... И взгляд в будущее — это любовь

Он держал Мишку за руку и шёл неспешно, разглядывал всё вокруг. Утреннее солнце уже начинало жечь, день обещал быть сухим и очень жарким, таким, какими были дни двух прошедших месяцев. В небе не было ни одного облака, не было и ветра, и потому надеяться на скорую перемену погоды не стоило. Нужно было взять для неё косынку… Артемий посмотрел на тёмную макушку дочери. Но Мишку словно и не беспокоили яростные лучи солнца, почувствовав взгляд, она подняла голову. У неё глаза сияли. Артемий улыбался. Всё было таким новым, даже собственное тело: он давно не чувствовал себя таким лёгким, наполненным силой. И отдохнувшим. Посетила вдруг мысль: что он вновь становился собой, чувствовал себя самим собой. И он был ровно тем, кем и был, человеком, которому приходилось совершать многое, и чем можно было бы похвалиться, и о чём можно было сожалеть. Но именно теперь он чувствовал, что всё дурное осталось позади. Он пережил самый страшный день, самый ужасный день своей жизни. Он пережил и те годы нарастающего отчаяния, которые так душили его. А теперь всё оставалось за плечами, оно не исчезло, будто никогда и не было, но перестало удерживать. Дети сбегались на занятия. Артемий сел на корточки, поправил широкую лямку сарафана и ворот лёгкой кофточки, попросил Мишку беречь голову от солнца, если их выведут в перерыв на улицу. Дочка обняла его, поцеловала в выбритую щёку и побежала за приятельницами. За окнами мелькали пятнышки яркого света, кто-то принёс зеркальце и пускал бегать солнечных зайчиков по стенам и стеклу. Бурах поднялся, расправил плечи и шумно выдохнул. Горячий воздух прилегал к коже, как второй слой одежды, становилось всё жарче, а он уже развернулся и собрался уходить, но замер до окрика. Как предчувствовал. – Медведь! Обернулся. Лара спускалась со ступеней какая-то… потускневшая. Она была бледнее обычного, но что удивляло больше, она плохо заколола на затылке волосы, и одна прядь неаккуратно выбивалась и падала на плечо, но она совсем этого не замечала. Так непохоже неё… Лара была примером следования порядку, с детства, всегда чистенькая, в глаженой одежде, осторожная, чтобы не запачкаться. Не до чистоплюйства, конечно. Но вот даже в трауре по отцу она не позволяла себе распуститься. А тут прядка эта… и серый след на рубашке, по краю шва. От угля, что ли? В сердце поднялась волна сожаления и тепла к подруге. Артемий шагнул ей навстречу. – Форелька, здравствуй. Что такое? Лара замерла, резко, оборвав движение. Как будто столкнулась со стеной, а не с участием и ласковыми словами. А он сделал ещё шаг к ней, смотрел, не понимая, от чего она была такой бледной, только… глаза были красными, как после бессонной ночи. Лара смотрела на него с не пойми откуда взявшейся настороженностью, это длилось несколько секунд, потом взгляд сделался рассеянным, она уже смотрела сквозь и вокруг, но только не на него. – Я услышала, что теперь он будет жить с тобой, – сказала она. Что это был за тон? И не то вопрос это был, не то констатация факта. – Ноткин? Да. Лара так и не смотрела на него. – Ты правильно понял меня, ведь так? Не "в твоём доме", а "с тобой"? Отчего-то этот вопрос показался ему чуть ли не бесцеремонным. Как будто Лара вдруг решила коснуться чего-то нежного глубоко внутри, что так хотелось защитить. Но подумав, Артемий ответил: – Да. Лара рассеянно кивнула, её плечи расслабились, он только теперь заметил, как она была напряжена до этого момента. – Понятно. Что ж, возможно, это к лучшему, – тихо прошелестел её голос. – По крайней мере, ты снова кажешься тем Медведем, которого я помню. На сердце стало печально. И почему – этого он понять никак не мог, но эта печаль не могла перекрыть