... И взгляд в будущее — это любовь

Дверь была открыта нараспашку. В доме все двери – тоже. Потоки воздуха гуляли по коридорам, затекали в комнаты и приносили тепло солнца, свежесть прошедшего дождя и звуки детской возни. Дети так и играли во дворе, Мишка осталась с ними: они просили. Артемий прислушивался к их голосам и понял, что детей, к Мишкиной радости, манит не только то, что она немногим старше, но и ремесло этого дома, дома Бурахов, им нравилось узнавать всё про этот дом и его обитателей, они пришли в восторг от того, что будут видеть здесь ещё и атамана Ноткина. Дети не задавали вопросов "почему" или "зачем", они принимали изменения легко и естественно. Как и Мишка. Но Мишка – совсем другой ребёнок, его дочка, и её мнение было важнее мнений прочих. Что она подумает обо всех происходящих изменения? Тем более, что она переходила черту, за которой оставалось детство и начиналась юность, новый этап. Она будет расти всё стремительнее… вот вырастет из всей своей одежды, изменится, возможно, ход её мыслей, её будут занимать иные вопросы, совсем другие размышления. И это происходило слишком стремительно. Артемий хотел бы, чтобы она ещё пару лет хотя бы побыла маленькой, он как будто не успел толком насладиться отцовством, не успел до конца осознать ответственность, боялся, что упустил нечто важное и недодал дочке то, что обязан был дать. Мало было вечеров, когда она засыпала, убаюканная его рассказами, мало было тех уроков по письму, по счёту, мало было тех минут, когда он, слушая её, расчёсывал волосы, становящиеся всё длиннее от месяца к месяцу и мягче. Слишком быстро пролетели эти четыре года. И большую часть из них он был пленником своих сомнений. Теперь он чувствовал почти что горечь, но… при этом ему было очень приятно от того, какой Мишка была теперь, как из чумазой дикарки она стала такой, тёплой, улыбчивой и спокойной. Ещё он чувствовал гордость. Поэтому горечь в его сердце заменялось светлой тихой печалью и нежностью. И вот он слушал, как она верховодила над ребятками, которые перед отбоем пришли поиграть в их двор, как они слушались её, как она заботилась о них. Но было ещё и другое чувство, будоражащее и горячее, оно было тем сильнее, чем яснее он понимал: Ноткин дома, в их доме, и хочет остаться. – … не всё, что нужно запомнить, – говорил Спичка твёрдым тоном, начало его слов потерялось во внутренних ощущениях и переживаниях, но Артемий понимал, о чём шла речь. – В операционную ни ногой, никому. В комнату напротив тоже лучше не заходить, но там хотя бы убираться будем все вместе. Но всё равно, если кто нос сунет, за шкирку его вон, это не музей. У Спички было совершенно необыкновенное понимания пространств, которые служили врачебному ремеслу. Почти сакральное. Операционная была алтарём, там он служил медицине с рвением, достойным всяческой похвалы. Если бы отец увидел его, то наверняка не узнал бы в этом высоком молодом человеке того самого худенького домовёнка, пробирающегося в подвал завода. Спичка инструктировал, Ноткин уважительно слушал, понимая и принимая правила дома врачей. Артемий смотрел на его профиль, а в груди так и распирало из-за удовольствия и смущения. – И никому нельзя туда ходить? – спросила Ласка тихо. Она сидела рядом с Артемием и вынимала косточки из рыбы, прежде чем есть. – Нельзя. Меньше грязи нанесём. Это нужно для того, чтобы при экстренном случае не тратить время на уборку, всё равно нужно будет подготовиться, но по крайней мере это не так много времени отнимет. Ласка посмотрела прямо на него. – Даже просто посмотреть? – Это как, на пороге постоять? – Спичка был мягче, когда говорил с нею. И глаза у него так и сияли. – Не надо этого. Под шумок Ноткин быстро и ловко подложил в тарелку Артемия кусок побольше и посочнее, от рыбы исходил пряный запах специй и трав. Они встретились взглядами, улыбнулись друг другу. – И мне нельзя? – сказала Ласка так же спокойно, только чуть приподняла светлые брови. Это был не вызов и не кокетство, её взгляд под чуть прикрытыми веками был всё таким же мягким. Но