Порченная

Мама, я нахожу наше совместное фото, а дальше я скучаю скучаю скучаю скучаю скучаю скучаю скучаю скучаю скучаю скучаю.       В горле пересохло, завяло чем-то гнилым и горьким. Тело ноет, в мыслях — безумие, просто мерзкий шум в ушах и полное непонимание: где я, чёрт возьми, нахожусь?       Я пытаюсь приподняться на локтях, но тотчас же чувствую невыносимую боль и со стоном откидываюсь обратно. А лучше взять да и вовсе откинуться. В этот момент наконец-то ощущаю голые ноги и отсутствие топа, прикрывавшего грудь. Белая сорочка ниже колен висит, словно на огородном пугале, но это меня волнует меньше. Куда больше беспокоит другое:       «Цепи», — мелькает в вихре дум истерички.       Звон и звон.       Цепи давят на бошку, делают меня еще больнее, чем прежде. Да и еще на тебе: кожа раздражена под холодным металом, свербит, так и манит поджечь ее замызганной зажигалкой семейного пользования. И тут усталость накатывает волнами угрюмого моря. Отчаяние шаг за шагом заполняет каждую клеточку дерьмового сознания и хотелось бы верить, что это не то, чем кажется.       — Очнулась.       Но это мне не кажется.       Иллуми стоит возле двери, легенько, едва прислоняясь к ней спиной. Весь его вид никакущий, нейтральный и амебный. Мне от него тошно, да и вообще, от всего тошнит. Поэтому решаю выдержать столько минут молчаний, сколько до этого момента и представить себе не могла.       — Тебя вымыли, перевязали раны и переодели, — он говорил бесцветно; мимика — камень, глаза — сухие. Затем Иллуми на долю секунды замолчал, чтобы отлипнуть от двери и приоткрыть её. Уже перешагивая порог, добавил: — Дворецкие позже принесут еды и воды. Будь готова.       И в миг след его равнодушных слов испарился, не оставив даже шлейфа как от сладких приторных духов.       Я снова прохрипела что-то грубое и снова что-то невнятное. Грудь, особенно легкие, горели жутко, будто разом скурила две пачки сигарет. Конечно, я не пробовала, но, думаю, по ощущениям так же хреново.       Глаза едва-ли впиваются в потолок — лепнина, позолоченная люстра, затемненный свет. Ну и нравы у здешнего местного разлива «дизайнера». Ага, как же, прям-таки дизайнера. Я медленно рассматриваю каждый хрусталь на лампе, каждую закорючку на плотно сомкнутых темных шторах, подолы которых сворачиваются в клубок у подножья окон, настолько они длинные.       Затем быстрый стук в дверь, кто-то зашел, око бегло следует за белой перчаткой, держащей поднос с чем-то съестным и чем-то питьевым в сочетание с безразличием, что яро кричит о правилах семьи Золдик.       Женщина-дворецкий шаг за шагом идет ко мне, да так еще выверено, будто в голове отсчитывает сантиметры от двери до кровати. Глухой стук. Предполагаю, что она четко и легко положила поднос на тумбочку. Предполагаю, потому что в процессе взгляд оторвался от нее и уткнулся привычно в потолок, вновь рассматривая закорючки.       «Это не похоже не больницу», — мелькнула шальная мысль, когда всплыла картинка осыпавшейся штукатурки в палате.       — Прошу простите за неудобства, — начал линейно голосок сбоку, — но господь приказал накормить вас, так как на данный момент вы не можете сделать это самостоятельно.       — Очевидно, — булькнула я весело, направляя юркий взгляд уже на нее.       Весело — означает, что тухло и остатки моего юмора были давно уже захоронены вместе с Барсиком.       — Ну что ж вы сидите? Приступайте, — я охотно кивнула на поднос, было бы славно рукой, но обстоятельства мешают.       Женщина, не проронив ответного словца, взяла ложку и набрала ею суп, перед этим помогла приподнять подушку, чтобы и мне и ей более облегчить процесс кормёжки, ну уж насколько это возможно. По всей видимости, именно так чувствуют себя пенсионеры, когда их кормят: никак.       