свет, сияющий внутри, как не получилось бы этого сделать и у полупрозрачной ткани. А вместе со светом сквозь неё лилось и тепло. – Ну если ты так говоришь… От детей узнала? – Нет, от Стаха. – Стаха? Он-то как?.. Лара подняла голову, теперь смотрела прямо, пусть её глаза и казались очень грустными, но ясными. – А Стах, по-твоему, не имеет дело с теми, над кем этот… Ноткин стоит? Думаю, теперь многие знают. Ты не пытаешься сделать это тайной. – А… должен? Они постояли, глядя друг другу в глаза. Он – недоуменно, а она – странно, по-наивному открыто. – Верно… совсем не должен. И никого это касаться не должно. Она стояла не в холодной тени, прямо на солнце, таком щедром и даже отчасти беспощадном, но обняла себя в жесте человека, желающего согреться. Почему-то, хотя выглядела Лара несчастной, показалось, будто она успокоилась. Вот тихо выдохнула, опустила голову. – Ну что же, – сказала она, – я должна вернуться к детям. И не дождалась ответа, развернулась и пошла. Артемий смотрел ей в спину, вновь почувствовал больше, чем мог понять. Но тревога не успела свить в сердце гнездо, из-за дома выбежали собаки, ещё щенки, окружили его и просили внимания. Воспитанные, не прыгали передними лапами на ноги, все при ошейниках. Они, должно быть, отдыхали в тени, а теперь увязались за ним. В том, как они принюхивались к нему и виляли хвостами, Артемию виделась забота Ноткина. И мечтательность уносила его домой, а губы теплели из-за воспоминаний. Город пустел на жаре. Ни детей не встретить на площадках. Ни случайных прохожих: все при делах, на заводах или в своих домах. Он и сам спешил домой, шаги были непривычно лёгкими, так просто было идти по облитым солнцем улицам. Было немного жарко, но в груди – ещё жарче. А дом становился всё ближе, внешне он был точно таким же, каким Артемий помнил его с детства, детали – не в счёт, детали всегда переменчивы. Даже в том же самом детстве за лето их было так много, и они сменяли друг друга, что уж говорить о прошедшем десятилетии. Молодые псы замерли у порога, Артемий вошёл в дом и услышал голоса. Спичка затеял уборку, Ноткин же отправлял его сперва на верхний этаж, потому что они с Артемием задумали вместе готовить. Друзья перешучивались, ворчание и недовольные возгласы прерывались смешками. Но вот Ноткин выглянул из-за двери, его глаза как будто вспыхнули внутренним огнём, и он улыбнулся не так открыто и весело, но невероятно нежно. – Отвёл? Я тут уже всё приготовил… ну, почти всё, только этого выпроводить. – Это чё за притеснение? Сам сдвинься, – Спичка прошёл мимо него с несколькими чистыми тряпками в руках, вот только после стирки они порезали рваную простыню. – Я с кабинета начну. Последнее уже было обращено к Артемию. По уже давно выработавшейся привычке. – Давай. Воды достаточно? – Уже принесли, – ответил за Спичку Ноткин, а затем заметил собак и добавил другим голосом, повелительным, но мягким: – Ждать. Сегодня вам достанется вкусного. Собаки послушно разбрелись по двору, даже самые нетерпеливые, выждав немного у двери, устроились в теньке на траве, и как будто задремали. А на кухне было так же тепло, как при свете солнца. Чайник стоял у плиты, по кружкам был разлит ароматный чай. Минуты наедине превращались в нечто необыкновенное, как будто менялось всё, весь мир вокруг. Как и утром, когда они, лёжа в постели, обменивались поцелуями, и не было ничего, кроме это нового способа узнать, почувствовать, принять и самому суметь донести те волнения и сладость, распирающие грудь. И это никуда не исчезло, но говорить они могли намного свободнее, чем когда-либо. Артемий поразился мимоходом, куда завели их рассуждения, ведь в начале он всего-то спросил, не нужно ли будет Ноткину уходить