... И взгляд в будущее — это любовь

Он считал, что разучился улавливать незримое. Разучился или просто не мог воспринимать, потому что это особое чувство ушло вместе с живой землёй. Оказалось, это было не так. Виктория сидела на кухне с едва заметной улыбкой, не смотрела прямо, а только на стол, на свои руки и дымящуюся чашку. Ей не подходило это место, это пространство, жар и запахи готовящейся еды. Ноткин поджимал губы, и от этого его черты становились суровыми. Он стоял полубоком и как будто не обращал на Викторию никакого внимания, жарил котлеты. Она, впрочем, не была единственной гостьей. Ласка сидела тут же, и на этот раз присутствие девушки заставляло Артемия немного нервничать. Ранее она была такой… доброжелательной, с мягким взглядом, который то и дело направлялся на Спичку. Теперь Спички не было. Он где-то там покряхтывал, домывал лестницу и не знал, что она пришла. А она была тут, молчаливая и печальная. Почему? И почему при этом Виктория улыбалась и, вероятно, раздумывала о том, как заговорить? О чём она пришла говорить? Ноткин перевернул котлеты, те зашипели в масле. Его присутствие и звуки абсолютно домашнего занятия прибавляли стойкости. Артемий решился и заговорил первым: – Я так понимаю… это не просто визит? Виктория моргнула: её светлые ресницы дрогнули. Но она всё так же не поднимала взгляд. – Сложно сказать, – проговорила она и на мгновение перестала улыбаться. – Главной моей целью было узнать, что с тобой всё хорошо. Увидеть воочию. Тут она подняла глаза, и он вспомнил, как она пришла к нему в Собор. Она ведь поддерживала его, ненавязчиво, осторожно. Она всё знала с самого начала. Даже, наверное, про Нару знала. Да и в целом, он вдруг понял с особенной ясностью, что она тоже, как и он, не растеряла способности понимать тонкие материи, настолько тонкие, что и говорить о них было сложно. Почему он не задумывался об этом раньше? Знал же, но как-то… не думалось. Виктория улыбнулась. – Мне было важно, чтобы ты это понял. – Было странно с моей стороны объяснять власть Хозяек тем, что их питала земля… Вы только её чувствовали. "Вы". Он говорил о всех тех женщинах, наделённых невероятной чуткостью и умением понимать то сплетение нитей судьбы, которые сам Артемий и Уклад именовали линиями. Виктория вздохнула и протянула руку, чтобы коснуться его пальцев. – И я хотела сказать тебе, что чудеса не все покинули нас. И не покинут. Это же чудеса. И их не сломать так же, как упавший четыре года назад Многогранник, темницу чудес. Он кивнул, соглашаясь, но ещё раньше, намного раньше, чем почувствовал мягкость её ладони, он чувствовал ногами едва ощутимый вес и призрачное тепло, чувствовал вибрацию гибкого тела кота, который был скрыт в серых тенях под столом, но который не отходил от Артемия ни на шаг. И кот этот, жавшись к ногам, приготовился зашипеть и вздыбить шерсть. Виктория это понимала, казалось, и лукаво улыбнулась, а затем убрала руку, чтобы не вызывать большего недовольства. И почти тут же Ноткин развернулся, опустил тарелку с первыми готовыми котлетами как раз туда, где до этого лежала рука Капеллы. – Ласка, угощайся, – предложил он. А Виктории не предложил. И когда отходил обратно к плите, скользнул рукой по плечу Артемия и поймал нежный, смягчающий обиду взгляд. Ласка будто очнулась, смотрела на тарелку, от которой исходил простой и вкусный запах пищи. Это приземляло, отвлекало от размышлений, возвращало в мир ощущений, предметов и тепла. – Да, – проговорила она тихо и рассеянно, – просто я хотела сказать сначала… но не знаю как сказать. Она беспомощно взглянула на Капеллу, а затем, поняв, что та не скажет лучше, чем она сама, подсела ближе к Артемию. – Ты должен знать, что я тебе очень благодарна. Ты защитил меня