В суматохе дум, мозг решил и вовсе перестать фиксировать события на фоне, не посчитав нужным как либо оценивать происходящее, хоть где-то мы были с ним солидарны на сто процентов. Посему уже дальнейшие действия были клиповыми, каждый момент воспоминания длился не более секунды, за исключением, правда, одного.       Вот женщина ушла, вот дверь захлопнулась, свет выключили через пару часов, видимо, вечер, поздно, сон дренаж. Мне не спиться, я думаю думаю думаю и думаю, а затем плачу. Тихонько украдкой, чтобы никто не услышал, слезы замызгивают наволочку подушки, создавая мокрое пятно, которого было неприятно касаться. Я верчусь на кровати глистом, то на боку, то на спине.       Меня что-то грызет, не могу спать, веки болят и все болит. Кажется, это от непривычки, ведь до этого дня я прожила под камерами два года и мог быть полный месяц, мне чуждо понимать, что за мной совершенно никто не наблюдает, мне хочется так думать. Если судить по правде, то камеры тут есть, но скрытые. Интересно почему? В Бункере никто не стеснялся.       Поэтому продолжаю реветь, знаете иногда так нужно, даже необходимо.       Люди бояться слез, ведь это для них слабость, да и сами мы, люди, самая гадкая слабость. Славка был моей удушающей слабостью, отравой и лекарством от глуши и безумства бункера, он стал причиной моих нынешних слез.       На утро у меня опухшее лицо и красные глаза, подушка слюнявая, а со рта воняет утренним гноем, как и положено. Руки еще больше жжет, чем вчера, они думают, что я какой-то там ебанный супермен? Я не могу регенерировать, только писаться кипятком, когда мне дают морфий.       Кстати про туалет, приперло знатно, как бы выразиться по культурнее, ну чтобы не обосраться, все мы люди же со своими потребностями. Они, конечно, молодцы, заковали, умные, тогда теперь пусть сами справляются с этими последствиями.       Но мои каламбуры не реализовали, ведь пришла там самая женщина, что кормила меня вчера, она вновь принесла поднос с едой и водой. И это все, конечно, славно но…       — Мадам, извините, но мне нужно в туалет, — взглядом указываю на цепи и от собственной неловкости хочется убиться.       Она просто кивнула и достала из кармана белого передника ключ, открывая с левой руки замок, а затем с правой. Пока я протирала едва-ли здоровые на вид запястье, в голове крутились мысли: неужели освободиться было так просто все это время? А затем голова заболела и я вспомнила, что нахожусь в поместье Золдик, где все убийцы мирового класса, сами дворецкие ознакомлены с неном, а в лесу, который еще нужно пройти, бегут милые собачки, а все двери и утварь дома весит больше, чем моя масса, раз так в десять.       Действительно, ну я и идиотка. Цепи у них это походу ночная маска на лицо, так анекдот выходного дня.       Женщина помогала мне встать, вот так потихоньку голову поднять, а потом и туловище, каждый раз что-то да хрустело, ведь застоявшиеся кости никто не жалел, а затем был небольшой писк боли, рука быстро дотронулась до пульсирующего плеча, и в голову будто напихали ваты, вынув кусочки оставшегося мозга.       Был выстрел в плечо.       Глаза широко растянулись, руки затряслись, а кровавое пятно, что выступило на белых повязках марли не давало отвести больного взгляда.       Дворецкий заметила оцепенение и тут же протокольно произнесла:       — Рану зашили.       Я машинально кивнула, больше не задавая вопросов, быстро моргая, пытаясь согнать картинки того самого вечера.       После меня проводили в туалет, где я могла справить нужду и хоть как-то мало-мальски подмыться и промыть лицо со ртом. Только уже немногим позже, меня сводили в душ и выдали новый комплект одежды, а так же избавили от цепей. Зачем они были вообще нужны? Подобие семейной традиции или радушное гостеприимство? Не знаю.       