей от детей и того же Стрижа. Закатное солнце подсвечивало её силуэт розовым контуром. – Нас Спичка дожидается, – напомнила она, торопила. Наконец вышли. Артемий не понял как, когда, но их с Ноткиным руки вновь оказались соединены. – Взять сумку? Она большая, – предложил он тихо. – Да это так, не тяжело. – Я просто хочу, чтобы ты раньше начал отдыхать. Сегодня у тебя были заботы… – не хотелось, чтобы Ноткин считал, будто бы Бурах недооценивал его силу. Но хотелось заботиться. – У тебя тоже, – Ноткин улыбался, глядя под ноги, скулы его румянились, и это точно был не свет заходящего солнца. – Да и в целом мне хочется, чтобы ты мог быть беззаботным. Поэтому давай я понесу, а когда будем разбираться в моём схроне… – Ого, аж в схроне, – протянул Артемий. – … то тогда придётся обоим нести. Ты побываешь там первым, – сказал Ноткин, взглянул на Артемия и вновь уставился под ноги. Но почти сразу смущение сменилось другим выражением, и в глазах атамана загорелась решительность. Румянец всё играл на его щеках, он по-прежнему держал за руку. – Надо сказать тебе, что происходило. С порядком в городе. – Ты хочешь сейчас? – Тебе это кажется неподходящим временем? Мишка шла впереди, старалась наступать на камень дорожки так, чтобы не попасть на стыки. Игралась, разглядывая их тени. – Нет, я так не считаю. Но почему сейчас? – Чтобы не нести это в дом, – ответил Ноткин. – Пусть это разрешится, я хочу, чтобы ты всё знал. И он начал говорить. О том, как ещё четыре года назад они, двоедушники, определяли бандитов и отчаявшихся от других горожан, как чуяли их за версту, как выставляли караульных, чтобы Замок был в безопасности. Они умели отличать опасных людей, научились. Им пришлось научиться. Но зато теперь они так же отличали тех, кто носил в себе злые замыслы, ненависть или отчаяние, и когда в город после первого года восстановления начали приезжать люди, Ноткинские ребята выслеживали их, наблюдали, ждали повода, чтобы предоставить Сабурову возможность отправить их прочь, уже не как свободных людей, а как заключенных. Заодно это было хорошим путём заслужить доверие и показать, как много знают и умеют подростки города. Это была возможность обрести власть и вес, которые помогли бы защищать себя и тех, кто нуждался в защите. Ноткин говорил ещё, кратко, передавая самую суть, рассказывал о самых опасных делах. Вот война кончилась – и в небольшой городок на реке Горхон отправились беглые преступники из большого мира, дезертиры и осуждённые проигравшие. У некоторых, бывало, и огнестрел с собой имелся. Артемий поражённо слушал о том, как двоедушники задерживали, если… если это можно было назвать задержанием, беглеца, обокравшего дом в Седле, сперва думал схорониться в захолустном городишке, а как понял, насколько всё здесь было странно, как подозрительны к нему почти все местные, обчистил пригревших его хозяев и задумал в ночь уезжать с небольшим составом. Дело почти дошло до стрельбы. Но куда человеку до обученных и ловких собак? Выстрел так и не прогремел, хотя оружие он выхватил, собака вцепилась в руку, другие набросились со спины, и тут уже двоедушники и сам Ноткин скрутили его. Потом, в Управе, раны ему обрабатывал Стах, так, просто соблюсти приличие в глазах закона. – Я сам не хотел, чтобы тебя вызывали. Да ну, падаль эту лечить… не заслужил он твоего внимания, Рубина и то ему много было. Артемий поверить в это не мог. – Он мне ничего не сказал… – Рубин? – Ноткин взглянул на него с беспокойством, крепче сжал ладонь. – Это всё я, я настоял. Сказал Сабурову, мол… к чему поднимать шум и вообще, приличных людей только распугивать. Он подумал и сам велел всем причастным помалкивать. Может, потом говорил с женой, советовался, но всё стало стало по себе умалчиваться. Не всегда, конечно, но в самых опасных случаях да. У нас и без того… нехватка рабочей силы, нам люди нужны были. А они должны чувствовать себя защищёнными. Поэтому умалчивалось не всё, видели же работу нашу, где крали, где, бывало, дрались по пьяни… но главное, чтобы люди чувствовали себя в безопасности. Чтобы чувствовали, что не случится… чего-то непоправимого. Артемий молчал, переваривал. Дом уже был близко, рукой подать, Мишка шла быстрее, словно увидела там что-то. Ноткин после минуты молчания продолжил: – Сумбурно говорю, может. Но я надеюсь, что ты поймёшь. Я… я бы и раньше рассказал тебе, правда, для меня наоборот повод поговорить с тобой был важен. Любой повод. Предлог. И хотел выглядеть в твоих глазах… ну, круто. Но Мишка говорила, что тебя мучают кошмары. Что… что ты бываешь встревожен. И поэтому я молчал. – Ноткин. Атаман даже вздрогнул. Артемий остановился, посмотрел в его глаза очень серьёзно. – Возможно… возможно, это было правильно. Я не знаю, как мог бы это воспринять. Он был неуверен ни в чём, что касалось его же собственного состояния. Прошлого состояния – потому что он чувствовал насколько раньше был несчастен, загнан и виноват перед всеми: перед миром, перед