не только от смерти, – она смотрела кротко и пусть печаль не покидала её светлых глаз, в них было ещё и тепло. – Вчера я не могла заговорить об этом, было так спокойно и хорошо… но я тебе должна сказать: я их слышу. Артемий сглотнул, догадываясь, но всё же взволнованно спросил: – Кого слышишь? – Мёртвых. Я всё ещё слышу. А думала, после мора что-то случилось, и я не могу больше утешать их. Я понимаю теперь, что это было, то большое, чего не стало. Но не оно одно хранило голоса мёртвых. Я это знаю. Я знаю. Она медлительно закивала головкой, светлые волосы, падающие на плечи, переливались в свете дня то светлым золотом, то серебром. Артемий смотрел на неё с благодарностью. – И ты слышишь, да? Теперь. – Да. Только я заметила, что они стали спокойнее. Поэтому не думай, что мог стать причиной их небытия. Это не так. И она, глядя печально, но светло, склонила голову к его плечу. А ему вспомнилось, как он думал забрать её в подвал завода, чтобы она была там с Мишкой и Спичкой… в обществе живых, где была хоть какая-то еда и были лекарства. И там было, конечно же, не так сыро и холодно, как на кладбище. Как-то ведь он сразу понял, что Мишка, Спичка и Ласка должны быть под его опекой. Из всех, с кем он говорил в те тяжёлые дни, именно они вызвали отеческое чувство. Что ж, если Спичка и Ласка решили быть вместе, он мог считать себя её полноправным отцом. С этими мыслями он покровительственно положил ладонь на округлое худое плечо. Ласка продолжила: – Я отчётливо поняла это сегодня, когда пришла туда. Один, самый беспокойный, слышался мне из-под земли. Ты знаешь его. Он тяжёлый, потому что сердце у него болело. И не только сердце. Но он начал успокаиваться. Ты понимаешь, что это значит? Артемий сглотнул. – Не совсем. – Умирают теперь спокойнее. Реже и спокойнее. И ничего не беспокоит их там. И не так холодно, и на так горько. Они переходят черту в мире. Их ничто… не шевелит там, не заставляет ворочаться и вздыхать. Виктория смотрела на него очень внимательно, с улыбкой, но ему почудилось какое-то волнение. Она всматривалась и что-то искала в нём, пока он с вернувшейся в душу безмятежностью мягко обнимал прильнувшую Ласку. Говорить о таких непостижимых вещах было непросто, слова находились с трудом, каждое нужно было подбирать, чтобы попасть им если не в самую суть явлений, то хотя бы недалеко от цели. Котлеты шипели на сковороде, и Ноткин вернулся к столу, сел так, чтобы разделить, ограждал Артемия от Капеллы с ревнивым беспокойством. Ласка наконец, и не подумав взять вилку, схватила одну из котлет тонкими бледными пальчиками и принялась есть. – Значит, – сказала Виктория, – всё наконец становится таким, каким я увидела когда-то. Я сама забыла со временем об этом видении, а теперь вижу его во плоти. Забавно, что о нём мне напомнила Клара… Артемий не знал, как реагировать на эти слова. Клара… Клара осталось бродячей, то исчезающей, то появляющейся вновь, загадкой города. – Я тоже говорил с ней… в тот день, когда ты собрала всех. – Я знаю, – просто ответила Виктория. – Она говорила и со мной, у нас был… совет. Ты знаешь, и я, и Мария признали её силу. Независимую ни от чего силу. Она ведь пережила случившееся. Ноткин бросал на неё мрачные взгляды, а на Артемия – обеспокоенные. Он пока ничего не говорил, но он внимательно слушал и слышал, кажется, намного больше, чем было сказано. – Одонги и невесты не пережили, – Ольгимская не шелохнулась и была больше похожа на статуэтку, а не на живого человека. – Не пережили другие странные создания… но двое всё-таки выжили. Нам необходимо прислушиваться к вам. Потому что вы – удивительное, новое течение сил, которых не знали наши матери. Она всё-таки это сказала. Ласка и Ноткин смотрели на неё, не зная как