куда-то. Может, зря удивлялся. – … я тогда подумал, что всё это время неверно воспринимал слово, ну, значение слова "тирания". Мне даже как-то… В нашем городе всегда было с этим странно. Ты понимаешь? Артемий кивнул. Снова попытался понять, как разговор о нынешнем переделе власти вывернул в такое русло. Автоматически при этом вырезал жилки из мяса, отправлял небольшими кусочками в миску, из которой их брал Ноткин и вместе с размоченным белым хлебом перемалывал-перемешивал в мясорубке. Пахло жареным луком и сырым мясом. Те ещё запахи для таких тем. Но на душе было спокойно. – Ты хочешь сказать… что у нас достаточно тиранов? – Да. Ну или… недотиранов. Каждому – кусочек власти от целого пирога. Артемий отвлёкся и посмотрел вверх. Он видел, как напрягалась рука Ноткина, когда он проворачивал ручку, как становилась очевидной сила, дремлющая под белой кожей и выступающая очертаниями мышц. – Ольгимский… хорошо подходил под определение. Но он не был единоличным правителем. – Никто из них не был. Даже Симон. Иначе не было бы этого вечного перетягивания одеяла. Симон был Каин. Но Каины никогда не владели проектом Толстого. А ещё Каины никогда не диктовали Сабурову, как ему нужно делать свою работу. – Звучишь обвинительно. Ноткин тоже остановился, выдохнул. Сделал передышку. – Да, есть такое. Просто… я правда не знаю, мог ли Симон остановить ту… политику, которую вёл Толстый в отношении Уклада, – и атаман посмотрел прямо ему в глаза. В них сквозь задумчивость на Артемия смотрела любовь. – Мы можем не говорить об этом, если ты не хочешь. – Можем, не волнуйся. Мы… можем и об отце говорить. Не избегай этого. Ноткин смотрел в самую душу, настороженный, не желающий царапнуть даже случайно. – Хорошо. – Так и… что ты о нём думаешь? – Я к нему хорошо относился… всегда, наверное. Вот его я, пожалуй, не могу назвать ни тираном, ни попыткой им стать. У него была власть? Была. Но он никогда не… не насаждал своего. Ну вот если бы он захотел, как тебе кажется, смог бы он запретить всем степнякам подчиняться навязанному порядку? Этот вопрос никогда не приходил ему в голову. Да, отец был почитаем и даже могущественен, но Артемий никогда не смотрел на него как на правителя. Исидор Бурах был… он был его отцом. И врачом. А потом уже шло всё остальное. – Не знаю… правда не знаю. Как это вообще выглядело бы? – Ну, например, все степняки вдруг покинули бы ночлежку, вышли бы из города и ушли в степь. Даже если на пару дней. Увели бы подальше быков. Городские в степь не суются, заблудятся же, как только город из виду потеряют. Ну и встало бы производство намертво. И не пошли бы рабочие в Бойни. Туда лишний раз и нос не пытались сунуть, себе дороже. Чтобы влиять на Уклад, Ольгимскому нужен был Старшина. И уважение стариков, таких, как Тычик. От этого вся власть Ольгимских. Нет продукта, нет поставок, нет денег. – И ты уверен, что если бы отец захотел, он бы сделал это? Отнял бы эту власть? – Не отнял бы, просто уничтожил. Ему чужого не нужно было, а "отнять" звучит как "присвоить". – Логично, – согласился Артемий. Он никогда не думал о таких вещах, хотя надо бы было. – Но он бы не стал подставлять других людей. Вот рабочие из города чем виноваты? Дети, которые могут остаться без ужина, потому что не на что его купить. Или просто нечего купить. А ещё… взять вот так и распоряжаться Укладом как послушными куколками он бы не стал. – Да. Я всегда его уважал, но не понимал откуда это уважение взялось. Просто многие вещи чувствуешь, а потом уже понимаешь. Но это наталкивает на мысли. Ну, то, что он свою власть не использовал почти никогда. С одной стороны, он мог многое, очень многое изменить… и, наверное, мог очень многим этим помочь. Но не стал. И это