Спичка оказался сбит с толку, он колебался, и выглядел при этом забавно. – Ну… посмотреть-то можно. Если прям очень захочется зайти, надо обувь другую, халат надеть, ну там… Артемий и Ноткин вновь обменялись смеющимися взглядами. Жареная рыбка снова перекочевала атаману в тарелку. – Я поняла. Просто хочется увидеть всё, я же буду здесь жить, – ответила Ласка, ничуть не настаивая. Спичка покраснел так, что у него даже веснушки пропали. Он заводил взглядом по столу, по тарелкам, как будто искал возможности за что-то зацепиться, и нашёл. Ворчливо он заметил: – Может, вы перестанете уже мучать этот кусок? Разделите да съешьте вместе. Ноткин хмыкнул и покосился на тарелку Ласки, полную аппетитных, мягких кусочков, которые туда положил сам Спичка. – Ну, в общем, это главное, остальное как у всех, – продолжил ученик, делая вид, что не заметил улыбок. – Но это тоже всё равно временно, Каины думают соседский дом под больницу определить. Но это пока только разговоры. – Соседский? – Артемий разделил кусочек на равные… почти равные части и отдал большую Ноткину. – Виктор думает, надо выделять под это дом в среднем городе, – вздохнул Ноткин, придвигаясь поближе. – Георгий думает, что удобнее будет определить под это дело ближайший к тебе дом. Он старше, его слово тяжелее, скорее всего, так и будет. Артемий закивал. Вроде удобно, что рядом, а с другой стороны, люди, живущие в другом конце города разве будут довольны? Впрочем, город-то у них был совсем не большой… Картошка сварилась. Спичка снял её с плиты, зашипел: схватился за горячее. На улице дети обменивались прощаниями, скоро в дом вбежала Мишка, села возле Ласки и потянулась к рыбке, к отложенным для неё частям с уже выуженными костями. Она умела сама их вытаскивать, но ведь так хотелось сделать ей приятное. За окнами начало темнеть. Сытость и удовлетворённость сплетались вместе, отяжелели веки, тяжелели руки и мысли. Хотелось лечь, развалиться на кровати и не двигаться, не спать, спать как раз не хотелось, он ведь отлично отоспался, но полежать хотелось очень. И не одному полежать, само собой. Само собой… когда это начало восприниматься так? К хорошему, говорили люди, быстро привыкаешь… а сердце, когда Ноткин был рядом, было наполнено восторгом и жизнью. Спичка ушёл провожать Ласку. Ноткин был в ванной. Косы Мишки в руках Артемия расплетались, а потом он расчёсывал тёмные, пушистые, даже немного волнистые волосы. Дочка умиротворённо зевала, прикрывала глаза, её одолевал сон, но она боролась. – Папа, – позвала она, прикрыла кулачком зевок, – я… я думаю, что хочу секретер. Мы можем сделать секретер? – А ты хочешь сделать? Можно попробовать заказать, думаю. – Ну… мне нужно побольше маленьких ящиков. Это можно сделать? – Можно. – Мне не нравится, что все спицы и крючки в одной тумбе. Хочу порядок, как в ваших шкафах с инсу… инструментами. А ещё мне хочется высадить новые цветы. Она посмотрела на стол у окна, где стояли горшочки, снова зевнула. – Высадишь, я уверен. Укроп же получился вон какой. – Да, и мы его очень быстро слопали. Он поцеловал Мишку в пробор на макушке, дочка развернулась на стуле и обняла крепко за шею. Нет, всё же она пока ещё была маленькая. И Артемий укачивал её, слыша, как постепенно дыхание дочери становилось всё размереннее. – Мишенька? Мишка, давай в кровать. Я сейчас уложу тебя. Она уже почти спала, тихонько что-то мычала: не получалось уже говорить, заплетался язык. Артемий уложил её, накрыл лёгким одеялом, сел на край. Мишка уснула, удерживая его ладонь под своей щекой, как будто и не могло быть лучше подушки, чем его рука. Сопела. А он всё сидел и гладил по тёмной макушке, и сидел бы, если бы дома было всё так же тихо. Внизу захлопали дверьми, заходили туда-сюда, завозились… а он некстати не закрыл дверь в дочкину комнату, потому что хотел сразу услышать, когда Ноткин выйдет из ванны. Тихонько он высвободил руку, подоткнул одеяло Мишки и вышел, погасив весь свет. Спичка внизу был один, но шумел так, как будто привёл с собой приятелей. Таким он был иногда, в минуты особенного