относиться к сказанному, но Артемий был до странного спокоен и только задумчиво хмыкнул: – Новое ли?.. – Новое. Всё старое ушло. Он подумал ещё и заметил: – Ушли-то не люди. Люди остались, Уклад остался. А мы с ней тоже люди. Замер даже Артист у его ног. В глазах Виктории читалось сомнение, но через мгновение оно превратилось в точное знание. Наконец она сказала: – Но бывают люди, особенные настолько, что перестают быть просто людьми. Насчёт Клары Артемий всё ещё сомневался. Но та странная двойственная её натура как будто ушла вместе со странными созданиями. Или была сброшена маска. Кто теперь мог разобрать? – Клара, – задумчиво протянула Ласка, облизнула кончики пальцев, – говорила и со мной, но потом. Она часто спит в доме наших приёмных родителей. Мы говорили с ней там прошлой ночью. Тут уже Виктория посмотрела на неё с интересом. – О чём? Ласка ответила коротко: – Ноткин знает, – но поняла, что этого было недостаточно, и сам атаман хмурился и пытался понять. – В смысле, ты думал уже об этом, о чём не думали ни Капелла, ни Хан… мы говорили, что если бы вдруг всё осталось как есть, то есть, остались бы Башня и чума, кто выжил бы? Кто-то же мог выжить. Повисло молчание. Ласка была задумчива, а все остальные ощутили холодок. – И зачем об этом говорить? – буркнул Ноткин и поднялся, чтобы перевернуть жарящиеся котлеты. Ласка так же прижималась головой к Артемию, к нему же и обратилась: – Ты чувствовал, что кто-то из нас выживет. Ты чувствовал… я знаю. Клара сказала, что выжили бы почти все. – Перестань, – сурово оборвал Ноткин. – Но лучше сказать один раз, чем потом думать-думать-думать об этом… ты знаешь, что наверняка умер бы, Ноткин? Артемий ощутил волну страха. Кот у его ног не урчал, но так же жался к ногам, подбирался всем телом. Страх стремительно отступил: всё позади, Ноткин жив и здоров. – И ты, Капелла, – продолжила Ласка спокойно. У неё было иное чувство и осознание смерти. – И Хан. И… на самом деле много кто ещё, но я говорю о нас, о круге, который собрался у Исидора Бураха пять лет назад. Капелла, побледневшая в минуту откровения, встретилась взглядами с Артемием и расслабилась. Ласка подняла голову, желая увидеть то же, что увидела Белая Хозяйка. – Те же знал, что Мишка, что Спичка останутся живы, да? Если будут с тобой. – Я не думал об этом, – сказал он и почувствовал на себе полный беспокойства взгляд Ноткина. – А ты не этим, – шепнула Ласка, пальчиком постучав по своему виску, а потом положила ладонь прямо на его сердце: – а вот этим… – Наверное. Но если бы все вернулось вспять, я поступил бы так же. И сколько бы раз мне не предложили переиграть итог, я бы не изменил своего решения. Ласка улыбнулась, губы у неё порозовели. Потом она закрыла глаза. – Это успокаивает, – сказала она. Он продолжал думать, какой бы стала их жизнь, если бы они узнали Уклад изнутри. Если бы увидели то же, что увидел он? Но сжав сурово губы, Артемий мотнул головой и отогнал эту мысль. Теперь ему было проще это сделать, ведь он не встретил осуждения. Но… даже если бы его осудили, он бы всё равно не изменил своему выбору. Артемий поднял глаза. Ноткин замер, с тревогой глядя на него. И было слышно, как бьётся с горечью и волнением его горячее сердце. Ах… Артист передавал это очень точно. Это тоже было чудо. То, что ощущалось стопами и лодыжками. Это бы ввергло в шок кого угодно, разве Артемий так привык к чудесам? Вернее, не отвык за шесть лет вдали от дома, Но были дни, когда он и правда ставил под сомнение существование чудесного, когда он излишне критиковал себя, примеряя мерки других далёких городов и совсем в них не вписываясь. Ноткин продолжал смотреть, всё внимательнее, ещё пронзительнее. И Артемий улыбнулся, открывая его взгляду всё, что