нельзя даже назвать неправильным… ну… – Я понял тебя. Это как раз то, что не делало его тираном. Ноткин прокручивал ручку. Скоро дело будет сделано, осталось немного. Артемий взялся за последний кусок, разрезал его пополам. – Угу. Он не прибегал чуть что к своей власти. Он, мне кажется, сомневался, что может это делать. И это не нерешительность была, а мудрость. Ещё когда мы только начали приходить с ним говорить… – атаман вдруг замолчал. Посмотрел в глаза, но прочёл в них только потребность услышать как можно больше. – Я спросил однажды: почему он не решит вопрос с некоторыми из нас? Ну, сиротами. С теми, кто отказался от Башни. Нас же много стало, когда война началась. Сам уже не помню, каким я видел решение… наверное, если бы тех детей принял бы Уклад и заботился бы, как о Тае. Как-то так. Он это понял и спросил меня в ответ: кем они тогда станут? Он не только меня спрашивал, а себя самого. Смотрел так задумчиво… ну я тогда понял, что правду говорят, он мудрый. И верно, что значила бы для них эта перемена? И что она с ними сделала бы? – Ты не… злился на него? – Нет. До этого, наверное, немного злился. Но после – нет. К тому же, он правда помогал, если очень нужна была помощь. Наши не боялись к нему обратиться. И тогда да, он приходил. Никогда не отказывал. Просто сам не спешил расчищать трудности на нашем пути. И это было на самом деле хорошо, потому что мы те, кто мы есть, благодаря этому пути. Ноткин замолчал, о чём-то раздумывая. Артемий закончил с мясом и поднялся, чтобы помыть руки. Тоже думал. Ах, как же это было похоже на отца! Приходил на помощь, если звали, но если не было этого зова, смотрел издали, наблюдал. И вмешался бы, если бы могло произойти что-то непоправимое. Непоправимое и ужасное. А до тех пор позволял учиться на собственных ошибках, позволял учиться осознанию того, что каждое действие или сказанное слово будет иметь свои последствия. Он позволял ошибаться. И за это Артемий был ему очень благодарен. Без этого… без этого сам Артемий был бы совсем другим человеком. Он вернулся к столу с улыбкой, взял нож поменьше и отрезал кусочек от одного из кисловатых яблок, их так и разбирали в продуктовых из-за аромата и особенной свежести, которая исходила от белоснежной мякоти и от зелёной шкурки. – Ты улыбаешься, – заметил осторожно Ноткин. – Да, – и Артемий предложил ему отрезанный кусочек. И стоило Ноткину открыть рот, мягко вложил пластинку яблочной мякоти между его губ. – Мне приятно слышать, какого ты о нём мнения. Тот захрустел, проглотил и поспешно сказал: – Я не могу быть другого мнения о человеке, который тебя воспитал. – Но разве дело во мне? Ты ведь знал его раньше, чем узнал меня. – Да, но меня это только укрепило окончательно в этой мысли. Я сейчас закончу… И он закрутил ручкой так скоро, как мог, чуть ли не запыхтеть, чтобы закончить работу над фаршем. Артемий смотрел на него с любованием и каким-то особенным наслаждением. Отрезал ещё пластинку от яблока, вложил в тут же приоткрывшиеся губы. Смотрел, как немного хмурились в усердии брови, как выбившиеся волосы падали на белый лоб. Ему ужасно хотелось поцеловать и этот лоб, и в волосы, прильнуть ближе и почувствовать всем своим существом его тепло. Но он стоял и смотрел. – Не торопись, – попросил он его, но Ноткин уже докрутил последние кусочки и обошёл замершего Бураха, чтобы помыть руки. Тщательно, но торопливо, как будто ещё больше спешил. Это всё затем, чтобы вытереть пальцы, подойти и обнять. Обнять так, что дыхание замерло в груди. – Мне нужно было поспешить. Артемий отложил нож, а затем и яблоко, распространяющее свой простой, но при этом волшебный запах свежести и яркого вкуса, обнял, прижимая к своему жаждущему близости сердцу. И