воодушевления и веселья и всегда – только здесь. Потому что это был его дом. И как только он начал это понимать, уже через полгода после эпидемии, то начал вести себя куда свободнее. Воришка Спичка, домовёнок, умеющий пролезть куда угодно и затаиться, у себя дома всё это забывал. Не от кого было прятаться, входить и выходить можно сколько угодно через дверь. Потому Артемий, спускаясь вниз, улыбался. Он не был сердит, но всё же шикнул и сказал с улыбкой: – Ты чего шумишь? Спичка собирался домывать посуду. – Громко, да? Ну я сейчас закончу. Ты иди, ложись. А лечь всё так же хотелось. Артемий поднялся, лениво переставляя ноги и увидел, как в коридор вышел Ноткин, с накинутым на плечи полотенцем и потемневшими от воды волосами. Мокрые, они прилегали к голове плотнее, не было той лихой непокорности, вынуждавшей их пушиться. Особенно на затылке. Артемий замер, улыбаясь. Ноткин тоже. Полотенце скрывало белые плечи, майка едва облепляла тело. Атаман в приступе нежданной скромности опустил взгляд. – Я это… закончил. Ты пойдёшь? – Да, умоюсь, освежусь. Скоро приду. Ноткин немного отступил, чтобы Артемий сумел пройти, но вдруг поймал за руку и пробормотал: – Я ложусь… ну… на нашу кровать? И в глаза посмотрел так, что сердце затрепетало. – Да. В нашу. Устраивайся удобнее, здесь всё твоё. Вновь и вновь он поражался тому, как в атамане двоедушников совмещались совершенно противоположные вещи, и как это было гармонично и естественно, как открывало иные глубины его души. Ноткин тихо ушёл в их комнату, то и дело оглядываясь на Артемия, даже едва не оступился. Артемий же вошёл в ванную, где было тепло, влажно и пахло душистым мылом. Вздохнул. В груди продолжало разворачиваться что-то… что-то такое необыкновенное и новое. Пробуждённое счастьем, оно спешило заполнить изнутри. Артемий двигался медленно, хотя спешил, просто так получалось, он оказался тяжёлым и неповоротливым. Ополоснулся, почесал колючий подбородок и решил, что утром нужно будет обязательно побриться. Вода не сбила желание растянуться на кровати, волнение щекотало в животе от мысли, что он вот-вот ощутит ни с чем несравнимое тепло. И так сильно этого хотелось… и вот он вышел в тёмные коридор, поднявшийся наверх Спичка увидел его, выдал звонкое "о!", как будто появление Артемия было очень кстати, и сам забежал в ванную, оттеснив Медведя. Из-за закрытой двери послышалось: – Спокойной ночи. – И тебе спокойной, – отозвался Артемий рассеянно, пошёл в спальню. Дверь была не до конца затворена, на столе подсвечивала абажур лампа. Ноткин сидел на постели, ближе к стене, тут же повернул к нему голову. По всему было видно, как он хотел спать. Даже моргал он так медленно и так часто, как если бы стоило невероятных историй держать глаза открытыми. – Почему ты не лёг? Ноткин моргнул ещё, мотнул головой. – А я сразу уснул бы. – Ну разве это плохо? – Мне хотелось дождаться тебя, – и сквозь сонливость, как лучик сквозь облака, пробилась улыбка. В тёплом свете лампы Ноткин был таким уютным, близким, расслабленным. Белая кожа чуть светилась тёплым, золотым светом. Волосы после сушки о полотенце взъерошились и немного посветлели. – Тогда ляжем вместе, – сказал Артемий, а у самого так дыхание и замирало из-за нежности и трепещущего восторга. Тепло объяло плечи. Это был новый опыт, то, как руки Ноткина обвили шею, и сам он прижался, вздохнул протяжно, устраиваясь, поёрзал, а потом замер. Артемий ждал, закрыв глаза, обнимал и прислушивался к любому ощущению, любому звуку. Ноткин уснул. И всё обнимал, обдавал шею и грудь жарким дыханием. Это было наслаждение, и яркое, и полное покоя, оно было таким объёмным и большим, что наверняка заполнило собою всю комнату. Может, даже не только комнату. От чуть влажных медных волос пахло свежестью, объятие было нежным, было почти горячо, но так хорошо… Артемий заметил, что сам начал понемногу погружаться в сон, хотя до этого совсем не хотел спать. Почувствовал, как Ноткин во сне закинул ногу поверх его бедра, а ещё… ещё за плечами, там, куда не получилось бы посмотреть, слышалось