было внутри и самое главное – нежное трепещущее чувство. Ноткин часто заморгал, а затем улыбнулся. Артист продолжал мурлыкать, потираясь головой о Артемьевы ноги. Воздух наполнился голосами. Смех и окрики не утихали, несмотря на жару, а только приближались к дому. Вернулась вприпрыжку Мишка, вваливаясь в дом и немедленно садясь за кухонный стол. Артемий едва успел напомнить ей помыть руки. После она с аппетитом ела горячие котлеты, с полным ртом рассказывала о том, что им в руки дали книгу, с короткой сразу всё-всё стало интереснее. Ну просто всё! И как им раньше её не давали? Из этой книги она узнала о том, что ещё дальше на севере живут белые медведи, на юге огромные птицы с длинными и сильными ногами, но летать-то они не умеют. Артемий смотрел на дочку во все глаза. Он что, ни разу не говорил ей о других медведях и страусах? И о многом другом… о китах или… что ещё могло поразить ребёнка? Спичка заглянул, и стало понятно, почему он на какое-то время затих: чёлка и волосы у висков были влажные, он казался освежившимся и даже переоделся. Услышал, должно быть, голосок Ласки. Вот и пригласил её наверх, посмотреть операционную, которую он пока не убирал, та пошла за ним, и Артемий увидел, как они взялись за руки. Мишка увидела обрезки мяса и попросила Ноткина дать их собакам, которые всё ещё преданно ждали на улице и сейчас играли с детьми. Артемий встал и выглянул в окно. И правда… дети заполнили дворик, качались на качелях и сидели у песочницы, угощая друг друга конфетами. Ноткин колебался, но пошёл. Двери оставил открытыми и напоследок взглянул хмуро на Викторию. Впрочем… это не помешало ей тихонько подойти и прислониться к Бураху. В её голосе слышалась улыбка. – Он нескоро перестанет так себя вести. Иногда он особенно упрям… особенно если дело касалось тех, кто ему дорог. – Всё потому, что он считает себя виноватым… ему от этого больно, – ответил Артемий тихо. Сердце сжалось в печали и нежности, он наблюдал за Ноткиным из окна. – Я тоже… чувствую себя виноватой. И за то, что было тогда, помнишь? – она затихла, а он силился вспомнить, хмурился… не понимал, про что она. Капелла вздохнула. – У тебя сердце хорошее. Незлопамятное. Я ведь увела всех тогда на лестницы Многогранника. Их всех. Еле уговорила… особенно его. Мы видели, что ты приходил, но уже не могли спуститься… наверное, он и этого мне не простил. Артемий усмехнулся бы, если бы не вспомнил, как видел Ноткина наверху, держащего руки на груди, он был ближе всех своих товарищей-двоедушников к ступеням вниз. И тогда… он изо всех сил старался не опускать глаз. Не потому ли, что мог передумать и спуститься к Артемию?.. – Тогда это было горько… но сейчас я уже не знаю, что думать. Всё случилось как случилось, нечего об этом говорить. – Есть о чём. Ты считаешь меня другом? – Ну… да, – растерянно сказал Артемий и услышал тихий смех. – Спасибо. Я тоже считаю тебя своим другом. Теперь это точно. – Ты говоришь… от том, когда мы на мысе?.. – Да. Мне казалось, так будет правильнее. Что если я так скажу, то тебе будет проще махнуть на нас рукой. Мне правда казалось, что я смогу всех защитить… а защитил нас по итогу только ты, – она вздохнула и заговорила торопливее, пока было время, пока можно было делиться мыслями в относительном уединении. – Теперь всё немного не так, как было тогда. Мы не были тебе детьми, я об этом говорила, потому что мы должны были стать твоими соратниками. Соратники – это значит, что каждый достаточно силён, чтобы помочь другому. Но вот они… Они – твои дети. Нежные и тёплые. И прибегут к тебе, если у них случится несчастье. Маленькое ли, большое ли… Она указывала за окно, на резвящихся детей. А потом с ещё одним вздохом отстранилась, и вовремя, потому что Ноткин