Так прошла неделя, я медленно варилась в соку мыслей, пытаясь переварить доступные варианты возможного развития событий. Но так и не пришла к чему-то более адекватному, будто не находила к чему больше прицепиться, пока в один из дней, когда рана уже успела перестать кровоточить и покрылась подобием корочки, ко мне не зашла знакомая женщина-дворецкий, имя которой мне так и не довелось разузнать.       Она встала передо мной, оглядела холодным и педантичным взглядом и только затем промолвила жуткое:       — Молодой господин придёт к вам завтра.       С моих сухих губ выпало легкое и невольное «о», после чего зубы начали терзать верхнюю губу до мяса.       Я лежала, бездумно вглядываясь в фиолетовизну обоев, и то затем-то включала, то выключала тусклую, желторотую лампу, что отдавала неприятным светом на дубовую мебель, делая её ещё угрюмее, тяжелее, как будто вплавляя её в сумрак комнаты. И все же мне нравится этот цвет. Вспоминался бабушкин дом — там, в тепле, пахло тестом, знойным летом и теплыми руками, что делали самые вкусные пирожки.       Иногда я подходила к окну. Смотрела на вечерней хвойный лес, что, покачиваясь, шумел на ветру. Это была моя маленькая радость, единственная, пожалуй, что у меня пока имелась.       Часто я спала днем, потому что ночь душила мыслями. Но я справляюсь. Ради папы. Ради Славы.       Утром пришёл Иллуми Золдик.       Я сидела на краю кровати, медленно разглаживая пальцами беловатую ночнушку, стараясь не поднимать взгляда на него. Не хочу видеть, слышать и думать. Но надо. Мне необходимо ради выживания понять причину, почему я нахожусь здесь, все еще относительно здоровая и теплая.       — Отец хочет тебя видеть, — говор все так же беспристрастен и безвкусен. Нет эмоций, нет жестов, сплошная машина. Ты гребанная машина.       Он подходит ближе, и я слышу его гулкие шаги. Он намеренно это делает, хочет, чтобы я знала. Ведь тогда, в палатке, он был бесшумен, словно его и не существовало.       — Что… — начала я хрипло, голос рвется ниткой, — что вы хотите со мной сделать?       Он молчит.       — Я хочу услышать свой приговор. Без лишних слов и увиливаний. Пожалуйста! Вы будете, как они, меня исследовать, да? Будете пытать? Или просто продадите, как последнюю шлю…       — Достаточно. — Отрезал Иллуми. — Тебя велено просто привести к отцу в кабинет.       — Пока что, — добавляет он, делая еще шаг. Становясь ближе, еще ощутимее, фантомный запах метала витает тут, в комнате, впиваясь в ноздри.       И я не выдерживаю. Вскидываю подбородок, стискиваю до крови губы, вцепляюсь в него взглядом.       Глаза Иллуми в темноте, казались, практически черными, в них не отображались ни блики, ни зрачки, ни моя фигура. Я пытаюсь найти в них хоть толику человечности, жалости ко мне.       Ха! Дура. Тупее не найти. Какая нахуй жалость? Какая человечность? Он ведь сам даже не настоящий. Просто убийца, нарисованный автором, машинально двигающийся по сюжету. В нем заключены несколько функций. Ни в одной из них не прописана пощада.       Иллуми нужен этой истории.       А я — нет.       Я — опухоль. А опухоль удаляют.       Он хватает меня за руку, резко, до колкой боли, до синяков, рывком дергает вверх, срывая с кровати. От испуга я тут же вскрикнула, в душе коря себя за это, на глазах почти выступили предательские слезы, вызывая недоумение у Золдика.       «Ты же обещала себе быть сильной», — я кричу, бьюсь как бешеная в стенках разума с призывом помощи. Но некому помочь. Никто больше не придёт. Я, как и два года назад, попав в этот мир, одна.       И это… пиздец как страшно.       