Порченная

      Вы когда-нибудь осознавали откуда мы впервые узнаем о смерти? Это может быть фильм, мультик, похороны близкого или дальнего родственника или же, что самое отвратное, условная тетя Зина, уже порядком выпившая, прижимающаяся к тебе потной подмышкой, говорит пьянью о смерти, шепчется как гнусная скотина и от ее перегара и слов совсем рядом мелькают неистово наполненные ужасом и осознанием глаза ребенка. В общем, смерть приходит и заявляет о себе, когда мы ее вовсе не ждем, это ее закон, это устав всех мрачных жнецов: внезапность.       В семь лет я похоронила своего кота Барсика. В хрупких едва-ли сжимающихся маленьких ручках ощущался запах смерти, он был невыносим и тогда еще не понятен. Самое первое, что накатывает это надежда: "Вот котик немного поспит, а завтра уже проснётся" — локомотив сломанной веры. Затем идут слезы, папа достает коробку из под маминой обуви и куда-то в грязный и ненужный пакет пакует нужного когда-то мертвого кота. Мужские руки плотно заворачивают труп в пакет и папа уносит кота в рядом обосновавшийся лесопарк, скрипит лишь металлическая входная дверь и льются водопадом детские слезы.       Больше я Барсика не видела, даже не осознавая того, что каждый раз гуляя в лесопарке, ступала по его могиле, а затем пьяный папуля, когда мне было уже двенадцать лет, поведал жуткую тайну. Спустя еще около четырех лет, смерть сама заявилась и напомнила о себе в лице рака, уже, блять, во второй раз.       Слава тоже умер у меня на глазах. Вы это осознаете? Человек был жив и вот искорка жизни мелькнет за секунду перед тобой. Я вот до сих пор этого не осознаю, даже спустя много лет, мой милый Слава, я никогда о тебе не забуду, и если я вернусь в свой родной мир, то я возведу в честь тебя могилу, только нужно придумать, что сказать твоей мамаше, и главное, надеюсь, твоя могила не будет в лесопарке и не будет без надгробия.       Я ненавижу смерть.       На языке чувствуется комок грязи, на зубах скребутся крупицы песка, плечо ноет и ноет до безумства, сквозь сочившуюся кровью дыру, будто залили свинец, потому что очень тяжело встать, даже мало-мальски опереться на локти кажется нереальным. Мне вообще нужно вставать? Я не хочу, все родные умерли, знакомые, а папа... Я думаю он меня поймет, должен, ведь я заслужила отправиться уже на покой. Слезы текут в горло, тошнота накалывает, все нервы и боль смешиваются с кровью и червивой грязью. Неужели смерть придет за мной вот так? Я лежу лицом в грязи, не могу даже взглянуть на чертовое небо. Где ваша совесть дерьмовый Бог? Ты вообще хоть капельку дал мне своего чудотворного благословения? Нет? Вот уж низкий поклон тебе. Да я практически всю жизнь на одном волоске и балансирую, в объятиях с гребанным пюре, уколами и химиотерапией! Пусть я буду гореть в аду, и пусть! По крайней мере я уже знаю как там живётся...       — Уйди! Отойди тварь... — крики, крики, крики.       «Захлебнитесь все».       Меня что-то касается, такое теплое, вязкое и до чертей знакомое. К носу добегает метал и осознание бьет ножом в сердце — кровь. Я в потоке мыслей и ноющей боли даже и не открывала глаза, не обращалась к телу, чтобы понять, что труп Славы все еще придавливает меня к луже. Страх, омерзение, ужас — вонзились иголкой куда-то в затылок. С горла начали выплывать хрипы и едва-ли слышные стоны жующей изнутри меня боли. Кровь заливает лицо и попадает в уши, кажется, в ушной раковине кто-то копошиться. Тело трясет в немом упадке, слезы снежинками холодно застыли от оцепеневшего меня кошмара наяву.       «Боже, о мой Господь, я не верю в это... Я так не хочу в это верить...»       — Я очень хочу домой.       В безумном вихре, хаос вокруг живого и мертвеца, что на нем, залитые венцом веки вот-вот закроются и скорее всего никогда не откроют штору из ресниц и не узрят теплый луч солнца, красивый вид лимонных пирожных, маминой улыбки на фотографии, схожей на мою, где женщина стоит возле милиции, где задержали ее дочь по малолетке.       «Пусть это будет кошмаром перед смертью в реальном мире… Даже тут Господь не смог подарить мне тот сон, что смог бы сделать меня хоть на капельку, но счастливее».       