обернулся и в два больших шага преодолел ступени. Он и Капелла столкнулись на пороге. Постояли с секунду, потом прошли мимо друг друга. Капелла оказалась среди детей, а Ноткин, закрыв дверь, в темноте и относительной прохладе дома. Он не сводил с Бураха глаз, но ничего не говорил. В нём ещё не утихло волнение. Артемий протянул у нему руки. – Пойдём сами поедим, – он только предложил. Ноткин отлепился от двери, сглотнул и схватился за него. – Пошли. Она ведь говорила с тобой о прошлом? Всё ей неймётся… – Это нужно, чтобы прошлое и правда осталось позади, – примирительный тон помог Ноткину расслабиться. – Да, я вроде как понимаю. Но ты должен отдохнуть от всего этого… – Мы должны отдохнуть. – Да, мы. И не думать об этом пока, хотя бы ещё день. А то уже столько передумали. Фарша осталось много. Ноткин подошёл к оставленной сковороде, смотрел на неё, будто не мог вспомнить для чего она предназначалась. Какие мысли занимали его в этот момент? Неужели он был самым неподготовленным к такому разговору? – Ноткин? – позвал Артемий, подождал, пока тот, моргнув, не обернётся к нему. – Как там дела на улице? Хотелось вернуть его из прошлого в их изменившийся и тем не менее светлый и тёплый мир. Сюда. И Ноткин понемногу выныривал из задумчивости. – А, малышня. Ну, радуются, что им делать. Энциклопедию обсуждают. Говорят, это почти что сказка. Артемий заново поставил кипятиться воду, проверил огонь в печи. – Сказка? Со страусами и белыми медведями? Ноткин улыбнулся. – Почти. Для них они такие необыкновенные, что как будто даже говорящие. – Три медведя, только белых… три медведя же говорили? – вздохнул Артемий и переместил сковороду прямо над нагретой огнём плитой. Вспоминал о сказках, услышанных от кого-то во время учёбы. Да, совсем другими сказками развлекали младших братьев и сестёр бывшие одногруппники… – Интересно, знает ли Мишка про панд? Ноткин снова задумчиво стоял, только слегка пожал плечами, смотрел за тем, как Артемий управлялся с посудой, как отходил помыть руки и зачерпнул ложкой фарш, чтобы на ладони сформировать котлету. – Помоешь руки? – мягко напомнил Артемий ему. Атаман как будто очнулся, тоже вымыл руки после мяса и обрезков, отданных четвероногим. Вытерся насухо, и оглядел стол. За это время Артемий занял всю сковороду, тоже вновь вымыл руки, чтобы открыть пару банок с овощами, уже потянулся к полкам, но задумался не сварить ли им к вечеру риса? Ноткин собирал кружки гостей со стола, затем повернулся к чистой посуде и, забывшись, спросил: – Я могу взять этот?.. – потянулся было к стакану и замер, осознав, что ему не нужно спрашивать, только брать и пользоваться. Ведь это его дом. Всё тут принадлежало ему. Было видно, как он обеспокоился и попытался придумать, что бы такое сказать, чтобы сгладить вырвавшийся неловкий вопрос, но Артемий уже надвинулся на него, уперев руки в бока. Свёл брови, смотрел, прищурив глаза, но губы выдавали его – он улыбался. – Кто пил из моей чашки? Кто ел из моей тарелки? – и начал надвигаться к удивленному атаману. – Кто сидел на моём стуле? Неужели… мой Ноткин? И при этих слова рассмеялся, схватил его и, играючи посадил на край тумбы, крепко держа в своих руках. Ему хотелось увлечь Ноткина за собой, погрузить в это ощущение лёгкости и непринуждённости, хотелось, чтобы он не винил себя и оставил прошлое прошлому. Потому что у них было будущее. Ноткин смотрел во все глаза и приоткрыл губы в немом удивлении, но его щёки уже пылали алым. Мгновение – и руки атамана крепко обняли за шею, он сам подался вперёд, грудью прижимаясь к груди Артемий. Губы снова сладостно обожгло. Казалось, в руках горел огонь, а языки пламени охватывали всё тело. Это было так пылко и страстно, так стремительно, что на этот