Он тащит меня к двери, распахивая ее, у меня расширяются глаза, в них застыли слезы, вперёд, вперёд! И я спотыкаюсь, падаю, ударяюсь об стенку, сжимаюсь губкой, закрываю голову руками, хватая ртом воздух, медленно сползаю по стене, будто трясущиеся локти могут меня хоть как-то защитить.       Я чувствую как его тень обволакивает меня, он стоит надо мной, а я дрожу позорно, словно маленькая девочка, которую отец лупит ремнем. По уголку губы стекает теплое, кровь, из-за прикушенного языка.       — Отец будет недоволен, — цыкает Иллуми, садясь на корточки. Его лицо теперь на уровне моего. — Мы и так порядком задержались.       Меня трясет от страха и от гнева. Даже сейчас эта ситуация его никак не волнует. Он абсолютно спокоен, собран, волнение об опоздании — напускное. Иллуми п-л-е-в-а-т-ь.       — Я-я могу сама пойти, не нужно бить, — заикаясь выдавливаю я, слегка опуская локти, сквозь зазор видя пустотные рыбьи глазенки.       Золдик смотрит прямо на меня и отвечает:       — Тогда иди.       Глотая слюну, я опускаю взгляд вниз, потихоньку поднимаюсь, все же следя за его ступнями, чтобы понять, куда двигаться. Золдик стоит ко мне спиной, я вслушиваюсь в звук шагов, понимая, что он начал идти прямо по коридору.       Он не оборачивается. Знает — я пойду.       Коридоры тянулись, словно витиеватые кишки огромного зверя, впитывая в себя шаги, искажая звуки. Высокие потолки терялись в полумраке, и оттуда, казалось, что-то наблюдало. Запах животного страха смешивался с медной тяжестью крови, въедаясь в ноздри, вызывая спазмы в животе. Здесь было холодно, но пот выступал на висках, потели ладони. Каждый шаг Иллуми отдавался гулким эхом, заставляя меня вздрагивать, словно не давая, намеренно лишая меня возможности утопать в собственных мыслях.       Я шла за ним, заставляя себя не отставать, но каждая клетка тела кричала, что нужно бежать. Спрятаться. Умолять о пощаде, но перед кем? Перед ним? Бессмысленно. Иллуми Золдик не видел во мне человека. Просто тварь. Бесполезный кусок плоти, который пока что интересен его отцу, но в любой момент может стать мусором.       — Если ты продолжишь так громко дышать, я заставлю задержать дыхание, — произнёс Иллуми ровным, почти ленивым голосом, в нем ощущалась жилка смертельного спокойствия.       Я тут же захлопнула рот, осознав, что действительно шумно глотаю воздух. Паника подбиралась ближе, сжимая горло. Пальцы спасительно сжались в кулак, вбивая ногти в ладони, оставляя следы полумесяцев на коже. Лишь бы успокоить скребущееся чувство в желудке.       Впереди показалась массивная дверь. Тёмное дерево с металлическими вставками, а ручки, вытянутые и изогнутые, напоминали когти зверя, готовые вцепиться в добычу. Иллуми, не сбавляя шага, протянул руку и легко толкнул её. Дверь отворилась с глухим скрипом, словно вдыхая меня в себя.       — Заходи, — сказал он, делая шаг в сторону, оставляя меня одну перед пустым дверным проёмом, откуда веяло ем-то чужеродным, тягучим, не имеющим формы, но ощутимым.       Сердце забилось в бешеном ритме.       Там, в тени, меня ждал он. Сильва Золдик.       Я сделала шаг. Затем ещё один.       Дверь за спиной с хлопком захлопывается, я дергано оборачиваюсь, успевая увидеть лишь кусок чернильных волос. Гулкий звук, как крышка гроба, что осел еще на пару секунд в ушах.       И только громкое рычание тут же возвращает меня в сознание. Я медленно перевожу взгляд и испуганно замираю. Огромная тварь, едва-ли полу собака. Сутулая, с рваными мышцами под кожей, с чёрными, пустотными, как бездонные колодцы багровой жижи, глазами. Она могла бы расколоть мой череп как семечки, видимо, это и было её питанием. Она не лает, не скалится — просто смотрит, будто решает, с чего начать трапезу. Её пасть чуть приоткрыта, и я замечаю клочья мяса, застрявшие между огромными зубами с размером моего локтя. Людское мясо. Боже, она ест людей.       