собой, перед Укладом, перед теми, кого хотел защитить. Но теперь всё ощущалось иным, он сам себе казался иным. – А теперь? – спросил Ноткин, не сводя с него глаз. – Теперь я буду рад, если ты не будешь ничего утаивать от меня. – Не буду. Ничего не скрою. И расскажу тебе о многом, о чём только захочешь узнать, – но тут он побледнел, сглотнул и сказал: – Насчёт Старшины… я хотел… хотел подобрать момент, чтобы сделать всё лучше… Артемий кивнул, он понимал. И даже как будто давно случилась эта смерть, напоминание о ней не холодило сердце. Ноткин торопливо облизнул побледневшие губы. – Да ещё нужно было… ну, мне хотелось сделать так, чтобы все знали, кто твоего отца… чтобы понимали, что это он. – А когда ты узнал? – Артемий даже не удивился этому. По сравнению со всем произошедшим то, что Ноткин знал об убийстве отца больше других, казалось даже ожидаемым. – Полтора года как. Но это если говорить, что точно знал, до этого подумывал, гадал… наблюдал. Мне упорно казалось, что он был причастен. И вы с ним… странно говорили. Степняки тоже странное о нём думали. – Думали? Твой навык чтения мыслей становится всё лучше, – эти шутливые слова, глупые абсолютно, сами собой сорвались с губ, но они оказались очень кстати. Ноткин робко улыбнулся. – Немного, – отозвался он и шумно выдохнул. С облегчением. – Если честно, я боялся, как ты об этом подумаешь. И как это на тебе может отразиться. Вроде этот человек уже не имел того положения, что раньше… у степняков много что поменялось, когда за них взялся Младший Влад. Но я сам был рад его смерти. Из-за него ты… ладно, не будем, – он заметил, как набежала тень тяжёлых воспоминаний на лицо Артемия и скорее сменил тему: – А недавно чуть спектакль не состоялся. Даже рассказать смешно. В Створках чуть целая дуэль не состоялась. – Что? Дуэль? – Да, чуть дело до огнестрела не дошло, но это так, по дурости. Это не наши, – быстро прибавил Ноткин. – Странные люди. Каины вроде как для проектов позвали трёх, один из них ошалелый какой-то, пьёт много, бузит. Каины его выгораживают вроде как. Хан потому и звал. – А из-за чего дуэль-то? – Из-за Ян. Артемий усмехнулся. – Они к нам прибыли из девятнадцатого века? Ноткин улыбнулся тоже. Он уже не был бледен, а в свете розового, нежного солнца волосы казались огненными, от этого весь его образ был необычайно тёплым. – Может. Главное, чтобы другим вреда не делали, а там хоть девятнадцатый, хоть шестнадцатый… – А вчера? И сегодня ты ушёл почему? Душица сказала, кого-то выгнали. – Да, но он больше натворил там, откуда припёрся. На наших только руку поднимал, но уже никого не обидит. Вчера его в Управу приволокли, отчитаться надо было. И сегодня… – Ноткин вздохнул, на этот раз устало, – бумажки эти. Но главное, что теперь спокойнее станет, под наблюдение осталась пара человек, но удобнее будет, если я смогу сам решать, кого куда и почему, а не докладываться то Сабурову, то Судье. Артемий, повинуясь острому желанию сердца, притянул его ближе и обнял. И сумка даже не помешала, как-то так естественно и просто они обнялись, тепло, очень тепло. Ноткин вдохнул и пробормотал, дыхание его ложилось на кожу быстрыми и лёгкими волнами жара: – Я очень хотел тебя защитить. – И защищаешь. Спасибо тебе. – Никаких спасибо. Я ведь люблю тебя. Я хочу, чтобы с тобой всё было хорошо. И больше… чтобы был счастлив. И голову поднял, смотрел так, что сердце в груди заходилось. – Я счастлив. И поэтому спасибо, – даже дыхание стало лёгким и поверхностным. От сладости, разливающейся по телу, он будто плавился. И подавшись вперёд, желая выразить хотя бы отчасти свои чувства, коснулся губами тёплого, нежного виска. – А ты?.. ты счастлив? Руки у атамана были горячими, это ощущалось сквозь одежду, горячими и сильными. Ноткин поднял голову выше и словно кот потёрся щекой о его щёку. – Очень, – выдохнул он, прижался крепче, потёрся о скулу Артемия носом. – Я люблю тебя. Все ощущения – про тепло. Ноткин был таким ласковым, таким мягким, это даже можно было назвать неожиданным, но подумать так значило недооценивать его, поэтому сердце очень быстро всё принимало и… привыкало. Солнце подсвечивало тёмные, прямые ресницы, недлинные, но густые. Ноткин смотрел ему в глаза, а через мгновение его веки дрогнули, взгляд направился ниже. Артемий почти ощутил это прикосновение взгляда на губах, и в томном волнении в животе что-то сжалось. И оба они подумали об одном и том же, наверняка, потому что оба смутились. Они совсем забыли о мире вокруг, но мир о них не забыл. – Папа? Пап? – Мишка звала со двора. Оттуда же до слуха неожиданно стали доноситься другие детские голоса. Артемий и Ноткин смущённо отступили друг от друга. – Ну… Домой? – спросил Ноткин, прикусывая нижнюю губу. – Домой. И дом начался сразу во дворе, где ещё игрались с дочерью дети, и где звучали весёлые голоса и смех. Где всё было таким родным и приветливым, до дрожи. Это был их дом, и потому он был самым тёплым и надёжным домом на земле.