вздохнул с наслаждением. – Поэтому и спешил, – сказал Ноткин глухо, прижимаясь ближе к нему. Сжимающие руки, ладони на спине… Артемию показалось, они оба стали смелее теперь, после раннего утреннего пробуждения и поцелуев – физическим подтверждениям и знакам их чувств. И счастье, необъятное в своей полноте, наполняло и наполняло чем-то новыми. – Мне важно знать, что ты думаешь о нём так… об отце. Ноткин немного отстранился, заглянул глаза, как будто что-то вспомнил. – Я чуть не обманул тебя. На самом деле… я испытывал что-то навроде злости… ну, после эпидемии. – К отцу?.. это потому… потому что всё началось с него? Ноткин подумал, затем качнул головой. – Не совсем… рано или поздно что-нибудь такое случилось бы. Он просто это решил ускорить, чтобы скорее был пересечён рубеж. Виктория тоже похожего мнения, – тут он скривил губы, недовольный сам тем, что упомянул её. – Неважно. Но он сам по себе не был причиной всему произошедшему. В моих глазах. Даже более того, он позвал тебя. Позвал, чтобы ты помог нам всем. Из… из милосердия к нам всем. Но если думать о его поступке, как о поступке отца, это жестоко! И он сжал челюсти так, что зубы скрипнули. – Жестоко? – Конечно! – горячо воскликнул он. – Исидор – твой отец, для него превыше всего должны были быть твои покой и радость! Он знал, что тебе будет тяжело, знал! И Ноткин замолчал, громко засопев. У него были горячие и чуть влажные руки. Он цеплялся за Артемия так, будто что-то могло их разъединить прямо сейчас. – Но ему тоже было тяжело, – сказал Артемий. И у самого сердце сжалось от сочувствия к отцу. – Я не получал первых писем… Они просто не попали мне в руки. А он писал мне. Надеялся, что я смогу приехать. Если бы я смог, то он бы мне объяснил… Горло как будто сжала когтистая лапа, горечь заполнила рот, даже ничего больше сказать не получилось, не нашлось для этого сил. Только теперь было на кого опереться, отпустить себя и отдать в осторожные горячие руки. И он закрыл глаза. Ноткин схватился за него ещё крепче. – Тогда… тогда ты прав. Прав, – услышал он мягкий шёпот. – Ты знаешь его лучше всех, значит, всё, что ты говоришь о нём – правда. – Не думаю. Эти шесть лет… – Я точно знаю. Он знал. Он сказал мне это сам. Артемий не сразу понял. Его почти убаюкали тепло, запах волос и кожи Ноткина, такие тонкие и пленительные… – Что? Сам? – В один из вечеров, когда сюда приходили и другие. Ласка и Тая. Но они ушли, а я вот что-то… что-то засиделся, – и руки Ноткина, горячие, начали гладить, так нежно гладить… – Сам не заметил, как стемнело. Я видел, как он работал с мёртвым: недавно ему привезли. Ласка потому и приходила, узнать, когда ей ждать его. И вот я ходил по дому… а потом сел с ним за стол. Ты слышишь?.. Этот вопрос был такой тихий, как будто Ноткин беспокоился, не отвлёкся ли Артемий случайно. – Да. Да. Когда это было? Что дальше? – и потом, как осознание: – Ты присутствовал на вскрытии?! Артемий выпрямился и взглянул в его глаза. Он не знал, что хотел в этот момент увидеть, но смутился перед тем самым любованием, что горело в глазах атамана, этот свет напоминал восход в степи… напоминал тот миг, когда солнце касалось зелёных и жёлтых колосков травы, светилось сквозь них. – Он не выгонял, – тонкие, заалевшие – мягкие, сладкие, он теперь знал это точно! – губы улыбались. – Хотя едва ли бы подпустил малышей посмотреть что там и как… но я и не смотрел особенно, только думал о смерти. О том, как она, бывает, неожиданно наступит… Не волнуйся, это так было… спокойно. Я просто впервые подумал об этом так спокойно после смерти отца. Артемий хмурился. Да, он ещё четыре года назад узнал от говорливого мальчугана, встреченного на улице, что Ноткин, которого воспитывал