В желтой плитке остались следы белизны от некогда отличной новой заводской, но всё имеет срок жизни, где срубают уже давно иссекшее и засохшее деревце, волонтеры потом посадят новый росток, где умирает старик, родиться грудничок — ну знаете базовые рассуждение, но очень важные. В этой больнице, на подоконниках которой растет алое, много рожениц и много злобных врачей, в особенности акушерок. Это от того, что опыт многолетний рвет карманы белых халатов, ну и как же без дешманского коньяку и коробки конфет рожков делающих акушерок куда добрее и намного покладистее, так все делают, у кого деньги резиновые, зарплаты у многих маленькие, а жены то одни.       Оксана Сергеевна решила остановить свой выбор здесь, ткнув пальчиком в ближайший роддом в районе, муж такое решение принял и поддержал, потом на свет в родовых смесях и криках матери произвелась Соломия, но имя дали гораздо позднее, вычитав в новом выпуске газеты.       — Вот мы и встретились, — женщина выдавила измученную улыбку, глядя на синеватого ребенка, что у груди, затем бурное шевеление бровей и истошный крик младенца на всю палату.       В лесу возвышался огромный особняк: серый, мрачный, темного окраса с малой проседью светлых пятен, но с очевидно величественными ставнями, колоннами и гробовой тишиной наравне с бушующим ветром, колышущим сухие ветки.       Но внутри напротив, словно исчезли все прядущие собранные одним гаком стереотипы — достаточно освещенное пространство, белые обои и легкий интерьерный вкус, накшталт классического поместья, словно никто не хотел уделять хоть толику внимания и времени на формирование и прививания дому вкуса, он был простым и в тоже время изящен, кроме, пожалуй, некоторых помещений и неких других условностей.       Иллуми был этой условностью, чумой и опухолью, что разносилась пламенем, куда бы он не пришел, что и было присуще всему его злополучному семейству. Иллуми двадцать и он старший сын Золдиков, но не наследник. Иллуми недавно двадцать и он мировой киллер, убийца незнающий никакой пощады.       Иллуми 10 лет, когда он стоит напротив стакана с водой и листиком плавающим внутри, отец смотрит из далека, матушка прижимает веер к губам, нервно кусая губы, они взглядом остро укалывают, еще не впиваются, выжидают. У мальчика лицо бледнее обычного, крупинки пота на лице и никаких эмоций, так научили и привили еще с 5 лет, вот-вот результат, аура прошибает тело и, наконец-то, отец смотрит на него и что-то говорит, но Иллуми это не нравится, ведь чувство внутри очень бьется об стенки желудочка.       — Как я и думал. — Холод прошибает до костей.       Огромный, мускулистый мужчина с белой пушистой гривой, одним лишь видом кричащий о том, кто он: глава семейства, ремесла и отец, но вот последнее слово незначительное, его и вовсе никто не упоминает, ведь перед глазами Иллуми отец разворачивается спиной и уходит, мама что-то кричит ему в след, но мальчик уже тогда знал, что к чему.       Он не наследник.       Манипуляторы не нужны семье Золдик, они не наследуют. Иллуми было все равно, плевать на то, что первенец не оправдал надежд, его готовили к этой участи с самого рождения, семья любит его, он знал, но любит совсем иначе, чем другие семьи. Но несмотря на предыдущие события, у каждого члена семьи есть свои обязанности, задатки и способности. Иллуми учили стоять только за семью, учить младших, убивать по контракту и бежать, если кто-то опаснее его, правда, Иллуми не встречал еще никого, кто был смертоноснее, чем его собственный отец.       Так и пошла чередом кровавая карьера.       Контракт за контрактом, кровь лилась ниагарским водопадом, он тонул в ее багряных реках и был этому даже рад, ведь убийство это работа, семья рада, братья живо интересуются о способах убить и не быть убитым, Иллуми ласково их гладит по голове и детально, как он запомнил, рассказывает все: от хруста костей, сколько его ударов нужно, чтобы пробить череп, как за секунду порезать сухожилие и вены, вырвать сердце, вспороть живот, заметать следы и так далее. Была схожесть его семьи с другими: первенец подает пример, и Иллуми подавал, рад быть наставником для кого-то, делиться и ощущать в себе потребность.       Возле него сидит Миллуки, он вертит нож, им тогда было мало лет, и его младший брат в темноте ночи решает спросить:       — Старший брат, расскажи о самом не запланированном убийстве.       Иллуми молчит, а затем в бликах желторотой лампы мигают больные глаза, на них закорючки и, кажется, старший брат не здесь, ведь взгляд затягивает туман разложенных по полочкам мыслей и воспоминаний, Миллуки щуриться, слегка моргает и преданно ждет.       — Ты что забыл? Убийства всегда должны быть планированные, иначе это не понравится нашему отцу, — Иллуми улыбается, но приторно, не на всю катушку, словно невидимым мелом прочеркивает некую грань над этой темой.       А затем отец вызывает к себе, для первенца это всегда участь, пытка похлеще тех, что испытывали на нем дед и мать, но Иллуми тотчас же идет в сторону кабинета отца, он беспристрастен снаружи и кремень внутри, а за кремнем и бетоном у него, как и у всех, сердце качающее кровь и оно почему-то неистово болит и горит, каждый раз, когда он думает о семье.       В кабинете запах собачатины, темень и посередине огромное мягкое кресло, на котором собственно и расположился его отец, а рядом с ним здоровая по объему собака, что при виде Иллуми начинает рычать, благодаря чему отец поднимает на него тяжелый взгляд.       — Сын, — и от этого слова у Иллуми уже все дрожит и слегка дёргается бровь, что не мог не заметить глава семьи. — Я прекрасно уведомлен, что все это время те контракты, что ты получал были направлены на устранение, слежку и не более того, но теперь объявилось весьма ценное предложение. — Сереброволосый мужчина слегка хмыкнул, словно не верит, что скажет дальше: — Теперь ты должен направиться в старые руины, там тебя будут ждать археологи, не всех из них хантеры, но там тебя будут ждать более интересные экземпляры.       — Я вас понял, отец.       Старший брат молчит, не перечит, но он явно в недоумении, ведь то, чем он занимался обычно, то, чему его учили, прививали с детства уже не было надобно главе семейства?       — Выполняй пункты контракта, но у меня есть и другое, особое дело для тебя, — Сильва протягивает руку с папкой сыну, смотрит, ждет, что-то обдумывает, будто взвешивает, как бы грамотно оценивая рентабельность, а его сын впору к отцу, яблоня от яблони, в тоже время оценивает отца.       Особые поручения Золдиков это как выгода в тех же предпринимательских семьях, но если во втором обычно нужно увеличить деньги, то для Иллуми — добыть сведения и навыки в разных областях боя.       — Добудь мне один экземпляр, — мужчина пристально смотрит, — живым.       Привычный холод прошибает все кости, от вспышки в глазах до стального позвоночника. Но жить с этим или почувствовать в первый раз слишком разные вещи, Иллуми греется в отцовской ауре, когда другие умирают, чувствуя ее шлейф.       — Да, отец.       Иллуми разворачивается и уходит, а в спину бьет усиленное рычание собаки, что ложиться привычным бальзамом на уши, ведь иных звуков убийца не желал испытывать, лучше когда это лишь старое и заученное мозгом, чем что-то новое и опасное.       Руины — территория жаркая, сухая и удушливая, воздух спертый, а вокруг камни, метал и пластик, когда-то здесь жили люди, теперь живут исследователи, тут часто находят артефакты, как и положено в руинах, словно по госту и пахнет здесь иначе: толи смертью, толи жизнью.       Иллуми читал папку, наизусть запомнил имена и назначение, помещения и персональные задачи, а так же цель его пребывание здесь: охранять. Чуждое, недалекое ему слово, это как нести сквозь лаву стекло и оперировать бумажным ножом — бессмысленно. Но ведь отец просил украсть экземпляр, еще и живым, до этого были бумаги и части тел. Забавная игра: оторви палец и принеси клиенту, чтобы уж точно подтвердить ДНК.       — Они скоро будут, вертолет уже в пути, — седой мужчина с черной кепкой, вытирая пот рукой, говорит взволнованно и от чего-то в неком ожидании.       — Брик, это они, древние носители.       Молодой паренек возбужденно кивает и что-то быстренько листает в руках.       — Их всего семь? — уточняет он.       Старик задумчиво проводил рукой по усам, морщась, когда на пальцах обнаружились крупицы песка, что был тут в изобилии.       — С того места, — сжато и как-то неуверенно протягивает мужчина, — да, ровно семь носителей. Ученные все в исследованиях о возможных путях их прибытия, но, Брик, ты и сам не тупой, понимаешь дело это засекреченно и туманно, кто нам обычным археологам правду будет говорить.       — Это точно. — Кивнул парень.       — Ладно хватит бубнить, за работу.       