раз слова растерял сам Артемий, но он не мог не ответить, не мог не отдаться этой сладости до самой последней своей мысли, до самого последнего чувства. – Обожаю, когда ты смеёшься, – горячо шепнул Ноткин. Дыхание его было сбившимся и дрожало на губах, обещая большее. Глаза у него были шальные, блестящие. Артемий чувствовал, как Ноткин сжал колени, поймав его, снова притянул ближе. И всё окружающее померкло перед жаром его сердца, перед его сильным и частым биением, перед новым прикосновением, от которого дыхание замерло в груди. Мгновение длилось, длилось… пока они, объятые восторгом, не замечали ничего вокруг. Этим невозможно было пресытиться. Когда же вниз спустились Ласка и Спичка, весело переговариваясь, на кухне только-только возобновилась готовка. Чайник пришлось ставить заново, из него выкипела почти вся вода. Что Ноткин, что Артемий оживлённо работали сообща, иногда как будто обмениваясь через взгляды посланиями. Щёки обоих налились румянцем, поблескивающие губы алели. Едва ли это так бросалось в глаза ученику врача и его невесте, даже пришедшей Мишке, утомлённой играми. Единственное, что она видела и чему радовалось её сердечко: что все улыбчивы и веселы, что в их обществе было тепло и спокойно. И ничто не могло омрачить её счастье. В порывах любви и благодарности она прислонялась то к Ноткину, то к Артемию и смотрела вверх, встречая веселье во взгляде и родительское тепло. Время близилось к вечеру. Обед и послеобеденная лень больше не отяжеляли тело, становилось немного прохладнее, тени удлинились и лежали на земле недвижимые: ветра не было. Артемий вдохнул глубоко, предчувствие защекотало у ключиц и в кончиках пальцев… не начнётся ли дождь? Не ночью. Утро будет ветреным, привлечёт к городу тяжёлые низкие тучи. Да, быть дождю. Дети снова высыпали на улицы и в их двор, но теперь активные игры сменились спокойными. Мишка выпросила плед, его Артемий и Ноткин постелили поверх плотных продолговатых картонок, которыми обычно были изнутри обложены ящики с ампулами для защиты стекла. Кто-то из детей постарше принёс с особой торжественностью ту самую энциклопедию, что так восхитила детей. Артемий сидел рядом, вынес из кухни стул. Смотрел, как дети, кому восемь, кому десять, жались на пледе, только бы быть ближе к книге, к цветным иллюстрациям на плотных страницах. А когда поднимал взгляд, то видел у забора Ноткина. К нему пришли поговорить, кто-то из их компании достал пачку сигарет, но атаман так взглянул на него… Артемий улыбался: он не видел его глаз, только поворот головы, но мог представить, это грозное выражение, заставившее приятеля убрать мятую пачку обратно в карман штанов. Говорили негромко, за голосами детей ни словечка не получалось разобрать. Но сердцу было достаточно и того, что Ноткин оборачивался, хоть и на доли секунд, но часто, смотрел на него и тогда его лицо озарялось улыбкой… В жизни Артемий не видел ничего прекраснее. Под рёбрами рождались волны дрожащего тепла, они катились ниже, к ногам. Пока ещё лёгкие, пока ещё только предвкушение, но хотелось прислушиваться к каждому изменению в теле, понимать себя и понимать его. Вспоминать, как ладони Ноткина провели по шее и вниз, к груди, как подрагивал его пальцы… Артемий прикрыл глаза. Он не хотел слишком спешить. – … как на игрушку похож! – Всё тебе игрушка. Это обезьяна такая. – Да он больше на кота похож, только лапки как ручки. Голоса детей отвлекали, Артемий взглянул на них и вдруг вспомнил, как в этом же дворике играл со Стахом, Форелькой и Грифом. А отец… он поглядывал на них из окон, а иногда выходил на крыльцо. Усмехался по-доброму. Так отчётливо это всплыло в памяти… Артемий даже обернулся, как будто мог почувствовать его взгляд. Но крыльцо было пустым.