Меня подкашивает, и я хватаюсь за дверной косяк, потому что ноги перестают держать. Желудок сводит судорогой, но я не смею издать ни звука. Краснота выступает под глазами, грудь сотрясается от бешеного дыхания. Я чувствую себя такой слабой, такой немощной букашкой, и это так до одури смешно. Одна команда — и меня нет в живых. Воздух застопорился в легких и глаза в миг с ужасом расширяются. Стою возле двери, что весит тонну, и не могу отвести взгляда от плотоядно мерзкой собачонки.       "Только не плачь! Не плачь!"       Огромный мужчина замечает мои потуги и отвечает по-статски холодно и непринужденно:       — Не бойся, девочка, подойди ближе. Без моего приказа в этом доме ничего не происходит.       Его голос низкий, тяжёлый, скребущий, словно дрель, что сверлит мозг. Я невольно слушаюсь, но это не шаг — это агония, хромая поступь жертвы, загнанной в угол.       — Давай без условностей, — продолжает он, когда я подхожу ближе. — Я сразу поясню ситуацию: я знаю, что ты и тебе подобные твари прибыли из другого мира. Я также знаю, какого древнего языка ты носитель.       Я глотаю вязкую слюну, но она будто не проходит. Сильва Золдик. Он огромный, как статуя, с мускулистыми руками, созданными для убийства. Его холодные, немигающие глаза смотрят сквозь меня, словно решают, какой части моего тела суждено стать бесполезной.       — Но меня твои способности не интересуют, — продолжает он, делая едва заметный жест рукой. — Мне от тебя нужно лишь одно: ты встретишься с Аллукой, моим младшим сыном. Детали тебе раскроет Иллуми. Ты с ним уже знакома.       Мужчина слегка поднимает уголки губ в веселье на последнем слове.       Ногти тотчас же впиваются в ладонь до кровавых царапин. Собака резко замирает, вытянувшись, ее губы подрагивают, и я, клянусь, что уловила звук, похожий на хруст рвущихся сухожилий. Она знает, что я истекаю кровью. Она чувствует это. Она ждёт команды. Я в ужасе отшатываюсь. Пот холодными нитями скатывается по спине. Сильва не двигается, но его присутствие как бездна, которая всасывает меня внутрь, лишая кислорода. Взгляд переноситься с собаки на него. Смотрю на мужчину едва ли живая и вменяемая. Вокруг него становится дурно, будто нас окружила тёмная завеса чего-то мерзкого и невыносимого. Я в ней повязла, как в болоте, не в силах выбраться и не в силах сдаться.       «Аллука Золдик. Я тебя помню. Ты — мерзкое существо, что может в один клик убить, если пожелаешь чего-то невыполнимого. Ты скручиваешь людей в мясную трубочку за их желания. И мне к нему идти? У меня нет здесь воли. Я просто рабыня, украденный товар с протухшей полки. Если откажусь — собака разорвёт меня. Если соглашусь — я всё равно умру. Медленно. Жестоко.»       Я мрачно усмехаюсь. У меня давно слетели тормоза, едет крыша, я стала настоящей сумасшедшей за эти два года. Стою в одном белом платье перед нарисованным киллером - не хватает только белых стен, а на языке разноцветных таблеток. Ну что ж, раз вы так хотите моей смерти, суки... то, пожалуйста! Только вот я постараюсь со всех, нахуй, сил успеть загадать своё предсмертное желание. Я вас всех убью, всех сволочей в этом грёбаном мире!       В мыслях адский коктейль. Безумие разливается по венам смешиваясь со страхом и человеческими рефлексами. Глаза Сильвы блестят в полумраке, наблюдая за каждым моим движением, выжидая, даже собака на долю секунды затихла, навострив уши.       Но я обязана ответить спокойно, мне жизненно необходимо, ответить спокойно, будто ничего не знаю. Как ни в чём не бывало. Потому что пока что я ещё жива. Я блять еще жива!       — Хорошо.       Сильва удовлетворённо, мрачно ухмыляется.