Иллуми действительно понимает, что он будет охранять нечто ценное и по всей видимости хрупкое и до нельзя непонятное существо, тварь, что взялась, как будто с воздуха. И когда он востро видит вживую на посадочной площадке этих существ, он привычно готовиться убить и не быть убитым, но тотчас же хмыкает, ведь надо «живым», и в голове сразу делает пометку, что можно и покалеченным, если задача будет усложняться по мере защиты и плана. Отец ведь предупреждал про снующихся здесь хантеров, значит будет не все так просто, как было обычно всегда.       Парень и девушка, выглядели вполне как человеческий вид, в них не было даже мизинца ауры Иллуми и сердце билось гулко, как и у всех. В белых одеяниях, синяках и вялой походке виднелось сопротивление, а в упитанных фигурах, не худощавых был уход, так же как и в проколотых венах, когда парень поднимал руку, чтобы отодвинуть ошейник. Глаза вцепились в фигуру парня, что явно был недоволен всей сложившейся с ним ситуацией.       «Мужскую особь легче забрать, они сильнее и даже, если будет удар, то сможет выжить».       Иллуми решал и думал как убийца, это было свойственно принимать решения быстро, но вдумчиво, лишь нужен был взгляд и хороший опыт, что как раз имелось в достатке у Золдика. Он цепко оценивал тело, сухожилия, реакцию. Взгляд убийцы был то издалека, то Иллуми уже вплотную подходил к экземпляру. И он действительно не понимал, как и почему такие хрупкие существа, что сейчас дрожат от его взгляда, цепко и крепко цепляющиеся друг за друга, решили появиться в его мире?       И его непонимание еще больше укреплялось, когда последовав за вертолетом, оказавшись рядом с так называемым бункером, чтобы еще больше вобрать информации, он увидел два тела, и дорожку вбитых в землю игральных карт.       — Какая жалось, — словно колокольчик зазвенел где-то в ушах, неприятно и гулко. — Эти охранники слишком слабы, чтобы охранять этих носителей, правда ведь Иллуми?       Взгляд пронзает приторный образ розовых волос и наряд тупой мечты барахольщика, психопата, что прямо сейчас плотоядно слизывает кровь с карты и сетует на слабость жертв, как будто этот псих не лев, что готов лишь властвовать и убивать зебр. Натуральный клоун, ведь бледные краски, что граничат с розовыми и голубыми тенями подчеркивают расплывчатое безумие в желтых узких глазах.       — Хисока, я же просил оставить хотя бы одну тварь, а взамен ты был волен убить хоть всю живность бункера, — Иллуми разводит руками и мысленно считает ножи в кофте, в обуви и прочих местах, пока счет его не доходит до тридцати и Хисока его неприлично не перебивает, смех журчит хаотичными волнами и иглой пробивает поток раздражения, что до этого долго и тленно был усидчив и редок. Но ведь Иллуми нужно живым и дееспособным, не труп, не мизинец, это ведь поручение отца.       Хисока прекращает смеяться, когда чует темную и больную ауру рядом стоящего перед ним убийцы, его собственная рвано дёргается и хочет вырваться, по венам течет неистовое желание драться, а возбуждение накалывает с каждой секундой, тело яро требует жары чужого, вывихнутых рук и чашечек, метал на губах, а не в носу и жгучих эмоций от холодной статуи Золдика. Клоун облизывает смачно губы и улыбка, как щель готова была вот-вот раздвинуться, но Хисока себя тотчас прерывает, нельзя, еще рано, фрукт должен еще поспеть, это отчаяние ему не подходит, потому розоволосый говорит следующее:       — Не злись, а то я захочу тебя истерзать и убить, девчонка то еще дышит, вот счастье, не так ли?       Хисока указывает пальцем на труп и стоны под ним, затем карикатурно проводит пальцем по щеке, как бы изображая слезу и жалость, но вот улыбка у этого мужчины совсем не грустная, а издевательски забавная.       Иллуми следует за указательным пальцем и приседает на корточки, убирает тело и пальцем смазывает густую кровь с вялых глазенок человекоподобного существа, тихо присматривается и как только четко видит вздымающую грудь, взглядом идет дальше и видит уже плохо замотанную сквозную рану на плече.       Веселый смешок сзади.       — Легче выкинуть игрушку, чем чинить, но ведь ты и сам это знаешь, — Хисока ставить руки по бокам и отчего то улыбается, темная и до чего лихая тень засела над его ухмылкой.       Иллуми молчит и лишь жалобный стон от колющей боли существа приводит моментально в сознание, рассеивая дымку в глазах и вызывая раздражение.       — Хрупкость.       Хисока хмыкает и разворачиваясь, уходит, махая рукой, приговаривая в пол оборота головы, что Иллуми и он должны непременно еще раз встретиться и это встреча вполне может быть убийственно веселой.