только отец, погиб на войне, в первые её месяцы. И потом атаман упоминал…. – Не волнуйся, – повторил Ноткин. В этот миг он был утешителем и дарил так много тепла и внимания, сердце просто не могло ослушаться его ласкового голоса. – И мы даже немного поговорили о смерти… но остановились на том, что такое непоколебимая воля, честь и где относительно них присутствует добро. Если присутствует… Потому что смерть же подводит итог. Ну, я говорил больше, просто болтал о том, что в голову приходило. – А он? – прошептал Артемий, не в силах отвести взгляд. – Он занимался своими делами, зажигал свет. Стемнело же… это было… – всего на мгновение выражение его взгляда сменилось, он вспоминал, – когда Тая только покинула Башню. Я подумал, что он меня не особо слушал, а думал о своём. О Тычике, например, о том, как ребёнок Уклада вернулся обратно в коробку ночлежки… я замолчал, а он посмотрел на меня. И так смотрел, будто приглядывался. А ведь он слушал меня и спросил вдруг, что я думаю насчёт себя самого. И про честь, и про добро… есть ли всё это во мне? Просто спрашивал. Я не смог ответить. – И очень даже зря, – вставил Артемий. – Но, знаешь, я спросил, а он-то сам про себя как думает? Он тоже ответил: не знаю. А потом добавил, что хотел бы спросить об этом тебя. – Меня? – Да, – его улыбка стала ярче и светлее. – Потому что ты точно знаешь ответ на этот вопрос… Тогда я подумал, что хотел бы тебя увидеть, посмотреть на сына Старика, какой ты. Говорили, что ты же, вроде, уехал давно… а он повторил: ты точно знаешь, ты его знаешь. И точно всё поймёшь. Знаешь, почему? И потому ещё, что воля, честь и добро – они точно есть в тебе. Он это сказал. Артемий прерывисто выдохнул и покачал головой. Но Ноткин не терял с ним зрительного контакта и закивал, настаивая. – Едва ли… я сделал много такого, что… – Но ты такой. – Просто отец думал обо мне лучше, чем я есть. – Неправда, я сам увидел, что он прав. Вот когда ты впервые к нам пришёл. Ах, суд… взгляды подростков и детей, запахи перьев и шерсти, звериные следы на земле. И Ноткин стоял неподвижно, скрестив руки на груди, ждал, когда подсудимый подойдёт ближе. – Это же было только когда я приехал… – Да. Горбился, держался за бок. Хромал, – глаза цвета ласковой степи наполнились болью и сожалением. – И был таким, каким тебя описывал Старик. – Ты знаешь, что я тогда убил, – тихо напомнил Артемий. – Один против троих, напавших сразу, ничего не выяснив. А потом ты примчался к нам на склад, хотя узнал, что отца твоего не стало. Примчался к нам, потому что думал, что нужна помощь. Артемий, я видел людей, которых загнали в угол, видел отчаявшихся, горюющих. Видел, на что такие люди способны. В момент уязвимости на них накатывает то безразличие, то злоба. Нужно быть очень добрым и волевым человеком, чтобы перешагнуть через это и прийти на помощь. Чтобы не посмотреть на свою боль, не посмотреть на те опасности, которые могут встретить тебя на улицах… ты пришёл. И я понял тогда, что если кому и верить, то тебе. Я это почувствовал. И Артист тоже. Артемий ведь чувствовал… чувствовал, но не обращал внимания на то, что у ног, рядом с ножками стола тихо переступал зверь. То исчезающий, то неожиданно появляющийся. – А он показался мне, – поделился он как будто тайной. Ещё хотелось немного сменить тему, всё сказанное слишком смущало его. – Конечно. Уже какое-то время назад. Но Артемий мог припомнить только недавний случай, когда они с Мишкой пришли почитать вместе с другими детьми. – Я… не могу вспомнить. – Это ничего. Рядом столько живности водится. А он ещё стесняется выходить прямо перед тобой, в общем, – Ноткин тоже смутился, – как и я. – Ты стесняешься? – спросил Артемий, вскинув брови. Провёл ладонями