мурчание. Как будто лежал за спиной, свернувшись в клубок, зверь и самозабвенно урчал. Артемий тихо сглотнул, пошевелился, позвал тихонько, почти шёпотом: – Ноткин. И смотрел вниз. Увидел в темноте, как тот улыбнулся во сне, снова вздохнул и прижался ближе. – Ноткин, – повторил Артемий ещё тише, одними губами, и закрыл глаза. Сон увлекал в тёплые глубины, не тревожил кошмарами, оставил силы, удовольствие и лёгкий след сновидения, которое забылось ещё до пробуждения, но… это было что-то нежное, как прикосновения к лицу. Только прикосновения не были сном, Артемий достаточно проснулся, чтобы осознать это: нежные лёгкие касания продолжались, вот они на щеке, потом от скулы они скользили вниз, к уголку губ, а потом и на линию челюсти. Ласковое тепло грело, обволакивало. Он попытался открыть глаза, но ресницы только дрогнули, а ласковые пальцы отпрянули от лица. Едва слышное взволнованное дыхание… несколько долгих секунд, затем прикосновения вернулись, поправили волосы, упавшие на висок и погладили над линией бровей. Артемий открыл глаза и пропал, совершенно пропал во взгляде, таком открытом и ласковом. – Ты такой красивый, – шепнул Ноткин. – Я разбудил тебя? И как будто извиняясь, коснулся уже более полно – прижал ладонь к щеке. И ужасно захотелось ластиться к ней. Но удивление, когда Артемий осознал его слова, было слишком сильным. – … не разбудил. А ты почему… почему проснулся так рано? Было ещё темно, не по-вечернему, нет, свет был холодным и блеклым, утро пока не налилось нежным персиковым цветом. – Не знаю. Просто отдохнул. Тепло под одеялом было общим, негромкий голос успокаивал, веки сами смыкались, но не для нового витка сна, просто так было легче сосредоточиться на чувственных ощущениях. Тело помогало понимать, что всё это было настоящим, пронзительно-настоящим, непридуманным. – Поспишь ещё? – сказал Ноткин тихо. Он поглаживал щёку с осторожностью, будто мог причинить боль. – Нет… я так хорошо спал. Выспался, – Артемий улыбнулся и заметил: – Надо было побриться… – Надо? Да не надо… – Не хочу колоть тебя, – голову повернул, поцеловал ладонь, такую тёплую, сильную и нежную. – Ты… ты не колешься. Тебе и так хорошо. Правда, – Ноткин заговорил чуть сбивчиво, немного громче, но не тревожа утреннюю тишину. – Тебе так тоже хорошо. – Это можно про всех сказать. Они встретились взглядами, в теле как будто зажглись искорки, мурашки бежали по загривку. – Ну… не про всех. У кого-то усики эти… дурацкие… – Дурацкие? – а веселье и радость вызывали смех, низкий и тёплый. – Почему же дурацкие? Ноткин вконец смутился. – Ну… потому что дурацкие. Рыжие, глупые. – Никогда не видел у тебя усиков. О чём только они говорили?.. но на сердце было так радостно, в голове всё плыло, но казалось, что нет ничего милее и забавнее того, о чём они говорили. – Конечно не видел, – Ноткин бурчал, прятал глаза и отчаянно краснел. Это выдавало его с головой. – Если я был небрит, никогда не показывался тебе на глаза. – И зря. Я хочу увидеть. Покажешь мне их? – он подался вперёд, совершенно безотчётно и беспечно, потёрся лбом о лоб Ноткина. – Любой ты – красивый. Невнятный звук был самым очаровательным ответом. Артемий чувствовал, как быстро билось сердце Ноткина, как ладони становились влажными. И прижался ближе к нему, положив руку поверх изгиба талии. Ждал, потому что чувствовал сердцем, как с тонких, ярких губ вот-вот сорвутся слова. Но какие? Кожу на шее защекотало близостью дрогнувших губ, но внутри тела что-то произошло и к громкому биению сердца прибавилосья низкое, раскатистое урчание живота. Ноткин немедленно поднял на него взгляд. – Тебе нужно поесть, я сделаю что-нибудь. – Но я… не голоден, – ответил Артемий растерянно. Он оказался совершенно сбит с толку. Но по правде… стоило только сказать так, как немедленно стал ощутим голод, лёгкий, скорее дразнящий. Это понимание, должно быть, отразилось в его глазах, потому что Ноткин, смотревший так внимательно и взволнованно, всё понял. – Даже если голод несильный, незачем терпеть. Мы сейчас пойдём вниз, и ты