по плечам Ноткина. – И сейчас? И увидел, как лицо его загорелось румянцем. Ноткин потупил взгляд. – Есть немного. В такие моменты, как сейчас. И покраснел ещё сильнее. Артемий понимал, о чём он, понимал и чувствовал похожее, дрожащее в глубине тела волнение. Но это было приятно. И особенно приятно было чувствовать дрожь в пальцах атамана и его чуть сбившееся дыхание. Артемий склонился ниже и едва коснулся губами его губ. Аромат яблока… теперь он был сладким, таким же ярким и свежим, но очень сладким. И ответное прикосновение, робкое по-началу, было тёплым и нежным. Голова пустела, снова, совершенно пустела, а сердце заходилось, страдало и ликовало, пронзённое насквозь, раздираемое желанием чувствовать как можно больше, страстностью и нежнейшей неспешностью и лёгкостью. Артемий сжимал Ноткина в своих руках, прижимал к груди, без оглядки отдавал всего себя. А когда они прервались в этой близости, и с горячих губ срывались только быстрые выдохи, Ноткин, прожигая его насквозь горящим, опьянённым взглядом, первым порывисто и страстно вернул Артемия ближе к себе. Его сердце билось так быстро и сильно, подчиняло и просило немедленно снова окунуться в этот сладкий жар, немного влажный и головокружительный. Никогда ещё ощущение надёжной опоры не сплеталось так крепко с чувством выбитой из-под ног почвы. Артемий как будто завис в воздухе, и его держали только руки атамана, цепляющиеся с жадностью. И целовал он жадно, с потребностью дотянуться до самых далёких и тёмных уголков души, наполнить собой, своей любовью. И вот они стояли, схватившись друг за друга. Не в тишине, их дыхание было слишком шумным. Артемий прижимался щекой к его виску, к непокорным волосам, прикрыл веки, но сквозь ресницы пробирался свет, утренний, тёплый и ласковый, хотя он был уверен, что солнце никак не могло падать ему на глаза. – Люблю тебя, – горячее дыхание пронизывало плечо. Руки Ноткина скользили вдоль позвоночника, оглаживали лопатки и притягивали за поясницу ещё ближе. – Я люблю тебя. Я не хочу отпускать тебя… – Не отпускай, – это была просьба, сказанная прерывающимся, низким голосом. – А ты – меня. Никогда не отпускай, не покидай меня… – Никогда. И оба замерли, успокаивая дыхание. Понемногу становилось всё тише и тише, наконец они даже услышали, как наверху, между комнат, ходил Спичка и переставлял тяжёлое, наполненное водой ведро. Они возвращались в этот мир. – Ох, – выдохнул Ноткин и прижался лбом к Артемию. – А если кто-то будет что-то говорить… пусть только рот свой откроет – и я его заткну. Прозвучало это воинственно. И серьёзно. Ноткин не шутил. Артемий продолжал водить пальцами по его плечам, рассеянно улыбаясь. – Меня это уже не тронет. Это наше дело. Только наше. – Да? Ты не будешь больше волноваться? Я всё равно не позволю никому вякать. – А ты суров, – сказал Артемий с игривыми нотками в голосе. – К ним – да, – ответил Ноткин и снова вспыхнул. – Это не должно их касаться. – Всё будет хорошо. Это многие понимают. Ноткин посмотрел на него с улыбкой, но несколько озадаченно. – Многие? То есть, да, это так. Я беспокоился, что… что ты мог об этом переживать. – Я переживал. Даже вот когда ты говорил с другом. Я не хочу, чтобы из-за меня ты чего-то лишался. – Даже не думай о таком! Совсем не думай, – сердце Ноткина в волнении снова забилось чаще. – Вместе не будем об этом думать. Я честно скажу, что тоже думал ну… вдруг что-то нарушится в твоих взаимоотношениях в другими людьми. Но я сделаю всё, чтобы этого не случилось. – Не нужно. Друзья вроде как уже знают, а остальные… ну, это уже дело не такое близкое. Ноткин озадаченно заморгал. – Они знают? Ты кому-то… ты кому-то из них сказал? – Нет, не говорил, меня Лара сама напрямик