поешь. Решительность его подняла обоих с кровати, тихо они спустились вниз, поставили кипятиться воду, пошарили по ящикам и тумбам, а затем Ноткин отпустил Артемия в ванную, пока начал тихо, чтобы никого не разбудить, готовить. Это было так необыкновенно. Весь город ещё спал, вставало солнце, скоро должны были проснуться рабочие, в их домах из труб потянет дымом, заработают ближайшие колонки. Они пойдут на заводы, а потом начнут просыпаться все остальные. Но пока что… пока что оставался час, может, с небольшим, когда сон горожан был особенно крепок. И эти утренние часы Артемий разделял с Ноткиным. И никто не мог их потревожить. Умывшись поочерёдно, свежие и активные, они ели вместе и пили чай, держались близко друг к другу, как если бы вокруг было ужасно холодно. Но день обещал стать жарким. Только вот… не осталось незамеченным то, что Ноткин вдруг притих. Он был всё так же заботлив, всё так же приваливался к боку, ему был важен контакт, но он думал о чём-то, это было видно, в его глазах всё не таяла задумчивость. На дне кружки плавали в недопитых глотках чаинки. Артемий смотрел на белую руку, красивую, лежащую поверх его запястья. Тепло. Так это было тепло… – Не уходи от меня далеко, хорошо? – он попросил, а потом перехватил эту белую кисть, делая прикосновение более полным. – Я… я недалеко. Я совсем близко. Думаю о нас. Ноткин смотрел за сплетающимися пальцами с выражением зачарованным и нездешним. – Это печальные мысли? – спросил Артемий осторожно, а сердце сжалось, боясь холода, и отчаяние захотелось прижаться ближе. – Нет. Они слишком нереальные. Я не до конца верю… во всё. Вот сижу с тобой, а потом думаю: это правда? И если я могу думать печальные мысли, то только о прошлом… – Ноткин закрыл глаза, сглотнул. – Я всё ещё боюсь. Боюсь, что что-то случится, и снова увижу в твоих глазах эту… тоску. Невыносимую. Вспоминаю тебя такого и боюсь, что между нами встанет что-то, как тогда. Ноткин нахмурился, а когда открыл глаза, в них была печаль и чувство вины. – Не будет такого. Слышишь? Не будет. Почему должна появиться такая стена? Раньше она была. Её возвели недопонимание, страхи и опасения. – Не знаю. Не будет её. Правда? Не будет. Прости, что нагоняю тут, просто так всё изменилось. Я не хочу это терять. Как это было знакомо. Артемий крепче сжал его руку, приободряюще подтолкнул его плечом. – Мне, знаешь, помогают ощущения. Когда чувствую, что сам себе не верю, то касаюсь тебя. И всё проходит. Когда я чувствую тебя… вот как сейчас. И когда я могу смотреть в твои глаза. Вот Ноткин улыбнулся, весь посветлел и согласно кивнул. – Да. Но чувствую, мне нужно будет больше времени… наедине с тобой. Как сейчас. Приятно, когда ты только со мной, – тут он отвёл глаза. – Это… слишком? Не подумай, что я хочу отнять тебя у всех остальных, это не то… – Я знаю. Я очень хорошо понимаю тебя. Хочешь, пойдём полежим ещё? – Хочу. Очень хочу. Тихонько, почти на цыпочках, они вернулись в спальню. Стало светлее, косые солнечные лучи гладили рамы и оконные решётки, не проникали в комнату так открыто и нагло, как будет потом, с наступление дня. Артемий лежал, всем телом чувствуя Ноткина. Дыша им, греясь его горячим сердцем, он погружался в особенное состояние. И даже как будто больше понимал… – Нам нужно отдохнуть, – пробормотал он. – Просто отдохнуть. От того, что мы чувствовали раньше. Ноткин пошевелился, вес его тела приятно вдавливал в кровать. – Как нужно время после болезни или… чтобы очнуться от дурного сна? Ты же знаешь, что я счастлив сейчас? Я счастлив, – атаман глубоко вздохнул. Артемий ощутил этот вздох всем своим существом. – Я тебя люблю. – И я тебя люблю. Я тоже… так счастлив сейчас. Ты так спасаешь меня… Ноткин приподнял голову. У него так интересно вихрились волосы, разлохматились, но какими же они были мягкими… Артемий чувствовал, он перебирал их на затылке, от этого Ноткин в удовольствии прикрывал глаза и улыбался. – Так… так хорошо, – шепнул он, а потом посмотрел так, что в теле всё сладко сжалось. Артемий понимал, что Ноткин остановил свой