спросила. Сегодня. А она, ты думаешь, от кого могла узнать? – и усмехнулся. Но улыбка стремительно таяла на губах. Артемий заметил, что Ноткин побледнел и ещё крепче, судорожно схватился за него. – Ноткин?.. Какая перемена… только что щёки наливались румянцем, а теперь их покинула всякая краска. Ноткин смотрел открыто, и поэтому не оставался тайной страх, появившийся из ниоткуда и плескавшийся в его взгляде. Артемий испугался тоже. – Что с тобой? Боже… что случилось? – и ласково коснулся его щеки. Ясно видел борьбу, которая шла в Ноткине: открытость заставила его приоткрыть губы, единственное яркое пятно на его коже, но страх мешал говорить. Но наконец он спросил: – Что она тебе сказала? – Что… что узнала от Стаха. Просто решила спросить меня лично. Что-то не так? Скажи мне, я не понимаю… Борьба завершилась. – Я могу пожалеть, что… что скажу это. И я могу пожалеть, если промолчу. Но я обещал тебе и себе ничего не утаивать… она любит тебя. – Кто? – спросил Артемий ошарашенно. – Лара Равель. Она любит тебя. И уже давно. Ноткин был всё так же бледен и серьёзен, он следил за каждым изменением во взгляде и лице. – Форелька?.. – Артемий осекся, вспомнив, как странно себя почувствовал, когда говорил с ней. – Но это… я не думаю… И растерянно замолчал. Как ему это понимать? Да он даже об этом не думал никогда. Это же была Форель, его подруга с детства. Он вообще считал, что они со Стахом… что они могли бы создать пару. Он считал так даже в подростковом возрасте. – Ты никогда… никогда не думал о ней так? – спросил Ноткин, теперь уже пугающе бледный. А вот к Артемию вернулось самообладание. – Не думал. Ты же не думал так о Душице. Ноткин закивал и вздохнул так, как будто до этого и не дышал. – Да… да. Я понял. – Значит… ты знал? И поэтому встревожился, когда она осталась у нас на ночь в грозу? Ноткин нахмурился и кивнул. – И сейчас тоже подумал, что она наговорила мне всякого? Ну и кто из нас больше волнуется о чужом мнении? – спросил Артемий и потянулся, чтобы поцеловать его щёку. Ему хотелось, чтобы на ней снова появился очаровательный румянец. Ноткин прильнул ближе. – Я осёл… – Неправда. – … я ведь испугался, что если ты узнаешь, что-то изменился… – Между нами? – Да. Между нами. – Не изменится. Я люблю тебя. Руки Ноткина ослабли, но теперь Артемий придерживал его, он был его опорой, и успокаивал нежными лёгкими ласками. – Не знаю, что на меня нашло, – пробормотал Ноткин, – я ревнивец, да? – Ну только если немного, – улыбнулся Артемий. – И спасибо, что рассказал. Но я думаю, что всё уладится. Если Лара что-то испытывала к нему, почему молчала? Было бы гораздо проще, если бы они поговорили, но… это было её решением не говорить ничего о её же чувствах. И в этом не было ничего неправильного. Возможно, позже она захочет рассказать ему, а если не захочет, он не станет её тревожить и лезть к ней в душу. Ноткин потянулся вверх, приоткрыв губы. Артемий целовал нежно и легко, прогонял волнение и страх. Ноткин… правда боялся его потерять. Гордый, независимый атаман… который любил с такой силой, самозабвенно и преданно… Артемию казалось, что он влюбляется в него снова и снова, узнавая о ранее неизведанных сторонах его характера и души. Успокоившись, они сели за стол. Слышали, как Спичка переместился ближе к лестнице. Смешивали фарш с луком и специями сидя почти в плотную и всё ещё во власти пережитых чувств. Но что-то поменялось в воздухе. Артемий почувствовал колебания и замер, прислушиваясь. Уже давно он так отчётливо не улавливал чужое приближение. – О нет, – проворчал устало Ноткин. – Она конечно же не может оставить нас в покое даже сейчас. Так, не глядя в окна, они оба поняли, что к дому тихой поступью приближалась Белая Хозяйка.