взгляд на губах, а затем покраснел. – По правде… я беспокоился ещё кое-о-чём. – М? Расскажи мне. – Я беспокоюсь, что мне может быть мало ощущений. То есть, я хочу чувствовать больше. Всего больше. Я как будто не могу… насытится. Об этом в том числе я говорил, когда… когда сомневался, что буду уместен здесь. Ох, как это было понятно! Как было необходимо и телу, и сердцу, чтобы близости было больше. Чувства хотелось воплощать в действиях. И сердце билось так громко и спешило доказать: всё у них будет хорошо, непременно будет, уже отстрадали своё. Любовь безусловным чудом светилась внутри, светилась вокруг, и ей не нужно было даже возводить алтарь. А так хотелось… Ноткин лежал сверху. Артемий чувствовал его очертания, водил руками по его спине. Ему советовали быть настойчивее… он верно помнил? – Я хочу тебя поцеловать, – сказал он низким густым голосом. Ноткин немедленно посмотрел на него, раскрыл глаза. У него участилось сердцебиение… а ещё дыхание сбилось. Артемий продолжил: – Я хочу этого. Но мы можем двигаться в том темпе, какой нам будет удобен. Он искренне говорил о своём желании, при этом не настаивал, но Ноткин крепче сжал его плечи и зашептал: – Я хочу! Я очень хочу! Я хочу… любить тебя. Выражать это всеми… всеми способами. Голову заволокло пряным, густым туманом, в животе задрожало, запульсировало волнением и предвкушением, разносило по телу сладость… – Я тоже. Поцелуй меня. Как околдованный, Ноткин смотрел, а в его глазах всё ярче разгоралось пламя. Тут он порывисто наклонился, дыхание тронуло щёку, затем губы и… тело пронзило вспышкой. От губ до самого сердца – светлой, яркой, необыкновенной. Это было только прикосновение, губы Ноткина обожгли его губы всего на несколько секунд, а затем всё прекратилось. Ноткин смотрел на него неверяще, заворожённо, как будто этот быстрый лёгкий поцелуй его опьянил. А затем он залился румянцем так, что уши и шея стали красными. – Я… прости, я не знаю… я никогда не… Голос у него был чуть хриплый. Будоражащий. Артемий едва дышал и не мог насмотреться на него. Только притянул ближе к себе. – Как хорошо… – шепнул он, прижимая Ноткина к себе, сжимая его плечи, гладя их… Как горячо и как нежно… сердце едва не вырывалось из груди. – Я же… совсем не умею этого… – сказал Ноткин тихо. – Будем учиться вместе. И сам поцеловал его, теперь иначе, но так же легко, скользя губами по дрогнувшим горячим губам. Это было упоительно. Если бы он не лежал, возможно, ноги не удержали бы. Точно не удержали бы. И как будто не было ничего, только волны, разбивающиеся в брызги восторгом, будоражащая горячая волна и нежная-нежная пена. Вода отступала – краткая передышка, сбившееся дыхание, затем вновь волна накатывала, и они пробовали соприкасаться иначе. И почву вымывало из-под тела, не оставалось ничего, только это чувство, одно на двоих и такое сладостное. Губы горели от поцелуев, от множества разных, смелых и осторожных, быстрых и долгих. Лицо горело. Артемий лежал, откинув голову на подушку, с закрытыми глазами, из чувств у него осталась только бесконечное тепло. Он чувствовал, что… был кем-то большим, чем просто самим собой, и это будет продолжаться даже тогда, когда они поднимутся с кровати и выйдут из комнаты. Но пока… пока опьяневшие они лежали, обнявшись, мир вокруг ощущался совсем иначе. Ноткин уткнулся носом прямиком в шею. Втягивал воздух с силой и жадностью, выдыхал щекотно. – Я люблю тебя, – и его горячие губы касались кожи, слова проникали глубже, будоража кровь. – А я тебя люблю. – Артемий?.. ты сказал, что мы будем вместе… вместе учиться, – начал Ноткин и замолчал. – Я никого не любил. И ни с кем не был близок. Я уезжал, чтобы учиться и не думал об отношениях. Ни о каких. Ноткин выдохнул особенно протяжно, с облегчением. – Спасибо. А тебе… тебе не было неприятно, что я трогал тебя утром? То есть, когда ты просыпался. – Мне было очень хорошо. Трогай меня ещё. Артемий ощутил улыбку, и она была самым лучшим ответом… но неполным. Но Ноткин приподнялся, а затем поцеловал снова, влажно, трепетно и самозабвенно.